Струны

      После драки тело болело и синяки все же расцветали. На ребрах один ныл сильнее всего, на лице — просто раздражал. Из-за него пришлось пары прогулять опять и ютиться в углу кровати, обложиться всем мягким, что было в доме, и зажимать голову подушкой. Правды ради, по ночам Алфедов действительно перестал играть и спать можно было теперь спокойно ровно с девяти до девяти. Только он и на балкон выходить вместе с ним перестал, и даже сидеть, свесив ноги вниз. Джаст ловил себя на мысли, что напоминали о соседе не только адская преисподняя над головой, бледные лодыжки за окном и стоящая на столе коробочка, но и любая другая вещь.        Пустая пачка сахара плавно спикировала на пол, аки бумажный самолетик, и рассыпала под ноги остатки. Джаст насупился, тяжело вздыхая. Почему-то сердце противно закололо и под ложечкой засосало от чувства в голове. Скользкого такого, но безумно горячего и по телу растекающегося обжигающим свинцом. Мозг принимался упорно и фатально подкидывать обрывки последнего неудачного разговора, пока Джаст с мощностью промышленного пылесоса сидел на холодном полу в трусах и сгребал в ладони рассыпавшийся сахар. Веника у него отродясь не было.        Перед Алфедовым извиниться хотелось куда больше, чем убить, и за эту иррациональную разницу в мыслях Джаст хотел лишить жизни уже себя. Он понимал, что где-то внутри него засела ошибка — баг в коде, которого быть не должно, от которого избавиться надо было срочно, быстро и, желательно, безвозвратно. Вот только троян этот уже в матрицу въелся и методично выжирал данные из материнской платы, заменяя нужные файлы на свои, сломанные. Джаст понимал, куда это ведет. Боялся спать, потому что прошлой ночью видел во сне его. Живого, не злящегося, пьющего чай на его балконе и причитающего за запах дыма.        Проснуться в холодном поту было бы лучше от кошмара, а не от этого. С приятным чувством забытого комфорта.        Джаст с ужасом осознавал происходящее. На одной стороне ринга упорно вопило чувство собственного достоинства и гениальности, вот только внезапное тепло било наотмашь и не промахивалось. Где-то позади него, очевидно, в тренерах стояла вина и остатки совести в белом одеянии. Не то что бы у левого бойца ринга был хоть какой-то шанс на победу, но реалии жестоки — Алфедов чуть не избил — частично даже заслуженно, Джаст был готов с этим согласиться, но не признать — его из-за особо богатого ума и Сладкой Мести.        Секби тогда же собирает коалицию из трех человек. Ему Джасту объяснять ничего не надо, он умный и сразу слова друга возводит амплитудой до безумного, утрирует и называет совместный чат «дела соседские» с забавной ящеркой на аватарке. У Джаста дергается сначала глаз, а потом и сердце. Абсурдный разговор с тем, кому ты доверяешь больше, чем самому себе, приводит к действительно смешным последствиям. Секби никогда не осудил бы, не сказал ничего плохого всерьез. Поржал бы — да, очевидно, о чем речь. Возможно почитал бы нотации часовые, но всегда бы помог. У него ум до непозволительного гибкий и подходы разные к одной проблеме он ищет моментально. Но почему-то только к чужим проблемам. От своих он молчаливо уходит.        «Ссыкло» — говорит каждый раз Альцест, когда забирает потеряшку с какого-нибудь переулка в городе.        «Тактическое отступление» — стоически отбивался тот.        Тактически отступить хотел и Джаст, когда закрывал одной рукой дверь своей квартиры и спускался вниз по лестнице. У него телефон в руке строчками из общего чата бежит, вибрирует, и ступеньки перед глазами даже в очках расплываются. Сама мысль о том, что его действительно тянут по магазинам просто ради чертовой кружки, которую они, вообще-то, разбили вместе. Небольшое извинение — скорее попытка подмазаться и найти повод, чтобы поговорить еще раз, рискуя чуть меньше быть вышвырнутым за дверь с побитым лицом.        — Ты помнишь какая она была? — Санчез качает ногами, сидя на низкой лавочке. У него улыбка широкая, заговорческая какая-то, и неприлично легкая ветровка на плечах. По нему Джаст соскучился безумно, на самом-то деле. Они учатся вместе, сидят в одном университетском чате для галочки, живут в двух шагах друг от друга, но общаются так редко, что порой их даже за друзей не считают, потому что только через Секби и видятся. Он как сплочение их команды, чешуйчатый лучик света и проблеск в их убитых черепушках. У Санчеза проблемы с головой невооруженным глазом видно, а Джаст симпатией проникся к соседу, который ему лицо набил и мозги пополам стабильно раскалывает — у кого язык повернется назвать его адекватным? — я думаю в любом случае можно найти в тц. Там новый магазин открылся с барахолкой, мы идем туда.        Он не спрашивал, он утверждал, и пререкаться с ним было бесполезно. Прямо как с Альцестом. Если начать с ними спорить о том, что земля круглая, а они будут говорить, что она плоская и стоит на трех китах — это будет фатальный проигрыш. Не потому что знаний больше, не потому что аргументы лучше, а потому что в какой-то момент ты просто сойдешь с ума и осознаешь истину, что это бесполезно.        — Автобус будет через десять минут.        Остановки в противную погоду забиты до отвала уставшими людьми и студентами, спешащими на поздние пары с обеда. Даже холодное осеннее солнышко совсем не улучшало ситуацию после ночного дождя. Высыхающие глубокие лужи и растащенная людьми грязь хлюпала под ботинками и брызгала на штанины, оставляла мерзкие кляксы и капли. Автобус дребезжал, в салоне было душно, пахло чем-то сладковато-кислым – смесью пролитого очень давно лимонада и слежавшейся пыли. Джаст сидел у окна, глядя на проплывающие мимо серые дома, как будто пытаясь вытряхнуть из головы все, что жужжало там.       — Вы уверены, что это хорошая идея? – спросил он, голос звучал как-то неуверенно. Джаст чувствовал, как в животе ворочается смесь стыда, неловкости и какой-то странной, приглушенной другими чувствами, вины. Он вспоминал лицо Алфедова – не только ярость, но и ту секунду, когда тот, сидя на нем, пытался ударить по лицу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на огромный узел из обиды, грусти и разочарования.        — А что еще ты можешь сделать, не рискуя быть, ну.. разукрашенным, — Секби говоряще тыкнул пальцем в свою же физиономию и нарисовал им круг. У него улыбка натянутая на лице и ладонь большая на плече друга утешающая, — это правильно, Джустик. Это… ну, типа, жест доброй воли, что ли?        Внутри автобуса повисла тишина, прерываемая только шумом двигателя и редкими разговорами других пассажиров. Каждый из них, сидящих рядом с компанией, был свидетелем непонятного им разговора.  Джаст, правды ради, поддержку друзей очень сильно ценил. Они вместе отправились в эту странную миссию – купить замену разбитому символу вражды, вместе придумали идею и вместе пытались придумать, как завязать разговор. В одно лицо он бы точно не решился еще раз сделать попытку в ближайшее время, пойти на компромисс — тем более. Хотя скорее именно Алфедов сделал первый шаг, когда играл строго до девяти и ни минутой позже.        Джаст глубоко вдохнул. Вперед. Он чувствовал, как сердце стучит быстрее. Этот шаг – вернуть кружку – казался куда более сложным, чем сама драка, и прохладный воздух с примесью запахов из разных ларечков возле большого магазина голову в порядок совсем не приводили. Переступив порог торгового центра, Джаст и его друзья словно вышли из серой зоны. Яркий свет, многолюдность, фоновая музыка – все это разом сбивало с ног, но в то же время давало долгожданное облегчение. Первоначальная неловкость, царившая в автобусе, начала таять под натиском обыденной суеты.       — Так, где тут у нас посуда? – Секби, всегда готовый взять на себя роль лидера в глупых делах, решительно повел их в сторону стеклянных витрин, с максимальной старательностью не давая Санчезу зацепиться взглядом за какой-нибудь магазин с мелочевкой.        Они остановились перед полками, уставленными самыми разными кружками: от минималистичных белых до кричаще-пестрых, с дурацкими надписями и мультяшными героями. Первые минуты прошли в придирчивом осмотре. Забитый людьми небольшой магазинчик на третьем этаже торгового центра был шумным, душным и от части даже противным. Хотелось закрыть уши и выйти отсюда поскорее, схватить что угодно. Но такой вариант не подходил от слова «совсем». Джаст все равно старательно выбирал, присматривался, старался предположить, что может подойти натуре Алфедова.        — Эта слишком… банальная, – Санчез повертел в руках кружку с надписью «Лучший друг». Иронично с его стороны. Особенно, когда историю о драке он узнал по фотографии синяка на скуле в общем чате, а об общих чертах всей трагедии догадываться даже не мог.        – А эта? С котиками? – Секби достал из коробки кружку с милым, но слегка наивным котенком, смотрящим на мир широко распахнутыми глазами. Старый мем из соц сетей, о котором давно забыли.        Джаст усмехнулся.        — Ты серьезно? Ты представляешь Алфедова таким?       Он представлял.       — Вот это стиль! По-моему, в самый раз для нашего дорогого Алфедова. Скажем, что это как бы намек на его… утонченность, — И тут началось. Санчез взял кружку с изображением скелета, одетого в смокинг, и с нарочито важным видом продемонстрировал ее всем. Вспомнил бледного музыканта на университетском концерте в хорошем, черт возьми идеально сидящем костюме, его тонкие руки.        Секби тут же подхватил, схватив кружку с кактусами. Ляпнул что-то вроде «Колючий снаружи, но внутри – добрый» — Джаст не услышал из-за громкого смеха за витринами, нахмурился и прикрыл ухо ладонью —изобразил, как Алфедов, скрестив руки, сердито смотрит, а потом внезапно улыбается  своей невероятно красивой и наглой улыбкой. Санчез, в свою очередь, отставать в войне за самый креативный рисунок не планировал. Нашел кружку с гигантской надписью "Все под контролем!" и с серьезным лицом показывал ее всем, будто это какой-то супер-секретный сигнал. Джаст, наблюдая за их веселой суетой, не мог сдержать улыбки. Они начали примерять кружки на Алфедова, пародируя его манеры, его взгляд, который знал хоть как-то лишь один из них, остальные только по рассказам и быстрым пересечениям в университете.        — Представь, он такой утром: «Так, где моя кружка?», а тут ему дают вот это…– Санчез театрально разыграл сцену, держа в руках кружку с изображением черной дыры, тут же заливаясь хохотом,— И говорит: «Отличный выбор, я как раз собирался поглотить вселенную»!        Они смеялись, перешучивались, забывая на мгновение о той напряженности, которая царила между другом и Алфедовым. Даже Джаст, который чувствовал груз ответственности, не мог не заразиться этой атмосферой. Легкой, неприятно шумной, но все равно до безумия теплой и такой желанной. В ней выдохнуть можно и глаза от смеха слезящиеся зажмурить до скачущих звездочек. Он действительно скучал по этому простому веселью, по живому, заливистому хохоту без ощущения тяжелой вины. Что-то внутри хотело, чтобы Алфедов тоже был тут. Тоже увидел кружку с двумя персонажами из какой-то компьютерной игры: лето, пляж и камера со снимками на память. Хотелось так же отдохнуть летом, а не в четырех стенах под вентилятором. Только сосед сине-зеленые косички не носил и на лире не играл, а у Джаста волосы короткие, пепельные, в хвостик не собранные, и плаща такого строго в гардеробе не имелось.        Выбирает он в итоге то, что сам не ожидал. Снеговик в строгом костюме, затерявшийся среди больших сугробов на фоне и держащий в руках большой топор. Мило, просто и, по мнению Джаста, очень подходит этому образу. Алфедов тоже был похож на снеговика со своей мягкой холодной кожей, нездорово бледной, с голубыми ясными глазками и строгими костюмами. Если он сам выглядел в них как семиклассник, не умеющий одеваться без помощи мамы, то сосед в них смотрелся просто невероятно. Словно бизнесмен деловой, вышедший с важной конференции. Ему подходило.        Торговый центр пульсировал жизнью, как огромный, яркий организм. Друзья Джаста, будто позабыв о недавних событиях, с легкостью погрузились в его ритм. Для них это был обычный, приятный выходной – возможность пройтись по магазинам, посмеяться, отвлечься. Секби с восторгом рассматривал витрины с одеждой, делился впечатлениями с Санчезом, который подшучивал над его выбором и как всегда искал что-то новое, интересное, и то и дело останавливался, чтобы показать друзьям какую-нибудь забавную безделушку. Их смех, живой и громкий, казалось, отражался от стеклянных стен, создавая вокруг них маленький островок веселья. Они легко переходили из одного отдела в другой, их шаги были легкими, а взгляды – беззаботными. Для них торговый центр был пространством отдыха, развлечения, легкой суеты. Они могли позволить себе потеряться в этом многообразии, наслаждаясь моментом.       Но для Джаста все было иначе. Громкая музыка, назойливые объявления, мельтешение людей – все это обрушивалось на него волной раздражения. Он шел рядом с друзьями, стараясь придерживаться их темпа, но чувствовал себя так, будто находится под водой, где звуки искажены, а движения заторможены до критической отметки. Каждый их смех, каждый их громкий возглас отдавался в его голове эхом, усиливая внутреннее напряжение. Он видел их радость, их беззаботность, и это лишь подчеркивало его собственное состояние. Он пытался улыбаться, кивать, но внутри него боролись два мира. Один – тот, где царит веселье, где можно просто гулять и дурачиться. Другой – где лежит тяжесть нерешенных проблем, где стоит образ Алфедова, где каждый шаг кажется шагом в неизвестность. Джаст чувствовал, как эта двойственность разрывает его на части.       Джаст старался сосредоточиться на чем-то простом: на цвете новой кружки, на текстуре пакета, на узоре на полу. Он пытался убедить себя, что это просто прогулка, просто поход за подарком. Но образ Алфедова, его возможная реакция, сама мысль о том, что им предстоит вновь столкнуться, не давала покоя. Он чувствовал себя чужим среди своих же друзей. Их легкость казалась ему почти болезненной. Он хотел присоединиться к их смеху, но не мог. Внутренний конфликт был слишком силен. Он шел, словно во сне, пытаясь сохранить внешнее спокойствие, но внутри него бушевала буря.       Они могли бы пройти мимо прилавка с мороженым, и друзья бы с радостью остановились. Но Джаст, чувствуя, как нервы натягиваются все сильнее, лишь ускорял шаг, желая скорее покинуть это место, которое так остро напоминало ему о разрыве между его внутренним состоянием и внешней реальностью. В лицо противно дул ветер, захотелось закурить.        Джаст сидел у окна в автобусе, сжимая в руках пакет с белой кружкой. Он чувствовал, что его нервы натянуты до предела. Его друзья шумели, смеялись, но в голове  крутились совсем другие мысли. Алфедов – его уставшие глаза, его сжатые кулаки, даже то, как он привалился к двери – все это не выходило из головы и с каждым метром, приближающим его к дому, становилось только хуже. Аномально хуже, несвойственно всегда трезвому разуму.        «Помириться, а не воевать», – эта мысль билась в висках, как назойливая муха. Хотелось объяснить Алфедову, что он не хочет конфронтации. Что он ценит их прошлые отношения, даже если они были сложными. Но как это сделать? После драки, после всего что произошло? После того, как тот разочаровался и непонятным образом понял все раньше, чем должен был?        Казалось, что он сходит с ума. Одна часть его кричала: «Успокойся, это всего лишь кружка, всего лишь драка!». Другая же твердила: «Это не просто так! Это важно! Ты должен что-то сделать!»       Когда автобус подъезжал к его улице, Джаст чувствовал себя измотанным, как после настоящей битвы. Он держал в руках новую кружку, и она казалась ему неподъемной. Веселье друзей теперь вызывало у него лишь раздражение. Секби понимающе положил руку на плечо и дал несколько минут тишины, прежде чем двери распахнулись. Двое едут дальше. Обнял напоследок крепко так, ладони сжал и встряхнул ободряюще. Он понимал и понимал куда больше, чем думалось. Он действительно сильно переживал и это просто не могло не передаться в виде прибавившейся уверенности.         Не считая этажи влетает выше нужного. Спускается ниже, хмурясь от громкой музыки. Дурак совсем.        Стучит и по ощущениям задерживает зачем-то дыхание. По меньшей мере хочет всосаться тут в полы и от шума швырнуть кружку просто в лицо. Но гитара стихает, за дверью слышатся шаги и на долю секунды в глазке появляется свет.        Молчание по ту сторону давит, как взгляд чужой. Понимает, что на него смотрят. Смотрят и думают, открывать или нет. Но дверь квартиры открылась с привычным, чуть скрипучим звуком. Джаст стоял на пороге, крепко сжимая в руках пакет с кружкой. Сердце стучало где-то в горле, и каждая клеточка тела кричала о желании скорее закончить этот ритуал.        — Что-то нужно? — выплевывает через приоткрытую дверь Алфедов, разглядывая неприкрыто стоящего. Видно, что только с улицы, что по лестнице бежал через ступеньку, что устал безумно. И сам он такой же отчего-то уставший, недавно проснувшийся словно, хриплый. Он не пригласил  войти, и это создавало дополнительное напряжение, ведь раньше он бы с радостью позвал на чай и рассказал бы об университетских делах, Джаст уверен.        — Да, — Он протягивает ему в руки пакетик подарочный. Чужой взгляд непонимающий ловит на своем лице и приоткрытые на секунду губы в знак протеста. Но вместо слов молчание и струящееся недоверие, — в знак извинения.        Интерес берет своё и глаза синие огоньком загораются, оглядывая непрозрачную, абсолютно белую коробку без малейших уточнений о содержимом. Настороженность сменилась удивлением, затем – чем-то, что Джаст мог бы назвать смятением. Алфедов осторожно достал кружку, повертел ее в руках, провел пальцем по гладкой поверхности.       — Новая, – повторил он, и в его голосе не было ни прежней злости, ни вызова. Было что-то новое, что-то, что видеть хотелось намного чаще. А потом Алфедов поднял глаза. И в этот момент у Джаста земля из под ног ушла за секунду. Он увидел не врага, а просто человека. Усталого, но отчего-то умиротворенного. А затем он добавил совсем искренне, без сарказма и подтекста, — спасибо.       Он сделал шаг в сторону и приоткрыл пошире дверь, словно приглашая войти.       Джаст почувствовал, как напряжение, которое он носил в себе весь день, начало медленно отступать. Он вошел. Это было не начало конца, не конец сложной истории. Но это был первый маленький шаг. Шаг к тому, чтобы перестать воевать из-за глупости и неудачной, слишком жестокой мести.        Алфедов поставил новую кружку на стол, где обычно была уже разбитая. По следам на столешнице можно было легко найти любимые места для тарелок, стаканов и даже для локтей. Он посмотрел на нее, потом снова на Джаста. Кивнул в сторону крючка возле двери, щёлкнул чайник и оперся бедрами на невысокий стол.        — Чай будешь? — Дождался, пока тяжелый плащ окажется снят, пока гость сядет за стол и кивнет одобрительно. Складывалось ощущение, что он не живет этажом ниже, а по меньшей мере на другом конце города, откуда ехать нужно на бегемоте, свинье и трех хромых антилопах, иначе объяснить аномальную усталость не выходило.        Джаст уложил голову на подставленные руки и громко выдохнул. Светлая кухня, явно чуть просторнее, чем его, давила на глаза ощутимо сильно. Маячащая спина в белой футболке — тоже.        — Мир?         — Нет.        Ожидаемо. Дерьмово.        Никто не говорил. что будет легко. Никто не говорил, что недовольство от ответа не вскипит в висках неприятно до безумия. Джасту никто не сказал, что подарок оправдает подступающее сумасшествие.        — Я выбирал.        — Молодец, — И голос у него такой насмешливо наглый, звонкий, с тягучим смешком совмещается приятно. Неприятен только оставшийся холод в том, кто оттаять от одного маленького подарка ожидаемо не смог.        Джаст принимает в руки чай и видит, что на ней котенок. Тот самый из магазина, с грустными умоляющим глазами. Смешно становится до коликов, что самый быстро отсеянный вариант оказался самым правдивым. Видит, как Алфедов с трепетом пальцами гладит снеговика по костюму, внимательно разглядывая, и улыбается. Тоже нагло, вызывающе. Мысль о том, что как только он останется в квартире — начнется новый концерт, в голове заседает плотно.        — Как ты узнал о том, что это у меня в квартире колонки стоят?        — Я увидел их работу, — У Джаста глаза на лоб вылезают, когда он это слышит. Как? В смысле? — тебя вообще не удивило, что я сиганул к тебе вниз на балкон с первого раза без страха и с полной уверенностью, что не убьюсь? Ты же вроде умный, вот и подумай с какой вероятностью человек сможет провернуть такое не в адекватном состоянии с первого раза.        — Ты был на моем балконе до этого!? — Он аж подскакивает и голос от удивления подлетает не только в громкости, но и на пару тонов вверх. Вот о чем он не догадывался, так это о проделках начинающего руфера, безразлично кивающего в знак ответа, — Когда? А назад как, подожди?        — Как, как.. Руками. Встаешь на перила, цепляешься за балкон сверху и залезаешь, — Говорит Алфедов об этом так непринуждённо, словно ребенку рассказывает об отсутствии бородатого деда Мороза и красивой Снегурочки. А у ребенка в голове только от слов взрывается что-то и мир ломается пополам, — я вообще удивлен, что ты не в курсе. Я как-то раз неудачно спрыгнул и завалил горшок. Так ты глаз открыл, на меня попялил и к стенке отвернулся. Ты вообще не заметил, что на балконе у тебя как-то вещей меньше стало?       Джаст отрицательно кивает под чужой заливистый смех. Он попался там, где вообще не ожидал. Сам прокололся, оставив на столе включенный ноутбук с бегущей линией шумомера. Еще один повод для очередной рефлексии перед сном. Чувствовал себя настоящим идиотом, если честно. Абсолютным, тотальным, круглым идиотом, который даже не в курсе, что происходит в его же квартире по ночам. Пока он сладко спит под охраной Сладкой Мести. Он явно ожидал чего угодно, но не этого.       — Можешь не играть сегодня?        — С чего бы это?        — Голова болит, — Джаст видит, как глаз синих с него не сводят, выглядывая из-за кружки. Пробует, ищет точку опоры в виде чувства уважения к другим людям. Жалости, на худой конец, — хочу спать.       — А что мне за это будет?        — На свидание могу позвать.        Почему-то он говорит это так обыденно, словно поделился планами на выходные.