Струны

      — Уно!       Альцест всегда выигрывал. Даже если игру выбирал не он, даже если правила он вспоминал по ходу, даже если впервые видел яркую коробку с пестрящим названием. Выигрывал везде и всегда. И это злило. Джаст две карты с рук сбрасывает и видит, как Секби свою кипу чуть не вышвыривает в сторону балкона. В его руках было по меньшей мере пятнадцать карт, потом Джаст просто перестал считать сколько тот лишних вытащил, чтобы найти синюю.       — Где синяя? Там должна была быть синяя! Дайте синюю!       — Пососать не завернуть?       Джаст смеется. Глупо, тихо, почти что полностью искренне. Когда снимал с потолка Сладкую Месть после прогулки с Алфедовым и его рассказа о том, что происходит в квартире, почти так же смеялся над собой. Истерично, нервно, вырывая волосы от переизбытка странных эмоций целыми клоками. У Джаста и сейчас дрожь по рукам и все еще первый, ни разу не отпитый стакан яблочного сидра сбоку. Альцест выпил уже третью бутылку пива. По ощущениям ему методично насиловали мозг и вытаскивали ошметками через нос.       — Еще раунд?       — Теперь тасую я.       Джаст улыбается, но расслабления желанного не чувствует. Чувствует руку тяжелую на своем плече, фоном улавливает громкий смех и ему странное чувство раной острой по сердцу, вперемешку с виной. Его уже тошнит от этого непостоянства внутри и стойкого ощущения своего идиотизма.       Дверью в ванну хлопает так, что отлетает косяк.       Он вообще не понимал, что происходит. Зачем он все это устроил, зачем разрешил Альцесту громко смеяться и вставил в уши звукоизолирующие капы. Они фоновую музыку с кухни заглушают почти полностью, а чужой смех притупляют до рамок адекватного. Вообще ни разу не въезжал, почему хотел выйти на балкон и выкурить штук пять сигарет, закрываясь от балагана. Стало хуже. Секби открывает вторую бутылку крафтового пива.       Закрывается в ванне на пару минут, включает воду для прикрытия и пялится в зеркало. Ищет какие-то намеки на то, что изменилось. Ищет, почему-то, только внешне. Глаза те же, вечно уставшие, руки тоже все еще напрягают кривым средним пальцем. Все такое же, как и недели, месяцы, годы назад, но воспринимается иначе. Остро, неправильно, виновато. В чем он виноват Джаст понимает подсознательно, но признавать не собирается. Или не может. Или не хочет. Или не способен. Оттого и бесится, что гордость и ум на голову давят, рациональность привычную глушат слишком странными темами и пищей для размышления. Хотелось забыться, а не стоять перед зеркалом и лицо разгоряченное ледяной водой обмывать. По рукам противно течет, под кофту просачивается мерзкими каплями.       — Джаст сегодня трезвенник?       — Я всегда трезвенник, — он натянуто улыбается и бьет слабо кулаком друга в плечо. Мысленно считает секунды, чтобы дыхание сбитое, раздраженное выровнять. Раз, два, три, — просто ты никогда дольше двух часов не запоминал.       Раз два три. Раз два три. Стук.       Эту партию игры в Уно Джаст проигрывает всухую. Теперь у него на руках почти двадцать позорных карт без единой синей, которой найти не удается только ему. Секби кричит радостно и чувствует себя уже выигравшим, хотя остался на втором месте. В их компании быть вторым — уже своеобразное достижение. Альцест пьет с победителем на брудершафт и целует его в щеки. По отцовски так, с громким чмоком, но шутку отчетливо выкупают все. Разбавлять неловкие ситуации еще более неловкими действиями — их тактика, которая, почему-то, работала в девяти из десяти случаев.       Джаст так не делал в силу воспитания и своего придурошного характера. Не мог заставить себя сказать что-то глупое и иррациональное вместо того, чтобы прямо ляпнуть привычное «это странно». Друзья с этим давно смирились и уже привыкли к тому, что в любой странной ситуации из реакций Джаст предлагал только осуждение во взгляде, закатанные глаза и короткую улыбку. А потом обязательно разбор по полочкам где и кто должен был пососать.       Альцест смеется громче и взглядом ищет пачку сигарет в комнате. Шныряет по своим карманам вслепую, валится на пол на спину и неуклюже поднимается к висящей в прихожей куртке. Джаст сравнивает его с неваляшкой и по памяти находит на столе две разные пачки — свою и его.       В их компании только Секби предпочитал сидеть на балконе просто так, к сигаретам притрагивался когда-то давно еще подростком, опыта ради. Тогда Альцест только закончил школу и поступил в местную шарагу, но все еще вытаскивал Джаста на улицу вечером. Они втроем всегда занимали одну и ту же облюбованную лавочку в парке около дома, спрятанную в кустах от чужих глаз. Ее найти можно, но вокруг почему-то никогда не косили траву, от чего мамочки с колясками предпочитали уйти в любое другое место, лишь бы не подцепить себе клещей. Там Секби впервые затяжку сделал из тяжелых рук, Джаст хлебнул алкоголь и они оба услышали единственную и неповторимую историю о первом сексе.       Альцест хлопает балконной дверью и первым туда вваливается. Чиркает старой зажигалкой, старается безрезультатно подпалить кончик. Джаст поджигает ее о свою и совсем перестает улавливать нить чужого разговора, начавшегося еще в зале. Устал до сливающихся глаз и желания лично заказать такси каждому до дома, лишь бы завалиться куда-нибудь в угол кровати и сжаться до размеров атома в позе новорожденного ребенка. У него в ушах писк комариный стоит и мозги плавятся медленно, но верно и бесповоротно.       — Я, вообще-то, прав был тогда во всем! — Секби в заботливой привычной манере набрасывает на темные плечи одеяло и влезает под него сам. К телу прижимается, совсем не боясь насквозь пропитаться запахом дешевых сигарет, смешанных с безумно крепкими, тяжелыми. Под руку хватает и носом от дыма ведет, — а ты только и делал, что отдавал приказы.       — Да ты! Если бы не мои приказы, то нам бы башку тогда открутили дружно, — Альцест наигранно обижается и разводит эмоционально руками. Ему градус алкоголя бьет в голову с ноги и выносит все понимание приличия и этики, — Опа.       — Привет, —Джаст видит, как сверху мелькает силуэт. Алфедов держит челку в руках и машет свободной рукой вниз. На плечах кофта теплая, пушистая, которую потрогать хочется и себе забрать на память.       Джасту думается, что у него галлюцинации в виде синих зрачков и лика ангела перед глазами. Думается, что Альцест сошел с ума, раз пригласительно машет рукой вверх и громко-громко пьяно кричит. Думается, что Алфедов, самостоятельно запирающий за собой входную дверь и по-хозяйски плюхающийся рядом на пол — плод уставшего воображения, заплывшего чем попало вдоль и поперек.       Секби, почему-то, крепко сжимает его руку при знакомстве, а Альцест всовывает ему бутылку какого-то сидра. Приветливо, добродушно хлопает по плечам, усаживая рядом с собой на полу. Он в компанию как родной вписывается и общий язык с любым находит, поддерживая даже самые пьяные бредни. У Джаста трезвый мозг в плавку превращается только от того, что Алфедов обыгрывает всех в уно. Искусно, лениво, безобразно нагло, у него в глазах черти гордые пляшут бодрое танго, и руки ловкие карты тусуют. Тогда только он вытягивал синие одну за другой, не давая никому больше получить заветную карту. Азарт подогревается.       — Будем разгонять интерес! — С широкой улыбкой протянул Альцест, вытаскивая из принесенного с собой рюкзака пакет печенья. Как ребенок, желающий в гонке выиграть любимую вкусняшку, но только безумно пьяный взрослый, — Проигравший отдает печенье победителю.       Алфедов лучезарно улыбнулся.       Джаст потянул руку в пакет, чтобы отдать ему самое большое.       У соседа рот не закрывается, а Секби выдохся после третьей смены темы. Выходит яркий монолог — бессвязная, бессмысленная, но пропитанная насквозь живыми эмоциями болтовня. Он самостоятельно ищет развитие шуток и с момента «как я сходил с ума в своей квартире» резко добирается до «Ребята, вы взрослые люди. Нам бы в покер играть, а не в разноцветные карты», проскакивая параллельно с десяток разношерстных тем. Джаст путается в какой-то момент, к чему что сказано, но вместо вопросов лишь глаза распахивает и ловит на себе синий взгляд наглый, манящий. Он конфетами с ментолом пахнет и заинтересованностью сквозит ощутимой, приятной. Ее коснуться хочется, в руках сжать и утонуть поглубже, понадежней.       Секби позорно проигрывает в первую игру. Во вторую тоже, как и в третью. Вытягивает целую колоду, прежде чем найти хоть что-то, чем можно отбить чужой напор. У него пальцы от смеха с напускной злостью подрагивают и ноги длинные выше головы на диване закинуты, сложены на спинке. Вальяжно, деловито, свободно. Джаст лодыжки его себе на колени кладет и сбрасывает карты третьим. Печенья в ногах Альцеста кучей складываются, соревнуясь разве что с Алфедовым. Ему остальные — не ровня, даже общими усилиями не способны обойти жулье с ловкими руками и слишком большим количеством самоуверенности. Они играли в карты, играли в покер и настолки, но выходили со счетом вдвое меньше. По меньшей мере в сухую проигрывали тому, кто правил до этого дня даже в глаза не видел, а если и читал, то давно не помнил. Играть с пьяным Альцестом в игры — проигрывать еще и с позорными шутками и спорами на печенье. Давно зареклись, что тема денег даже вскользь не упоминается, даже в казино проще подняться с колен из низов, чем отыграться у него.       — Я снова выиграл, — Алфедов пяткой движет прямо под чужую коленку, едва не выбивает чашечку и громко шлепает ладонями мелодию по полу. Джаст гордо достает из своей кучки крошки, — Эй! Жулик!       — Это ты жулик маленький! И мне больно.       — Да клевета!— Он мажет наотмашь уже по бедрам. Ругается так спешно и наигранно, что в какой-то степени до коликов забавно, — да я самый честный и порядочный!       У Джаста дыхание замирает и бедра жжет до красных следов сильнее, когда под весом тяжелой руки Алфедов валится на пол. Смеется громко, ногами машет и карты от него разлетаются в стороны весело. Под шкаф улетают, застревают в половицах ламината и между шерсти на ковре. Сердце дает по тормозам, когда синие глаза четко отслеживают красные кривые крестики на потолке. Когда лицо плавно с игривости скользит на заинтересованность, непонимание, а взгляд встречается с чужим. Алфедов не глупый, он два и два сложит, понял ведь давно, где в собственной квартире хуже всего находиться и сопоставил планировку. Он параноиком был заметным и всех проклятий за ночные концерты точно не забыл, смеялся каждый раз, когда в памяти всплывали злобные и колкие слова молодой модной дивы с другого этажа. Она по виду на таро гадала и на кладбище за костями ходила, не иначе. А Джаст дураком в его глазах не был, идиотом — тем более.       Но Джаст был.       Потому что промолчал и что-то ляпнул невпопад, разжигая с растянувшимся Секби новый спор. Тот друга как облупленного знает и каждый взгляд, жест, все, что Альцест мимо глаз пропускает — видит и запоминает. Чувствует, как горячие пальцы лодыжку нервно сжимают и короткими ногтями едва ли не вспарывают.       — Не, мужики, я с вами больше не играю, — Как выплевывает колкость наигранно кислую, пяткой придавливая вмятину на чужом бедре. Там синяк точно останется от ладоней и ног ненужных, холодных, прямо над шрамом от сигареты, — вы мое печенье все сожрали!       Синие карты монотонно пересчитываются, с пола ногтями отдираются под заливистый смех. Только Джаст висками чувствует, как до мозгов дыра прожигается глубокая, болезненная, виной обожженная. Смеяться хочется истерично.