Струны

      Джаст, наверное, на жизнь вперед запомнил тот взгляд, с которым на него посмотрели. Выжег его себе на подкорке мозга и обязательно будет вспоминать, когда грустно станет.        Алфедов, внезапно переставший улыбаться и раскрывший широко глаза — самое смешное, что вообще может существовать.        Джаст, стоящий под подъездом в теплом свитере с глупым выражением лица — не менее комично, на самом деле.        Они договорились встретиться вечером на обещанное свидание. Почему-то тогда Алфедов сразу ответил согласием. Быстрым, резким и до удивления уверенным. Джаст чуть не захлебнулся в кружке с котиком, отзеркалил его взгляд и не смог понять: что происходит?        Он и сейчас не понимал.        Не понимал, но стоял и ждал, пока сосед спустится и схватит его под руку. И это было настолько неожиданно, что Джаст чуть не споткнулся. Такая фамильярность, когда они едва знакомы, казалась почти шокирующей.       — Ну, и — Запинается, сжимая пальцами рукав чужого плаща. Стояли как идиоты битые минут пять, просто смотря друг на друга в полной тишине, — что дальше?        Джаст моргает и тянет за собой в сторону парка. У него ноги не гнутся и в голове густым ворохом мысли жужжат, летают из стороны в сторону непозволительно быстро, превышая скорость на сотни единиц выше нормы. Волнение в сердце отзывается потенциальной тахикардией и приближающимся инфарктом. Он готов Алфедова прямо здесь и сейчас сжать до трещащих по швам ребер только за то, что тот начинает неловкий рассказ.        Говорит тихо об учебе, о погоде, плавно перетекает на увлечения и хобби. Джаст нить повествования теряет и находит каждый раз, когда взгляд наглый ловит на своем лице. Алфедов ему улыбается во все тридцать два и губы свои быстро облизывает, тут же накидывая очередной виток для темы разговора и петли на шее. Лицо у него такое счастливое, слабым румянцем на щеках от ледяного ветра заливается, морщится от щекочущих прядок. А рот не закрывается совсем.        — Земля вызывает Джаста, — Алфедов показательно наклоняется и прямо в глаза заглядывает, едва не щелкая перед носом пальцами. Хихикает, когда в ответ ему дергаются, — ты со мной вообще? Слушаешь?       — Да, — Врет нагло и безумно от этого краснеет — чувствует жар по шее скользящий тягучей жижей, переходящий плавно под самые очки — благо на коже смуглой не видно, а взгляд синий не блуждает по лицу.        — И что думаешь об этом?        — Хорошая идея.        — У тебя интересный взгляд на вещи, — Джаст видит, как Алфедов давится смешком и ускоряет уверенный шаг, — если ты поддерживаешь идею того, что ты дурак.       Реальную тему разговора ему никто так и не сказал.        Алфедов закинул очередной виток об увлечениях и рассказал об устройстве электрогитары изнутри. Джасту думалось, что тот мог спокойно разобрать ее по запчастям, заглянуть и изучить внутренности, спокойно собрав потом назад в идеальном порядке. То, что сосед тоже разбирается в технике, почему-то стало крайне не очевидным открытием.        Джаст слушал, кивал, пытаясь переварить поток слов. Он не успевал сформулировать свои мысли, мозг был перегружен информацией, интонациями, жестами. Он чувствовал себя персонажем в каком-то странном, эксцентричном спектакле, где главный актер – Алфедов, а он – лишь зритель, который случайно оказался на сцене. Прямо как в актовом зале, когда тот плавно плыл по сцене и притягивал к себе все зрительское внимание, сжимая в истерзанных струнами пальцах смычок от скрипки. Джаст, вообще-то, за остальных зрителей уверен был не слишком сильно. Но за себя отвечать был способен.        — Мороженое хочу, — Синий взгляд моментально цепляется за яркий ларек с милой девушкой рядом. Жженым сахаром несет на ближайший километр, а пестрящая вывеска с буковками рвано качается от ветра. Джасту кажется, что это все походит на нелепое свидание двух подростков, которые впервые встретились. Что ему не за двадцать, а только-только четырнадцать и ветер в голове гуляет с простором. Самое ужасное — что это действительно отдаленно напоминало неловкое свидание.       Они действительно покупают мороженное. Алфедов говорит о том, что рожок вкуснее эскимо и откусывает добротный кусок вафли, плюхаясь на знакомую лавочку за кустами.       Взбирается на нее с ногами и много говорит-говорит-говорит, громко и так выразительно, что речь как лавина захватывает моментально. Джаст с ужасом осознает, что спорить с ним о том, какой язык программирования удобнее — занятие безумно интересное, но такое же реальное, как и доказывать Альцесту отсутствие отношений в своей жизни.        Алфедов острыми аргументами кидается наперебой, резво жестикулирует и чуть не заезжает ладонью по носу, стараясь объяснить свою точку зрения. Жмурится от холодного осеннего солнца, лицо прикрывает и в тени голого дерева пытается скрыться. Джаст улыбается в ответ. Сам не замечает, как губы в улыбке тянутся и скулы от этого судорогой болючей сводит. В груди тепло разливается и до мозгов по венам добирается неспешным шагом, когда Алфедов капает себе на светлые джинсы и ругается от этого до коликов смешно.        — Слушай, — Внезапно начинает отчего-то серьезно, отсмеявшись и вытирая испачканный в пломбире палец о лавочку, — что мы будем делать с шумом?        — В смысле?        — Ну.. — Алфедов мнется и выглядит таким спокойным. Под руку хватает, в плечо толкает и улыбается словно нежно, умиротворяюще. У Джаста от этого сердце бьется быстро-быстро, лицо серьезное выражение никак не принимает, — я не хочу страдать от твоих изобретений.        И звучит он так печально, тихо, отчаянно, что рыдать хочется. Человек, смеявшийся радостно и громко, выглядит так, словно пережил по меньшей мере настоящий ад. Страдал несколько лет к ряду от ужасных обстоятельств и чужой неудачной шутки. Только в их случае «несколько лет» — долгие недели, а «обстоятельства» — гениальный ум, создающий машины для пыток.        — Просто шуми поменьше.        — Мне нужно шуметь, — Алфедов констатирует факт, хмуро заглядывая прямо в глаза. Заставляет развернуться и закинуть колено на лавку, подгибая ногу под себя, —  это моя работа вообще-то.       Выглядит так, словно Джасту говорят совсем очевидные вещи. А он дурак — не понимает, что дважды два равно четыре, а не пять или восемь, что просто так люди не терпят соседские нападки. Не терпят недовольное лицо соседки сверху, шебуршание карт Таро от молоденькой красотки, которое уже в ушах пластинкой заело и из головы не выходит даже во сне. У Джаста сердце ноет неприятным чувством и нутро орет в рупор о том, что найти выход из ситуации возможно другими способами. Алфедов теперь сочувствие только вызывает, а не безумный потоп злости и желания закрыть уши. И голос у него, оказывается, приятный, тягучий такой, шепелявый совсем немного. Он на эмоциях тон меняет и языком цокает часто, раздраженно словно, а еще улыбается на самом деле не скалясь, а очень даже искренне. Эту реакцию вызывать чаще хочется.       Джаст достает из кармана пачку и тут же слышит тяжелый вздох. Сосед, почему-то, руку из хватки не отпускает, но отодвигается на другой конец лавки.        — Мерзкий же ты тип, Джуст,— Алфедов подпирает голову свободной рукой и глаз не сводит с лица. Даже не хмурится, а просто интересом пышет неприкрытым. Напоминает чем-то довольного кота, — убиваешь себя сигаретами.       — А ты меня музыкой. Я с тобой смирился — смирись и ты.       — Бог смирится,— Он смеется тихо и жмурится от солнца.       — Бог смирится, а я тебя к нему отправлю такими темпами.       Джаст сам от солнца закрывает глаза и откидывается боком на спинку лавочки. Чувствует, как Алфедов наваливается спиной ему на грудь. Вдыхает запах сигарет, думает ощутимо кожей. Он пахнет ментолом и волосы его подбородок щекочут.       Затягивается поглубже и выдыхает прямо в белую копну. Сигаретный дым в прядях путается, пушистым едким облаком поднимается в воздух. Оседает на них мерзотным до тошноты запахом, от которого не избавиться ни мылом, ни шампунем мятным, ни каким-либо другим способом. Это даже льстит, ведь теперь помимо постоянного чувства страха в собственной квартире всегда будет что-то, что напомнит музыканту с синими глазами о нем.        Алфедов почему-то позволяет коснуться головы и в волосы запустить свободную от сигареты пятерню. Пригладить, потянуть на пробу и несильно дернуть, оставляя на пальцах тонкие, лишенные пигмента ниточки. В ответ только плотнее прижимается к груди, наваливается всем весом и наверняка физически ощущает, как бьется сердце. Руку с сигаретой сжимает, выкидывает сбоку от лавки дотлевающий окурок и притягивает к себе. Ногти разглядывает, давит на линию жизни и ведет вдоль большого пальца. Ладони у него и правда шершавые, ранками исчерченные мелкими.        Так и сидят. Молчат. Обнимаются.        Джасту в глаза светит солнце и остатки листьев с дерева падают на съехавшие очки. Их в слепую снимают, вертят и солнечные зайчики по бледному лицу красиво бегают, завораживают. Их поймать хочется и губами стянуть с холодных щек, надолго оставить на них свои собственные следы.       — Давай договоримся, — Он видит, как музыкант от голоса вздрагивает и натягивает на нос чужие очки. Они ему наверняка идут куда больше, смотрятся просто невероятно,— Ты не играешь целыми сутками, предупреждаешь меня. А я в свою очередь даю тебе возможность сломать Сладкую Месть.       — Сладкую Месть?        Он тихо хихикает и переворачивается на бок. Прикладывается ухом к груди. Тук, тук, тук.        — То, что ты видел,— Чувствует кожей, как Алфедов напрягается и вздрагивает, но в итоге едва ощутимо кивает головой и тихо посмеивается, наверняка с очевидно глупого названия.       Джаст рукой чужой палец толкает, устраивая своеобразную войну по силе. У гитариста они очевидно посильнее, половче, но проигрывать от этого меньше не хочется, хотя и приходится. Позорную чужую победу все равно запомнят и увидят только они вдвоем — за высокими голыми кустами их не увидят редко проходящие, вечно спешащие на работу люди.        — Хочешь я сыграю тебе на скрипке?        Джаст хотел. До трясущихся ног хотел, от этого и тащился быстрым шагом назад к дому, слышал сбоку тихий заливистый смех и чувствовал запах своих же сигарет, купленных недавно в первом попавшемся переулке. Он хотел услышать то, что наверняка бы убило его остатки здравомыслия и желания существовать с малейшими звуками. Об обещании чужом не забыл и помнил, хранил его далеко под сердцем и, возможно, искренне верил, что сосед про него тоже думал хотя бы изредка.       — Знаешь, — Алфедов поставил скрипку у плеча, — иногда слова — это как попытка собрать мозаику из кусков, которые не подходят друг к другу. А музыка... музыка — это когда ты находишь нужный кусок, и все становится на свои места.       Он неспешно коснулся смычком струн, и тишину квартиры заполнил нежный, немного меланхоличный звук. Это была мелодия, которую Джаст не узнавал, но она моментально затронула какие-то глубинные струны его души. Алфедов играл с закрытыми глазами, и лицо, обычно такое резкое, сейчас было озарено каким-то внутренним светом. Мелодия была негромкой, но пронзительной. Она рассказывала истории, которые Алфедов, возможно, не мог выразить словами. Истории о чем-то потерянном, о чем-то желанном, о чем-то, что только начинало зарождаться. Джаст чувствовал, как напряжение, которое он носил в себе, медленно тает под звуки скрипки. Он не мог точно сказать, о чем была эта музыка, но он чувствовал ее. Чувствовал боль, надежду, легкую грусть и даже что-то похожее на нежность. Алфедов не смотрел на него, он был полностью погружен в музыку, в этот диалог без слов, который они вели через звуки.       Когда последние ноты затихли в воздухе, оставив после себя звенящую тишину, он опустил смычок, открыл глаза и посмотрел на Джаста. В его взгляде уже не было той привычной наглости, только какая-то тихая, задумчивая теплота.       Хотелось думать, что в ощущениях никто из них не ошибся. Что все это могло означать что-то большее, чем просто дневное откровение. Что голова разболелась не напрасно и когда-нибудь озверелая, громкая и до ужаса неприятная музыка из гитарного усилителя сменится на нежную мелодию скрипки. Джаст музыку не любит, потому что шумно, потому что больно и ушам противно. Но ему действительно понравилось.        Даже если этой ночью было спокойно, как и следующей. Даже если они не видятся следующие два дня, три дня, почти неделю. Даже если зачет по математике сдан на отлично, а в квартире сверху тихо, как в гробу.