Струны

      Джаст в ужасе. Он уверен, что его сердце скачет под рекордно высокое количество ударов и готовится к забегу сквозь ребра через рот. Ему точно нужно к врачу. Осталось решить к какому сначала: к кардиологу или к психиатру.       Джаст действительно стоит на кухне и сыпет в кружку две ложки сахара с горкой, мешает и смотрит на себя в мутном отражении. Где-то глубоко внутри все же отзывается гулом спящая совесть, вина и осознание происходящего безумия. Человек, сидящий сейчас на его балконе загнанной собакой, действительно перелез без страха через перила и спрыгнул на этаж ниже. А если бы сорвался?       Джаст вздыхает и глупо хлопает глазками мутному лицу в кружке.

Идиот.

      У Алфедова руки содраны в кровь и на них смотреть не получается — в глубине души воротит от всего этого вида и глаза зажмурить хочется сильнее, чем от представления трупа под своими окнами. У него голени в темных синяках и лодыжка разодрана чем-то рвано и до желания вырвать глубоко. Сам он, кажется, этого не чувствует, либо же не осознает. В ладонях горячую кружку сжимает и смотрит куда-то сквозь стены. Прислушивается. Джаст умный, он сразу игрушку отключил и по пути на кухню захлопнул дверь в зал.       Что сделал бы Алфедов, если бы узнал о том, кто сводил его с ума все это время? В представлении сразу почему-то всплывает оторванная голова или подоженная дверь, перелом или несколько гематом на лице — что угодно равносильное тому, что творилось в чужой голове. Джаст отчетливо чувствует запах ментола, животного ужаса и чего-то металлического. Возможно крови, возможно так пахнет чувство вины, дерущееся с чувством гордости. Кто выйдет победителем никто сказать не сможет.       Алфедов выдыхает и впервые издает хоть какой-то звук. Стучит нервно ногтями по кружке, вжимается спиной в перегородки и словно пытается либо выпасть через них, либо слиться с ними от греха подальше. Что-то говорит нечленораздельно, пытается прочистить горло и повторяет попытку. Безуспешно. А затем еще и еще, пока изо рта не вылезла едва понятная благодарность. Скомканная, кислая, напуганная.       Джаст сжал кулаки, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось. Холодный пот выступил на лбу. Он отчаянно пытался сохранить невозмутимое выражение лица, но чувствовал, что его маска вот-вот треснет. Он был пойман. Пойман своей собственной жестокостью. Если сосед что-то поймет, хоть интуитивно, это будет не просто позор, а целый конец. Спокойствию, тишине, жизни, всему.       — Я могу тебе еще чем-то помочь? — Джаст сделал шаг вперед, присаживаясь по другую сторону балкона, но движения были настолько скованными, неуверенными, что удалось только удариться копчиком о кафель и головой приложиться к холодному металлу. Надеялся, что этот тон будет звучать достаточно естественно, чтобы скрыть тот факт, что сейчас больше всего на свете он боялся быть разоблаченным.       — Нет, — Алфедов мотает головой и, кажется, потихоньку успокаивается. Взгляд животный скользит со стены на чужое лицо, плавно перетекает с испуга на изучение, — у тебя тихо.       Джаст теряется, не зная что ответить. Сейчас у него нет права проронить что-то не то, сказать что-то не так, и при этом не быть заподозренным в какой-либо пакости. В голове мелькает осознание на неприличной скорости, что, вообще-то, даже сама идея о такой мести звучит до коликов глупо, неправдоподобно. Но страху на глупость все равно.       — У тебя разве нет?       — Нет. Не знаю.       Ощущать в душе смесь криков совести и трезвого осознания своей правоты — как минимум странно. Как максимум хочется вырвать себе мозг из черепной коробки и так же поступить с беспокойным сердцем. Джаст не тупой, но ощущает себя кретином до мозга костей, когда синие омуты внимательно на него смотрят исподлобья. Уставшие, потухшие, сейчас безобразно тихие и потемневшие. Хочется верить, что это только из-за темноты. Хочется верить, что осознание своей ошибки можно просто приглушить и засунуть очень далеко в ящики, забыть о них и никогда не вспоминать. От этого взгляда пристыжено спрятаться хочется, уйти в глубину комнаты и лечь под одеяло с головой.        Алфедов все так же громко сербает, скатывается по кафелю ниже и запрокидывает голову. Так и ждет, чтобы от холодного ветра побелка упала ему прямо в глаз. В целом выглядит так, словно не сбежал из собственной квартиры от шизофрении, а подрался по меньшей мере со стаей медведей. Босыми ступнями по ледяному кафелю водит, наверняка отмораживая пальцы и вряд ли чувствуя хоть что-то ниже бедра, метает взгляд с неба до стены и назад.        — Воняет у тебя тут, — констатирует что-то очевидное и сейчас до коликов глупое. Вся эта ситуация до коликов глупая, говоря откровенно, и на вытянутой руке с паранойей.        — Не нравится — иди домой.        — Допью и залезу назад.        Что? Джаст теряется на секунду, широко раскрывает глаза. Видит, как Алфедов устало улыбается и заинтересованно косится на него. Залезет.        Он спустился с этажа ниже исключительно на своих руках и, кажется, ни о чем не жалел. А сейчас хотел таким же образом залезть назад. Нужно быть настоящим идиотом, чтобы хотя бы рассматривать этот вариант как самый лучший, единственный. Сама мысль о том, что чтобы достать до перегородок верхнего этажа, схватиться за них, нужно встать на перила и хорошо подпрыгнуть, ужасала.        — Какой залезу, ты чего? — Джаст сам не замечает, как с шепота переходит на тихий крик, — я открою тебе дверь, ты и так свалился на меня, как снег на голову.        — Почему ты не удивлен? Не спросил ничего.        Проблема. Сбой. Джаст подвисает, истерично вспоминая, что и правда ничего не спросил. Не узнал почему сосед сверху в таком ужасе спрыгнул вниз, почему сбежал из своей квартиры, почему выглядит так, словно спасался от стаи голодных волков. Понимал, что выглядит странно, шевелил шестеренками в голове так быстро, как только мог.        — Мне все равно. 

Идиот. 

      Джаст им был и будет. Был, когда на эмоциях сжимал паяльник слишком сильно, обжигая пальцы. Был, когда тяжело вздыхал на смех Секби, закрывая глаза на щелчки Сладкой Мести. Будет, пока закрывает дверь за соседом и медленно стекает на пол, закрывая лицо руками. И правда — идиот.       — У меня в квартире что-то странное, — Алфедов отпивает чай и вздыхает обреченно, подбирая слова. Понимает, что его не спрашивали, что его прямо только что послали, но почему-то все равно решается продолжить, — непонятный то ли звук, то ли ощущение. Иногда гул, иногда просто звенит. Я уже все из розеток повыдергивал, думал проводке жопа. У тебя полы не вибрируют?        — Нет.        — Блин, — он заканчивает коротко, даже в лице не меняясь. Чай отпивает, обжигает рот и язык, ставит кружку на кафель, а потом эмоционально всплескивает руками, — а у меня почему вибрирует?!        У Джаста вибрирует потолок и гул слабый даже в зале не слышен. Ему бы слесарем быть с такой аккуратной работой, а не зрение еще больше в экране ноутбука сажать. До следующей перегрузки Сладкую Месть он включить не решится.       Джасту бы стоило отказаться, когда Секби схватился за руку и потащил в сторону актового зала. Единственного, на минуточку, актового зала. Несмотря на то, что их университет славился большим количеством факультетов, все концерты, праздники, посвящения и прочее-прочее-прочее всегда проходили в душном огромном помещении основного корпуса. Стоило бы отказаться, когда Секби усадил его на одно из кресел первого ряда с краю, садясь между ним и еще одним студентом. Все битком, здесь, по ощущениям, собрались люди абсолютно с любого направления и курса. От этого гогота начинало тошнить и голова кружилась, словно он на палубе тонущего судна стоит. Стоило бы отказаться тогда, когда основной свет потух, а Секби ткнул пальцем на большую сцену и подбадривающе взял его за горячую ладонь.        Стоило бы, определенно да.        Но он не захотел.        Не захотел и все.       И правильно. Иначе бы Джаст упустил взгляд синих глаз из-за кулис, пока ведущий старшекурсник читал с листика заготовленный текст. Упустил, как Алфедов поперхнулся и запутался в длинной синей шторе, желая улизнуть поглубже, как чуть не свалился и пытался оттолкнуть от себя еще двух людей, навалившихся сверху и выглядывающих кого-то конкретного из зала. 

Смешно. 

Пиздец. 

      Вчера вечером они сидели на его прокуренном, вонючем балконе в тишине и пили чай, а сегодня Джаст смотрит, как тот гуськом бегает из одной части сцены в другую, стараясь слиться с фоном и незаметно проскользнуть. Вчера Алфедов почувствовал себя руфером, сегодня неловко помахал из темноты.       О том, что они чисто теоретически могут учиться в одном месте Джаст догадывался. Было глупо думать, что талантливый сосед в этом небольшом городе выбрал бы какую-нибудь затхлую шарагу, а не престижный университет с гордым названием. Но о том, что Алфедов, вообще-то, учится на актерском и играет в учебной музыкальной группе на скрипке, он даже не предполагал. Даже не думал, что из под тяжелой руки гитариста могут выходить настолько сладкие и приятные ноты классической музыки, что чужую ладонь от удивления он будет сжимать куда сильнее. Алфедов, выполняя главную партию какой-то композиции, плыл по сцене вслепую. Кружился, незаметно поправляя скрипку, сжимал смычок и уступал место танцорам.        Джаст смотрел только на него. Сглотнул шумно, когда голубые глаза на долю секунды уставились на него из под белых ресниц. 

Смешно. 

      У Джаста уши от противной флейты болят и голова кажется уже квадратной, трескается пополам. Мысли потом в кучу придется собирать как кубик Рубика, потому что думать сложно, больно. Думать не о скрипке и синих глазах — вообще невозможно. Секби руку сжимает чуть сильнее и привлекает к себе внимание. Знает, что другу может быть слишком шумно, слишком страшно и неуютно. Джаст в ответ, почему-то глупо улыбается и уставляется назад — тушит пожар бензином. Дизайнер взгляд чужой отслеживает и только сейчас узнает того зашуганного соседа, которого видел не так давно. 

Пиздец. 

      Алфедов красив — это аксиома. Ее опровергнуть невозможно, да и не будет никто, потому что каждый поголовно находит если не соблазнительным, то крайне приятным белоснежный тон кожи и пушистую макушку, богоподобные глаза и руки.        О боже, какие у него руки. Джаст эстетом никогда не был, но на них всегда, почему-то, обращал крайне много внимания. Знал, как по ладоням отличить товарищей друг от друга, как по стучащим пальцам угадать настроение. Помнил, что у Секби руки большие, тощие, ногти сгрызенные и очень не гибкие, деревянные. Что у Санчеза они чуть меньше и пальцы короче, с аккуратным маникюром без покрытия и всегда под ноль.        У Алфедова ногти накрашены и пальцы длинные, тонкие, в кровь и до мозолей стертые. Джаст уверен, что они на ощупь неприятные и болят при касании. Руки совсем не скрипача, а того, кто гитарной игрой не жил, а выживал.        Только сейчас он понял, что играющую мелодию знает. Не название и даже не звучание на скрипке, а по боли в висках и чувстве тошноты на высоких нотах. Именно ее слушал дольше всего, именно от нее скрывался в подушке и именно она звучала, когда он как дите малое рыдал в подъезде на полу от перегрузки.        Его и сейчас накроет, если честно. Секби тянет первый, до хруста сжимая дрожащие пальцы, и за руку тащит на буксире залипшего друга сначала с места, а потом и вовсе из зала за дверь. Тут потише, воздуха побольше и народу совсем нет. Тут вздохнуть получается глубоко носом и затылком почувствовать шершавую краску холодной стены. Тут чуть легче, чем перед дверью в преисподнюю.        — Это твой сосед?        — Да, — Джаст видит, как Секби от смеха надувает щеки и пытается не засмеяться громко, чтобы ситуацию не ухудшить, прыскает тихими смешками и сгибается пополам. Руку, почему-то, все еще сжимает в замок крепко, — я тоже удивлен.        Джаст выдыхает громко, тяжело, устало, и медленно стекает на корточки. Ноги и прожженный сигаретой след под штанами гудят. Секби что-то говорил, он ему что-то отвечал, но в ушах так сильно звенело от бесконечных звуков-криков-звуков, что он не мог сосредоточиться на чужом голосе. Если его накроет в настолько унизительном положении — завтра точно найдут труп под окнами новостройки. В черепной коробке балаган и много-много бесконечных голосов, смешивающихся в одно единое целое с овациями и звучанием скрипки. Секби садится рядом, прижимается плечом и даже сквозь одежду чувствуется, что он холодный, в отличии от Джаста.        — Он красивый.        Секби от этого давится слюнями и воздухом одновременно. От его больших глаз спрятаться хочется и неловко руками лицо закрыть, словно глупость сморозил. Джаст голову опускает и в колени лбом утыкается, прочищая уши пальцем. Громко. Слишком громко. От этого и страшно, от этого и руку чужую сжать хочется куда сильнее, чем позволяют кости, словно тряпичную куколку.        — Значит остаемся до конца?        — Значит остаемся до конца. 

Смешно. 

      Потому что до конца они действительно остаются. Секби из двери выглядывает, просовывая только голову, но внутрь не заходит. Каждый раз на Джаста оглядывается, когда тот начинает методично мычать и плотно закрывать уши руками. Когда внутренних звуков в голове слишком много, то лучший способ их отогнать — заглушить внешними. Забота другого человека приятная, нежная, трепетная. Джаст сильный, он привык такое ощущать и с таким бороться, но Секби все еще хмурится и с сочувствуем гладит по спине, отрываясь от наблюдения. Молчит, не роняет ни звука, даже дверь плотнее захлопывает, то и дело привлекая к себе внимание зрителей с последних рядов. Между лишним вниманием и другом он всегда выберет друга.        Зал взрывается аплодисментами и их чуть не прибивает дверью, когда гогочущий народ огромной толпой покидает зал. Они что-то обсуждают, пока Джаст взрывается от звуков в сверхновую. В толпе замечает знакомые и не знакомые лица в одной компании. Санчез рукой машет, против течения идет, но в итоге падает в подставленные объятия. Кажется, куда-то зовет, что-то рассказывает, но услышать его мешает звон. Наверное звенит у Джаста в ушах, потому что Секби по плечу хлопает и предлагает отойти.        — Идите без меня, — Джаст многозначно кивает и наблюдает как быстро опустел зал. Знает, что друг понял, что догадался обо всем, о чем сказать сложно прямо. Что вину увидел за неясные действия, — я в норме.        Секби молчит долго и оглядывается внутрь. Белобрысый парень неторопливо складывает скрипку, присев на корточки на сцене. Хмурится и сомневается, беспокоится, сдается. Уходит вместе с толпой, жестом показывая, что в случае чего он на связи. Даже забавно, что из всех них он был готов выбрать Джаста, а не кого-то другого. Ту девочку, за которой бегал какое-то время, веселого парня в шляпе с вечно хмурым другом, пятнистого паренька со старшего курса — кого угодно, в целом. Но выбирал его.        Джаст шагает внутрь, тут же встречая чужой взгляд. Неловкий после вчерашнего, все еще дрожащий страхом и опаской, но радостный и самодовольный. Можно поклясться, что Алфедов знает, каким его видят на сцене. Знает, что добрая часть группы смотрит на альбиноса со скрипкой в руках, плывущего позади танцоров в одинаковых костюмах. И он был абсолютно прав.        — Это было здорово.        — Я думал ты ушел, — Алфедов выглядит по меньшей мере удивленным. Глаза свои яркие распахивает, садится на край сцены и свешивает ноги вниз. Говорит непривычно громко-громко, и улыбается широко. Костюм на нем выглядит божественно, — видел тебя в первых рядах с парнишкой в самом начале.        Джаст, почему-то, тушуется.        — Я вышел, шумно тут, — Почему-то ищет отговорку и думает-думает-думает о том, что вина скребет ногтями по душе. Пытается найти способ ее загладить, даже если соседу будет неясно, зачем и почему, — но все равно слышал.        Врет и не краснеет, смотрит за тем, как улыбка на чужом лице буквально расцветает еще шире. Сказать о том, что Джаст не то что игры не слышал, даже слова рядом сидящего человека был не в состоянии разобрать, не выходит. И разговор короткий, неловкий, пропитанный недосказанностью горькой и примесью многих чувств. В них они оба были не сильны.        — Обещаю тебе лично что-нибудь сыграть, — такое глупое, брошенное вскользь обещание, а Джаст хватается за него, как за якорь. Сам себе клянется и божится, что игру обязательно похвалит, позволит пошуметь наконец безнаказанно. Искупит вину и очистит карму, — любишь классику?        – Я вообще музыку не особо люблю. 

Оу. 

      Алфедов спрыгивает вниз и пиджак на плечах поправляет, застегивает на одну пуговку и стряхивает пыль. Красивый, невозможный, громкий и раздражающий. От его голоса в пустом зале хотелось выть волком. Он забавы ради методично разбирал нервную систему Джаста на крупицы кода, весело подмигивал и приглашал за собой. Вел по опустевшим коридорам, сжимал в руках скрипку и на наручных часах проверял постоянно время. Выглядел как параноик, постоянно куда-то опаздывающий, а на деле лениво перебирающий ногами.        Джаст не привык ходить вдоль дороги, тем более в компании кого-то такого же громкого, как рев мотора, без умолку говорящего о ребенке снизу. Узналось, что у девочки режутся зубы, а отец семейства — пьющий отчим. Откуда это знает посторонний семье человек — вопрос лишний.        Алфедов улыбается ярко и глазками стреляет уверенно, красиво так. Если бы не голос, то нахождение с ним в одной комнате можно было смело приравнять ко встречи с кумиром. Джаст думает, что актер из него выйдет и правда хороший. Он бы с радостью посмотрел фильм с ним в главной роли. Обязательно харизматичный главный герой с девушкой под руку, или злодей с великими планами на человечество.        — Спасибо за вчера, кстати, — Кожей чувствуется, как музыканту неловко. Что говорит он это вежливости ради и сворачивает на короткую и тихую тропинку между домами, — я думал с ума сойду, если честно.        Откровенно говоря, Джаст уже сходил. Чувствовал, как в кармане плаща разрывается телефон от уведомлений и ком в горле застревает от чужой улыбки. Алфедов бы действительно оторвал ему голову самым жестоким образом, если бы узнал реалии своего сумасшествия. Может быть, вылил с балкона любимый чай, ошпарил кипятком в отместку, играл бы чаще и громче, ставил записи кричащей музыки на колонках и уходил из дома часов на десять. Обязательно в выходной день, когда Джаст из квартиры носа не показывает и только и делает, что занимается учебными заданиями.        От мыслей о том, что чужой монолог сквозь ушей пролетел, как-то неловко. От холодного тела под боком, от голоса звонкого и желания заткнуть уши пальцами — тоже. Джаст думает, что пора эту дурь из головы паяльником выжигать. Возможно, позвать на ночь Секби, устроить вечер кино и долгих игр в карты, отвлечься на чужие истории. Возможно даже старого знакомого Альцеста пригласить, но тогда без выпивки и громкого шума не обойдется. Тот тихим быть не умел никогда, еще со школьной скамьи просто ужасал Джаста своими возгласами и вскриками, а потом виновато молчал и хлопал по плечу задыхающегося. Не было у него золотой середины — либо вопли, либо молчание. Зато заботой и чувством защищать никогда не был обделен: всегда на помощь придет, всегда от хулиганов защитит, всегда подскажет и даст совет человека постарше. А потом еще и подзатыльник отвесит за глупое решение. Джаст действительно соскучился по этому. По их встречам втроем, по безумным приключениям.        Алфедов, почему-то, замолкает тоже. По ощущениям птицу голоса лишили, оборвали на полуноте и приказали заткнуться. Джаст не находил сил соврать, что слушал. Неловко.