Струны

Джаст действительно не хотел бы просыпаться по утрам.       Он давно понял, что за жизнь не держится и у него нет ни цели, ни причин вставать из постели изо дня в день, из недели в неделю ходить на учебу, из года в год пытаться вытянуть свою личность за шкирку из вороха постоянного страха и внутренних переживаний.       Но сегодня ему действительно хотелось бы не проснуться. Потому что на его диване, сложившись в три погибели, спит очень длинный друг, на теплом ковре с подушкой в обнимку все еще сопит очень пьяный товарищ, а на кафеле балкона сидит тот, кто ужас внушает одним только своим видом. Джасту кажется, что на минуту он перестает дышать и моргать, потому что легкие жжет неистово и глаза слезятся. Хочется верить, что просто от встающего солнца, а не от нарастающей паники. Возможно, его сейчас изобьют пластиковым цветочным горшком, завтра напишут на него заявление за особо жестокие пытки, через два дня выселят из квартиры, а спустя неделю отчислят за плохую репутацию. До сегодняшнего утра он особо сильной паранойей не страдал.       Алфедов от позорно громкого истеричного вздоха дрогнул и обернулся.       И глаза у него синие такие сонные, уставшие, заплывшие вчерашним легким алкоголем и каким-то непонятным разочарованием с примесью огромного количества жалости. Джаст смотрит в них из постели не моргая совсем и пытается забыть, как вчера засыпающего соседа довел до спальни и уложил на пол, дал подушку и скинул свое любимое одеяло. Как руки чужие, аномально холодные, шершавые, за шею держались и даже дышал он тихо-тихо, не разговаривая с хозяином квартиры с того момента, как Альцест повалился на пол. Даже когда они вдвоем убирали бутылки с пола и собирали карты. Алфедов просто молча предложил помочь, проявил инициативу, а Джаст надеялся, что сошел с ума окончательно и бесповоротно, что ему это все просто кажется — надумал лишнего.       Алфедов склоняет голову на бок и кладет ее на подтянутые к груди колени. Молчит неприятно для души и чертовски хорошо для больной мигренью головы.       У Джаста едет крыша, потому что он совсем не знает, что сказать. Почему-то выглядит сосед так, словно знает все абсолютно. Словно знал давно и просто не говорил. И разочарования в нем столько же, сколько у самого Джаста чувства вины где-то на подкорках. Хочется верить, что слабый запах ментола не останется в комнате так же, как и мерзотная вонь лаванды. Что не будет спорить о том, хорошо или плохо он поступил.       — Долго будем в гляделки играть?       Голос не сонный совсем, непривычно тихий. Сломанный. Алфедов шепчет едва слышно и сам почти что отсвечивает белой мятой футболкой в свете солнца. Джаст не уверен, что он в этой пришел, но ловит себя на странной мысли уже сидящим и сжимающим руки в кулаки рефлекторно. Машинально лениво вылезает из под пледа, глазами ищет пачку сигарет и садится поодаль на ледяной кафель. От ветра плечи идут гусиной кожей и бедра, оголенные шортами, ошпаривает холодом. Встать захотелось в тот же момент, на самом деле, вот только мелькающая макушка, заметная боковым зрением, словно не давала это сделать. Чужое лицо, обычно оживленное и полное иронии, сейчас было даже слишком бледным и задумчивым. Он смотрел куда-то вдаль, на серые крыши города, и его взгляд был полон немого понимания. Казалось, он переваривал не только вчерашний алкоголь, но и все, что произошло накануне, все недосказанное и все, что теперь стало очевидным. Но он молчал. Молчал, как и положено человеку, который, возможно, видел слишком многое, чтобы быть удивленным, или просто не знал, с чего начать этот ужасный разговор.       Тишину нарушали лишь далекий гул города, редкие крики птиц и тихое шуршание бумажной пачки, которую Джаст достал из кармана, чтобы вытащить сигарету. Он не смотрел на Алфедова. Ему было проще смотреть на дым, который рассеивался в воздухе, чем на лицо человека, который, казалось, прочитал всю его историю в глазах. В воздухе висело напряжение – не враждебное, но тяжелое, как предгрозовое затишье. Ощущение того, что все изменилось, было почти осязаемым и проскальзывало через пальцы утекающей водой. Вчерашняя ночь, их общая попойка, их неожиданная близость за недолгим разговором, совместной игрой и проспоренным печеньем – все это теперь складывалось в новую, сложную картину, которую оба пытались осмыслить, каждый по-своему. Алфедов – через молчаливое наблюдение, Джаст – через уединение с сигаретой и дымом. Им хотелось задохнуться, как постоянным страхом и неожиданно нарастающей паранойей.       Алфедов вздыхает и откидывается назад, опираясь на руки. Наклоняет голову на бок и не отводит взгляд.       Джаст натурально сжался и открыл рот несколько раз, пытаясь сказать хоть что-то. Выглядел, по его мнению, наверняка комично.       — Выспался? — Очевидность того, насколько же разговор неловкий и глупый, просто зашкаливала. В легких засел отвратительный по вкусу дым, слишком тяжелый и явно не от его привычных сигарет. Он внутренне удивляется, насколько неестественно и безобразно звучит его хриплый спросонья голос, — Альцест громко храпит.       — Я думаю, я смог привыкнуть к постоянному шуму за последнее время, — Выплюнул он, не сводя глаз со смуглого лица. И без того неловко, а иронии еще прибавил храп, раздавшийся из зала, и усталый скрип дивана, — у тебя тихо.       Джаст посчитал это тонким намеком. Настолько тонким, что сквозь него видны собственные пальцы и пытливый синий взгляд. Он затянулся поглубже и едва сдержал порыв закашляться до тошноты. Только нахмурился особо сильно и сжал покрепче сигарету.       — А у тебя нет?       — Из-за тебя — нет.       Джаст захотел провалиться под землю раньше, чем за долю секунды успело образоваться огромное скопление непонятной ярости.       — У меня из-за тебя тоже тихо не было, — Он повернул голову и увидел, как чужие глаза осуждающе сузились и в них впервые загорелось хоть что-то. Даже если это была ответная злость — почему-то нутро недовольно отозвалось и захотело прикоснуться, — так что мы квиты.       Алфедов облокотился боком на холодные прутья и сжал их пальцами до белеюших ногтей.       — Это повод меня убивать? — Речь настолько сквозит обидой, что она вытекает изо рта на пол рекой воды и грозится затопить собой всю комнату, весь балкон и, желательно, весь мир, — сводить с ума, заставлять меня почувствовать себя ебучим паркуристом?       — Ты меня тоже чуть не убил.       Джаст услышал как тот вздохнул громко, прежде чем подорваться с места и пнуть его ногой под поясницу. Как тот что-то выплюнул, злобно рявкнул напоследок и вышел из его квартиры с громким хлопком двери. Когда-то казалось, что шаги у него более ритмичные, четкие. Шаги человека, который точно уверен в себе и знает, что делает. Сейчас они звучали настолько истеричными, на грани бега, что в ушах замирали тревожным звоночком и новой причиной для рефлексии перед сном.       Джаст бы очень хотел понять что ему сказали, что в него разъяренно выплюнули и в чем именно обвинили, если бы мог. Если бы в ушах не пищало до звездочек противно. Если бы над головой не зазвенел гитарный аккорд и откуда-то с зала громко не выругался Секби. У него глаза испуганные, по меньшей мере удивленные очень сильно, раскрыты широко и с хмурыми бровями выглядят до боли в животе смешно. Джасту обязательно было бы смешно, если бы голова от вернувшегося концерта не треснула в ту же секунду пополам. Поясница заныла тоже, расцвела хорошим синяком.       Вот и поговорили. Совесть понемного поднывала.       Была ли это совесть — Джаст не думал. Не знал. Не хотел знать, потому что это же чувство сердито захныкало, когда Алфедов посмотрел на него с раздражением.       Отлично! Молодец! Так держать!       Секби от испуга задыхается, а Альцест пытается понять что происходит.       Правильно сработал, Джаст! О него споткнулись и проснулся он только от этого. Закурить на балконе оказалось труднее, чем могло бы показаться. Руки каждого вздрагивают на высоких нотах и дыхание спирает, когда музыка на минуту затихает. Потом пытка начинается заново.       Альцест не выдерживает первым и тащит с собой Секби наверх чуть ли не за ручку. Джаст идти отказывается. Боится. Не хочет. Не хочет увидеть этот взгляд еще раз — тот, что когда-то радостью светился и интересом, сейчас сквозил только безобразной злобой и горкой разочарования.       Вообще-то Джаст здесь жертва и войну начал не он. Вообще-то Алфедов сам виноват, что шумит и мешает людям жить спокойно. Но мозг это понимает, в отличие от сжимающегося в плотных тисках сердца.       — Он послал меня нахуй! — Альцест старается перекричать музыку, когда натягивает на плечи большой пуховик и смотрится в зеркало напоследок. У Джаста голова от непривычки пополам лопнет и просто разорвется, как перекаченный воздухом шарик, — крепись, мужик. Но я этого не вынесу.       Они вдвоем покидают квартиру под личный концерт. Секби долго мялся, обнимал за плечи и пытался привести в чувства друга, застрявшего где-то вне пространства и времени на холодном балконе. Тряс и закрывал уши своими руками, сжимал лицо и пальцами на щеках вырисовывал кружочки — Джаст уверен, что только благодаря этим глупым шарадам смог запустить мозг и не отключиться от этого музыкального сопровождения — взволнованно глядел прямо в глаза. У него ладони намного теплее, чем у Алфедова, но почему-то ощутить хотелось на щеках настоящий ожог от низких температур.       Сдался он окончательно, когда голова от звуков закружилась и его в четыре руки спускали с лестницы. Так и разошлись. Молодец, Джаст. Доброе утро! Доброе, мать его, утро!       Он чувствует, что сходит с ума.       Якобы случайно ошибается этажом, якобы случайно стучится в мятую дверь и якобы случайно, по детски наивно надеется, что ему откроют.       И ведь открыли.       — Что надо? — У Джаста тихий ужас от этого тона и голова в двух шагах от тотального взрыва. Алфедов устраивает концерт и он уверен, что это лично для него. Чтобы отомстить, потому что чужой страх очевиден так же, как то, что небо синее, что трава зеленая и что сигареты убивают легкие.       – Давай поговорим.       Джаст видит, как тот теряется на долю секунды. Глаза распахивает и рот приоткрывает, желая что-то ляпнуть злое и наверняка очень острое, колкое. От чего у него наверняка бы закололо сердце и захныкало опять что-то под ребрами очень жалобно и печально. Алфедов вызывает явную аритмию и с ним рядом ему светит в лучшем случае только инфаркт или безумие. Или все вместе.       — Говори.       — Пригласишь? — Джаст чувствует себя идиотом, потому что глаза чужие таким непониманием наполняются неподдельным, удивлением. И сам он ощущает себя максимально иррационально, что, будучи жертвой, пытается извиниться.       Но в квартиру с чужого разрешения проходит. Она светлее и намного уютнее, пахнет цветами и невыносимым запахом ментола впитывается через легкие прямиком в кости. У него диван мягче и, Джаст уверен, чай тоже намного вкуснее. Но ему не предлагают. Его едва на пороге не оставляют вообще, прежде чем какие-то отголоски хорошего воспитания все же не вылезают на поверхность и не говорят о том, что гостя принято усадить.       Алфедов молчит, глаз не сводит. Руки на груди скрещивает, словно сам себя обнимает, и в своем же зале чувствует себя по виду максимально неуютно. Джасту здесь лишь неловко, потому что слова не идут совсем.       — Зачем ты это делаешь?       — Делаю что? — Музыкант не дурак и никогда им не был, но почему-то уверенно под него косит. И либо его способности к умственной деятельности Джаст существенно перехвалил, либо злорадство и упрямость ну очень сильно недооценил. Ко второму он склонялся чуть больше.       — Играешь сейчас. — А то что? — Он хмурится и с прищуром таким злобным смотрит пристально, что на секунду желание ударить его посильнее зарывается под кожу, заставляет сжать в руках подлокотник и выдохнуть громко, шумно. Мысленно досчитать до трех, — включишь свою штучку и продолжишь сводить меня с ума?       — Вообще-то ты первый это начал.       — У нас детская игра в войнушку?       — Ты убиваешь этим шумом, как ты не поймешь, — Джаст сдается, хватает за ворот футболки и встряхивает так, что слышит хруст чужой шеи. Он не выглядит существенно сильнее, крупнее или хотя бы просто весомее, но когда злость застилает глаза очень яркой обидой — становится все равно. Он устал, чертовски сильно устал. Устал просыпаться в ужасе, устал бояться возвращаться домой, потому что там наверняка будет новый сольный концерт, устал вздрагивать от малейшего шороха и писка. Устал от того, что в груди у него совесть орет в рупор и непонятный ворох чувств в животе закручивается мерзким узлом, — можно хотя бы ночью не шуметь, хотя бы когда-нибудь, чтобы люди могли отдохнуть от того, что ты — музыкальный гений, который явно играет на чужих нервах.       Джаст видит, как в чужих глазах вскипает злоба. Как пальцы холодные на запястье сжимаются до боли и скрипа костей, как по лицу прилетает ощутимо сильно. Второй раз за сегодня он получает невербальный ответ под дых, вместо нормального разговора.       — Пошел нахер!       Его силком тащат из комнаты. Джаст в ужасе осознает, что ударить в ответ, почему-то, заставить себя не может. За футболку тянет, трясет отвратительно сильно, на сколько сил хватает, и руки чужие до красных следов сжимает. Знает, что от ногтей останутся следы, что под пальцами наверняка тоже расцветут синевой на бледной коже синяки и болеть они будут безумно сильно. Лицо в ладонях сжимает и от себя отталкивает максимально далеко, тут же получая ответ. Алфедов, словно ожидавший этого, встретил попытку, но не дал себя отбросить. Он ухватился за руку Джаста, пытаясь вывернуть ее, старался толкнуть противника в грудь. Началась хаотичная, уродливая борьба.       Безобразная настолько, что ее последствия казались более страшными, чем она сама. Они случайно столкнулись лбами в коридоре, словно два локомотива, не рассчитавшие скорость. Вещи слетали с полок, пол устилали осколки разбившейся кружки, звук которой утонул в нарастающем хрипе их дыхания. В воздухе смешался запах пыли, пота и чего-то острого, мерзкого, как страх. Джаст чувствовал, как его тело становится чужим – грубые, неуклюжие толчки, даже не удары, которые он наносил, казались далекими, как будто их совершал кто-то другой. Он видел, как Алфедов пытается удержать его, как лицо искажается от напряжения, но сам не мог найти точки опоры, не мог контролировать собственные руки, которые то сжимались в кулаки, то беспомощно опускались. Животные инстинкты, попытки прижать одного к стене и подставить подножку покруче другому, встряхнуть до головокружения и всечь посильнее в солнечное сплетение.       Джаст поддался первым. Позорно рухнул на пол, запнувшись о провод от усилителя. Тот громко загудел, зазвенел и затих так же быстро, как завопил. Хотелось зажать уши, закрыть глаза и закричать, но вместо этого вышло только разжать пальцы и зажмуриться от прилетевшего по голове удара. В голове не было ничего, кроме гула и желания остановить это. Грохот упавших тел, звон разбитого стекла, хрипы и рычание – все это смешалось в единый, какофонический звук. Настолько мерзкий, что невыносимо было даже дышать. От веса на своем животе дышать было еще хуже, заполонявший легкие запах ментола вытеснял любой воздух и голова от этого кружилась покруче американских горок. На мгновение они замерли, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза, словно в первый раз осознавая, что делают.       Джаст не смог нанести ни одного удара, но синяков от рук оставил явно больше, прежде чем за воротник футболки его вытянули за пределы квартиры и кинули в подъезде сидеть в одиночестве. Он слышал, как заперлась дверь и как по ту сторону послышался истерический вздох отчаяния. Ярость, которая только что захлестывала его, начала отступать, оставляя после себя лишь опустошение и боль. В этот момент стало ясно, что ни один из них не победил. Они просто измотали друг друга.       Адреналин спадал, кровь отливала от головы и ушей медленно, незаметно. Вместе с этим потихоньку проявлялся в полной мере весь тот дискомфорт от холодных рук. Под ребром явно расцветет гематомой особо сильный удар.       Молодец, Джаст. Хорошая работа, Джаст.       Просто пиздец, Джаст.       Он прислонился спиной к гладкой, прохладной поверхности двери. Было ощущение, будто вся сила, вся злость, что гнала его сюда, вылилась в этой короткой, яростной схватке. Теперь остались только пустота и отчаяние. Джаст закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках.       И тут он почувствовал. Сквозь металл, через миллиметры обшивки, до него дошло легкое, едва уловимое давление. Алфедов. Привалился к двери с другой стороны. Возможно, тоже тяжело дыша, возможно, с болью, которую скрывал.       Это было странное, почти интимное ощущение. Знать, что прямо за этой тонкой преградой находится человек, который только что пытался его уничтожить, и который, в свою очередь, был сам на грани. Дверь стала их единственным абсурдным мостом. Вся эта ситуация казалась доведенной до абсурда и настоящего безумия. Джаст мог почти представить: Алфедов, сидящий на полу, прислонившись спиной к двери, чувствуя человека за ней, который сидит на холодном и грязном полу снаружи. Не то что бы сам он был весь чистый, повалявшийся на ламинате в чужой квартире, собравший на домашнюю одежду пыль и осколки кружки. Только сейчас понял, что смог узнать в ней ту, что музыкант всегда держал в руках, когда был на балконе. Всегда ее и никогда другую.       Для Джаста этот момент тишины, когда они оба ощущали присутствие друг друга через эту дверь, был, пожалуй, более мучительным, чем сама драка. В этом молчании было столько невысказанных слов, столько боли, столько понимания, которое они никогда не смогут или не захотят озвучить.       Джаст медленно опустился на пол, прижавшись спиной к двери. Он больше не пытался ничего понять или доказать. Осталось только это ощущение: две спины, две жизни, прислонившиеся друг к другу через тонкую преграду, в полной тишине. Он стукнулся головой прямо во вмятину и почувствовал, как по ту сторону ему в ответ тихо постучали.       Отчаянно, злобно, но постучали.