Струны

      После той ночи на балконе, когда Алфедов, сломленный и дрожащий, искал убежище от невидимого кошмара, жизнь Джаста вошла в новый, зловещий ритм. Его оружие не было инструментом для постоянной, беспрерывной пытки. Нет, это было бы слишком грубо, слишком очевидно. Джаст, как истинный программист, предпочитал элегантность и эффективность. Он стал безжалостным дирижером тишины и кошмара.       Включать то, что он называл «Сладкая Месть» на длительное время — действительно убивать человека морально и физически. За время изучения несколько раз попадались статьи и форумы, на которых люди делились пагубным влиянием таких частот на организм: паранойя, сумасшествие, рвота. Глухота. Хотя вариант заставить потерять слух того, кто сводил с ума весь дом своей музыкой, действительно не казался очень плохим, но Джаст никогда не был по жизни настоящим уродом. Злым — да, злопамятным и немного жестоким — да, возможно. Но не ублюдком с садистскими наклонностями, который желал смерти всем тем, кто ему не нравился.       Теперь система Джаста работала стратегически. Она была запрограммирована, основываясь на данных, собранных измерительным микрофоном за долгие несколько дней агонии. Джаст знал расписание соседа, его пиковые часы активности, даже предпочитаемое время для игры на гитаре. Помнил, что тот каждое утро выходит куда-то на сорок минут, что в середине дня никогда не играет пару часов, потому что явно занят чем-то более интересным, что после пяти утра из квартиры наверху слышно только звенящую тишину. И это было настоящим раем на небесах.       Говорят, что власть сводит людей с ума. Из-за нее просыпается то гнилое нутро, которое закапывалось так много лет глубоко в душе. Иногда, когда Джасту нужно было абсолютное спокойствие для сна, или когда он знал, что сосед должен быть дома и спать, система включалась на рассвете. Просто позлить, просто дать почувствовать каково это — просыпаться от ощущения того, что тебя рвет снаружи и внутри на мелкие атомы. Не громкий звук, а этот низкочастотный, проникающий гул, или едва уловимый, но навязчивый высокочастотный писк. Достаточно, чтобы вызвать пробуждение, головную боль, тошноту, но не настолько, чтобы можно было понять источник. Просто ощущение, что мир рушится изнутри, что ты медленно сходишь с ума от того, чего не видишь и никогда не найдешь.       Возвращаясь домой, Джаст часто сразу же садился за свои проекты. Теперь он мог работать в абсолютной тишине, прерываемой лишь легким, почти подсознательным гулом или щелчками системы, активирующейся в ответ на малейший шорох сверху. Эта внутренняя стабильность, обретенная благодаря контролю над своим жилым пространством, позволяла ему полностью сосредоточиться на учебных заданиях, даже дискретную математику вышло закрыть с идеальным отличием.       Для Джаста это была не просто Сладкая Месть. Это был эксперимент — продолжение его программистской натуры. Он оптимизировал окружение для своего комфорта, используя передовые акустические технологии и собственный интеллектуальный подход. Сосед сверху превратился в подопытного кролика, чьи страдания были лишь ценными данными для его алгоритма. Каждая успешно решенная задача, каждая написанная строка кода в университете находила зловещий отголосок в его домашнем проекте, который обеспечивал ему покой и абсолютный контроль.       Иногда Джаст выключал систему на несколько дней. Давал соседу передышку, ложную надежду на то, что кошмар закончился. А потом посреди ночи, когда Алфедов начинал засыпать, он включал ее снова. Этот элемент непредсказуемости был ключевым. Тишина сама по себе становилась источником страха соседа, потому что он знал, что она может оборваться в любой момент. Паранойя – его новое нормальное состояние, с легкостью отследить которое можно было по хлопкам балконной двери и громкому кашлю.       Сам того не замечая, Джаст стал постоянно сидеть там. Сжимал на коленях ноутбук с чашкой чая, читал потрепанный учебник из университетской библиотеки, просто курил, напялив очки на макушку. Даже банку сменил, вымыл с десяток раз средством для посуды и в этот раз не капал масло в воду. Только запах лаванды все равно стоял в квартире постоянно и вытравить его не получалось никак. Отчего-то еще постоянно пахло ментоловыми конфетами и сладким ягодным чаем. Где бы Джаст не находился, в носу всегда неприятно жгло.       — Что это? — Секби тыкал пальцем в потолок и подтягивал ноги к себе на диван. Отопление в доме еще не включили, от этого было зябко ходить босыми ногами по холодному ламинату, уже битый час наворачивая круги вокруг низкого столика. Даже если на улице теплая осень — стены этой квартиры всегда были ледяными и давящими атмосферой, — выглядит безумно.       — Не обращай внимания, — Джаст подтягивает ноутбук поближе и внимательно рассматривает несколько строк кода, в которых явно была ошибка. Сводит брови к переносице, щурит глаза и пытается сосредоточиться. Так отвык от компании кого-то в квартире, что сейчас все мысли только и зацикливались на сидящем рядом друге,— это уже давно тут висит.       Голос у Секби приятный, спокойный, кричащий на некоторых нотах иногда слишком громко, но вовсе не противно. Да и сам он весь из себя такой яркий, в голове заседающий желтым пятном. Его из под глазниц не выкорчевать и из извилин достать образ хорошего друга крайне тяжело. Они вместе работали над проектом, который Секби уверенно называл «сенсация» каждый раз, когда заглядывал к Джасту в гости в перерыве между университетом и своей работой.       Джаст испытывал к нему теплую, неподдельную привязанность. Секби был одним из немногих, кто мог пробить броню его интроверсии, заставить его улыбнуться искренней, а не вежливой улыбкой. И Джаст, к своему собственному удивлению, не возражал против его громкости. В отличие от хаотичной, бессмысленной какофонии соседа, громкость друга была живой, радостной, человеческой. Она не давила, а наполняла.       — Я опять не могу найти ошибку, — Джаст по-старчески натягивает очки на нос и запускает игру. Окошко загрузки считает проценты, открывает ярлык выбора героя и тут проблема — они все поголовно одинаковые. Красиво отрисованный человечек просто бегает на месте, так и не меняя свой внешний вид.       — Я вообще ничего тут не понимаю.       Секби отрисовывал каждый с трепетом, делая их похожими на реальных людей. Теперь, очевидно, расстроился, что при запуске его творения так и оставались лишь задумками. Чай расстроено отсербывал, ногами трусил на скрипучем диване и косился осторожно в чужой монитор. Где-то в файлах был яркий герой в желтом хаори, с длинным хвостом как у ящерицы, висящей у графического дизайнера на рюкзаке. У него статы в скорость и харизму уходили, а по силе едва два балла прибавлялось; Мрачный и рогатый черт с длинным хвостиком и седыми прядями тоже был. У него из преимуществ высокий интеллект и длинный плащ в заплатках, смешной и весь из себя серьезный одновременно; Был Санчез, представший на мониторе в облике своего любимого героя из книг: белоснежный, красивый, в красном костюме и непонятном алом ободке. О том, что это именно Санчез, догадаться удалось с третьей подсказки; Много кто был, кого не особо общительный Джаст не знал, только слышал. Был ужасающий и серьезный бородатый дровосек с ошеломляющими статами силы, сразу после него — маленькое недоразумение в большой шляпе, у которого интеллект и харизма рекордно большие цифры показывали. Девушка красивая тоже мелькала, симпатичная и глазу приятная, чем-то отдаленно напоминающая Санчеза. Ее непонятный навык «ромашка» программисту отказывались объяснять.       — Есть! – Тихий победный возглас, когда на экране наконец замелькали разношерстные герои. Все остальное работало исправно, не считая безобразно съезжающего красивого фона, — решил.       — Ну герой, ну молодец, — Секби руки на плечи набрасывает и всем телом наваливается, к дивану мягкому прижимает. Щекой о плечо трется, в экран все пытается заглянуть, найти косяки в своей собственной работе. С ним рядом жарко до истерики и звонко до приятных звездочек перед глазами, приятно. Даже если уши открутить себе хочется, а другу за шиворот засунуть его улыбку, — на защиту диплома тебя позову, Джустик, буду наше детище показывать. Ты очень вовремя закончил.       Джаст только смеется негромко, к макушке чужой прижимается и ухом улавливает тихий щелчок Сладкой Мести. Сверху, из квартиры соседа, послышался глухой, недовольный стук. Раз. Затем, после очередной вспышки смеха, еще один — более настойчивый. Новая игра, новая пытка и новая причина вывернуть душу на пол перед гитарой на подставке. Слышит это, почему-то, только он.       Секби тогда долго болтает о том, как тяжело учиться. Рассказывает истории о преподавателе со смешной фамилией, который весь ноутбук разукрасил мелом и следами своих пальцев. Ложкой чай мешает, вспоминая имя девушки, которая перед самыми выходными вляпалась в отработки прогулов по физкультуре и всеми силами старалась закрыть их не в субботу утром. Смеется звонко, запуская новые и новые щелчки на устройстве, когда делится свежими сплетнями о том, как парень с его факультета бегает за кем-то из филологического. И говорит много-много, хохочет громко-громко, что у Джаста сердце в грудине замирает и уши в трубочку порой сворачиваются, а по телу теплота вязкая растекается слизью.       С Секби приятно ставить негромкую музыку на кухне. Раньше Джаст бы запаниковал. Теперь он спокойно налил гостю новую кружку чая, позволил музыке играть чуть громче. Наблюдал за Секби: как тот жестикулирует, рассказывая смешную историю, как его звонкий смех отражается от стен, как он, не стесняясь, подпевает песне, хотя и абсолютно фальшивит. И Джаст, вопреки своей натуре, не чувствовал раздражения. Наоборот. Это было... освежающе. После месяцев борьбы с враждебным шумом соседа, громкость друга была как теплый ливень после засухи. Это был контролируемый шум, который он мог в любой момент отключить, но не хотел.       С Секби Джасту интересно разбираться в цветопередаче, на которую тот жалуется вечно и тыкает ноготком по экрану планшета. С ним не скучно играть в старые игры и злиться на криво снятые фильмы, громкие и противные. Даже просто сидеть в тишине, наблюдая за его работой, хочется безумно долго. А провожать его желания нет. Ноги словно прилипли к ламинату, не хотели отклеиваться, чтобы заботливо открыть дверь.       На лестничной клетке послышался домофонный щелчок. Второй, третий, словно дверь не могли открыть, звон упавших ключей и тяжелые шаги по лестнице наверх. В пролете мелькнула белая взъерошенная голова, а затем и весь Алфедов, сгорбившись, показался на глаза. Он выглядел ужасно. Не просто уставшим, а сломленным, словно прямо сейчас его вырвет под ноги собственным сердцем и душой. Под невозможными глазами залегли темные, почти черные круги, словно он не спал несколько суток к ряду. Музыкант нервно поправил воротник рубашки, фокусируя взгляд то на стенах, то на знакомом темном лице, и постарался косо улыбнуться. Джаст помнил как хорошо тот улыбается, так что принять этот оскал за что-то искреннее так и не смог.       — Здравствуйте, — Секби всегда был по натуре вежливым, заботливым до глубины души, крайне воспитанным мальчиком. За гаражами не пил, с крыш не прыгал и без повода никого ногами не бил. Только руками и только до переломов. Было невооруженным глазом видно, как Алфедов сощурился и вздрогнул от звука чужого голоса, ускоряя шаг. В считанные секунды дверь хлопнула и подъезд погрузился в гробовую тишину, — чего это с ним?       Джаст не ответил. Улыбка сползла с лица, сменяясь шоком. Он смотрел на спину человека, который когда-то казался ему олицетворением всего раздражающего, а теперь выглядел как жертва. Как тот, кто действительно готов лечь где угодно и как угодно, лишь бы выгнать гул из под черепа, лишь бы кости перестали вибрировать вместе с полом. Джаст видел эту дрожь, этот нечеловеческий страх в глазах, эту измотанность, которая была не просто физической усталостью, а полным истощением духа. Алфедову было хуже, чем ему. Джаст привык к тому, что ему слишком громко, много, звонко, а Алфедов определенно точно не был готов к тому, что у него в мозгу появится не утихающая паранойя и в квартире безобразный гул.       В этот момент Джаст почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Стало мерзко от самого себя. Смех Секби, такой живой и искренний, отскакивающий мячиком от стен, теперь звучал как горькое эхо в контрасте с тем, что Джаст сотворил. Друг был воплощением той человеческой, нормальной, пусть и иногда громкой, жизни, которую Джаст чуть не уничтожил в другом человеке. Он уже и забыл о том, какие сроки до сумасшествия дают людям с чувствительным и музыкальным слухом, которые улавливают малейшее изменение в звучании тишины. Он заигрался. Шутка вышла из под контроля, зашла слишком далеко.       Секби умный, Секби видит. И явно что-то понимает, потому что глаз своих оторвать не может, смотрит взволнованно, брови домиком выгибает, не задавая вопросов, просто шагает ближе. Он знал Джаста слишком давно, чтобы давить. Он знал, что тот сам скажет, когда будет готов, или не скажет вообще. Но Секби также знал, когда его другу нужна была просто человеческая близость.       Секби протянул руки и крепко обнял Джаста. Так, что кости под чужими руками хрустят, а тонкие ребра отдают болью. Джаст, обычно немного скованный в физическом контакте, на этот раз не отстранился. Наоборот, почти инстинктивно, обхватил друга в ответ, прижавшись к нему с несвойственной ему силой. Щекой к груди прижался, сгорбился и услышал, как чужое сердце почему-то очень быстро бьется в такт своему. В этот момент Джаст почувствовал, как тяжесть вины, которая внезапно свалилась целым ушатом ему на голову, немного ослабла. Тепло и прочность Секби были якорем в бушующем море его собственных осознаний.       Он не произнес ни слова. Просто прижался, вдыхая знакомый запах – смеси свежести и легкого цветочного, запаха, который всегда ассоциировался у него с беззаботностью и искренней добротой. Джаст не мог объяснить, как сильно он ценил этого громкого, беспорядочного друга. Секби был его противовесом, его связью с той частью мира, где не было места холодному расчету и одинокой мести. Он был его человечностью.       Он так и остался стоять у приоткрытой двери совсем один. Все еще чувствовал прохладные руки на своей спине, утешающие молчаливые поглаживания. Секби никогда не требовал объяснений, никогда не давил со своей поддержкой и заботой, но всегда просто был рядом. Просто обнимал, пичкал снотворным и позволял спать на своих коленях, закрывал заботливо уши ладонями на улице, просто защищал от громких криков хулиганов. Еще со школьной скамьи просто стоял сбоку, готовый поймать разбитого, злого, напуганного Джаста. Любого, даже если причиной эмоций являлся он сам. С ним и ругаться-то было невозможно, потому что знать оппонента так хорошо — незаконно. Потому что улыбаться ласково на чужую злость — убийство. Потому что обнимать и прятать от окружающего шума — не совместимо с жизнью.       В квартире выше что-то происходило, и это было слышно без измерительного микрофона, а сидя на балконе с зажатой в пальцах свежей сигаретой. Сначала Алфедов просто метался по квартире. Джаст слышал его шаги, его вздохи, потом – глухие удары, словно тот что-то ронял или бился о стены. Затем наступила более долгая тишина, прерываемая лишь короткими, прерывистыми звуками, которые Джаст интерпретировал как попытки найти источник помех – стук по стенам, отключение электроприборов. Все тщетно.       Потом сосед вышел на свой балкон. Он долго стоял там, вдыхая ночной воздух, вероятно, пытаясь убежать от невидимого давления в квартире. Джаст видел его силуэт – он метался, нервно стучал по перилам, отчаянно осматривая округу, будто пытаясь найти источник своих страданий снаружи. Он вернулся в квартиру. И снова началось. Быстрее, отчаяннее. Звуки падения, глухой удар, затем – тишина.       Джаст затянулся. В голове роем мух жужжала мысль о том, что Сладкую Месть стоит если не отключить совсем, то хотя бы отсоединить от нее микрофон, улавливающий весь мелкий шум. Даже разбитый в комнате стакан вызывал новую звуковую волну и новые мучения. Едкий дым задержался в легких и плавным клубком поднялся до балкона сверху. В голове — объятия чужие и колкое чувство вины, спорящее с пеной у рта с желанием мести. Победителя нет, есть только человечность и осознание того, что Джаст — мудак чуть больше, чем предполагал.       Джаст увидел движение. Медленное, неуверенное. Алфедов снова вышел на свой балкон, но на этот раз он не просто стоял. Он посмотрел вниз, на балкон Джаста. Снова сжимал в пальцах белоснежную челку, снова встретился взглядом с темными омутами, скрытыми за очками, и поджал нервно губы. Затем его силуэт наклонился, и он осторожно перекинул ногу через перила.       Это было зрелище, полное жалкого отчаяния. Неуклюже, словно пьяный, сосед начал спускаться. Одна рука цеплялась за перила собственного балкона, другая шарила внизу, ища опору. Его движения были лишены прежней вальяжности – он был скован страхом, измотан невидимым воздействием. Его лицо, когда оно на мгновение оказалось в свете уличного фонаря, было до безумного бледным, глаза расширены от ужаса, на них читалось не просто бессонница, но панический, животный страх. Он был на грани.       Джаст видел, как он с трудом перевалился через нижние перила, неуклюже приземлившись на его собственный балкон. Он просто опустился на пол, съежился, обхватив голову руками, и тяжело задышал, пытаясь напитаться чистым воздухом, воздухом, не пропитанным низкочастотным гулом. Он явно не мог больше находиться в своей квартире. Она стала для него пыточной камерой.       Это выбило остатки мыслей из головы. Под ними четыре этажа и высокие подстриженные кусты, а человек сверху без сожалений просто сделал это. Как вообще нужно реагировать на то, что к тебе на балкон влезает абсолютно чужой человек, на вид, по меньшей мере, желающий умереть здесь и сейчас. Джаст поймал на себе заплывший синий взгляд и кинулся к ноутбуку раньше, чем сосед успел открыть рот.