Струны

      — То есть.. Вы сходили на свидание?        Джаст клянется, что таких глаз у Секби он никогда не видел. Настолько удивленных, не отлипающих от лица. Друг о чае в кружке совсем забыл и уже остывший держал в руках, пытаясь о него согреть замерзшие с улицы пальцы. Зима близко, а отопления все нет и нет.        — Я не знаю зачем я это сказал! — У Секби от этого глаза, кажется, еще больше становятся и непонимание в них растет с геометрической прогрессией. Внимательно слушал, кивая, но не перебивал. Знал, как тяжело другу даются эти новые, непонятные ситуации, особенно связанные с кем-то, с кем отношения были настолько напряженными и вызывающими так много эмоций,— я думал, это не будет так неловко. Боже мой.       Джаст зарывается пальцами в волосы и хватается за них с такой силой, что они почти вырываются клоками. Он чувствовал себя таким дураком, когда лежа в кровати прокручивал-прокручивал-прокручивал тот злосчастный день, из раза в раз повторяя один и тот же сюжет. Он начинал сниться ему в кошмарах.        Пустующий парк, запах сигарет и тяжесть у себя на груди. Приятная, мешающая дышать чистым воздухом, а не едким дымом вперемешку с запахом ментола. Человек не должен так пахнуть. Но теперь этим ароматом сквозит и плащ, который стирать не поднимаются руки.        — Так.. — Аккуратно начинает Секби, не решаясь оторвать чужие ладони от головы. Джаст уверен, что выглядит если не жалко, то хотя бы смешно, потому что быть таким перед кем-то ему не приходилось никогда, — он тебе нравится?        Нравится?        Джаст глаза поднимает и подбородок на стол кладет. Спина от этого ноет похлеще уставшей головы. Нравится ли ему Алфедов? Он красивый — это аксиома, плюс балл в копилку. Он очевидно умный, хорошо разбирается в технике и, кажется, тоже программирует что-то, иначе объяснить его знания довольно сложно — еще два балла отлетают в его сторону. С ним интересно спорить до дрожи в пальцах и страхе за свои глаза, без которых остаться можно от яркой жестикуляции — еще десятка.        Да, нравится, и отрицать это глупо.        Никто и не будет. Никто не назовет это глупым словом «любовь», не скажет, что это навсегда — они давно переросли подростковые годы, когда ты тешишь себя надеждами на совместное будущее с какой-нибудь девушкой с округлой грудью и тонкой талией. Когда гормоны шалят во всю и жизнь кажется на тон красочнее.        Сейчас у Джаста не шалят гормоны и остатки рациональности все же доносят мысль, что его симпатия зовет его по исковерканному имени и нормальный приток кислорода к мозгу портит.        — Наверное.        — Какой-то у тебя неуверенный ответ, — Секби свою кружку на сожженную краской макушку опускает, придерживая пальцами и не давая ей скатиться на стол, — но я приму его за «да». И что ты думаешь делать дальше?        А Джаст и не знает. Он об отношениях из постов реддита слышал и по чужим рассказам только. Он об учебе до какого-то момента думал плотно, а не о том, как провести время с партнером. В его возрасте такое могло быть постыдным чем-то, неловким, но волновала романтика действительно в последнюю очередь, сколько он себя помнил. Видимо, до одного момента.        — Я даже не представляю, если честно, — звучит скорее как вопрос, чем уверенное утверждение. Даже стыдно, что друг видит его таким, — ну.. свидание прошло хорошо.        Секби улыбается ободряюще и показывает пальцем на своем телефоне сообщение о том, что остальные будут с минуты на минуту. И у них есть какой-то сюрприз. В последний раз это кончилось плохо, даже очень, что вспоминать удается только по кусочкам. Джаст от этого тяжело вздыхает и кружку с себя все же снимает, ставя ее на стол. У него голова болит и предчувствие плохое роется где-то в глубине души. Он очки на макушку натягивает и глаза руками трет, невольно вздрагивая от звонка в дверь.        Даже думая логически не мог понять — зачем?        Зачем он снова попросил товарищей приехать, зачем снова разрешил им остаться потом на ночь, зачем снова позволил им шуметь в своем тихом островке. Настолько тихом, что от этого уже некомфортно. Никаких шорохов, никакой громкой игры, даже голоса и хлопающей балконной двери он не услышал ни разу за всю эту прошедшую неделю одиночества. Не увидел бледных щиколоток, свисающих с балкона выше — он честно не смотрел в окно каждые десять минут, пока работал, правда.        Джаст уже настроился на привычный лад: звонок в дверь, вваливающаяся группа друзей, их веселое гомонящее вторжение в квартиру. Он даже успел немного расслабиться, предвкушая обычный вечер с шутками и легкими разговорами, играми и громким смехом. Но когда дверь распахнулась и перед ним предстала картина, которая заставила сердце на мгновение замереть.       Альцест отдает в руки Секби весело звенящий пакет, разувается и что-то говорит, оборачиваясь назад. Джаст слов не слышит, только и может распахнуть глаза, увидев Санчеза, показывающего что-то в телефоне. Стоя между ними, словно незваный гость, которого они, по всей видимости, «случайно перехватили», стоял Алфедов. Он выглядел немного озадаченным, но в то же время с тем самым привычным оскалом. Джаст почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Его мозг лихорадочно пытался найти объяснение этой ситуации. Алфедов? Здесь? Сейчас? В тот момент, когда Джаст только-только пытался осмыслить их прошлую встречу? Это было так нелепо, так неожиданно, что он даже не знал, как отреагировать. Разинул рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. В его глазах, наверное, было полное недоумение, смешанное с легкой паникой. Алфедов, заметив его реакцию, лишь слегка приподнял бровь.       — Привет, Джаст, —Спокойно сказал сосед, хотя в его голосе проскользнула нотка нескрываемой иронии. От этого пожар внутри разгорается еще хлеще, —Надеюсь, я не помешал вашим... тихим посиделкам.        — Да какой там! — Альцест первый толкает его в коридор и улыбается довольно, что привел нового гостя. Такого злобно улыбающегося гостя, — смотри, кого мы встретили у мусоропровода! Алфедов решил к нам присоединиться. Мы ему как раз рассказывали, как у нас тут весело!       Секби сочувствующе хлопает по плечу. Джаст видит впереди не просто канистру, а целый бассейн с керосином, стоящий в домашней футболке с глупым принтом и коротких шортах. В него нырнуть хочется и закинуть сверху спичку, желательно всю горящую пачку сразу, потому что это просто не-вы-но-си-мо. То, как синие глаза взгляд не сводят, щурятся и наигранно улыбаются. Джаст знает, как тот улыбается. Думает, что знает, потому что это — оскал чистой воды, а не искреннее приветствие соседа снизу. Тогда в парке было действительно иначе, по-другому. Интимно, тихо, честно. Сейчас не больше, чем игра на публику. Публику, которая, кажется, актеров знает в лицо, потому что Санчез про учебу рассказывает Алфедову и упоминает имена, которые до этого ни разу не звучали. А тот, кажется, все понимает и осознает, о ком речь идет, поддакивает не глядя.        Они действительно знакомы, и по виноватым глазам Секби можно понять, что он тоже знал.        — Твои друзья — весьма напористые личности, — В коридоре остаются двое, когда Джаст слышит тихий шепот сбоку. И кажется, что насмехается он неприкрыто и даже слишком злорадно. Хочется верить, что это  просто игра вооружения, — Они как-то быстро запомнили, где я живу, и решили, что мое присутствие здесь будет очень кстати. Не могу спорить, они были убедительны. Очень убедительны.       — Ты знаешь Санчеза?        — Очевидно, мы с одной группы, — Он даже не скрывает то, насколько это неловко.        — Ты не говорил.        — Ты не спрашивал.       Это было не то, чего он ожидал. И совершенно точно не то, к чему он был готов. Теперь вечер обещал быть намного, намного интереснее, чем возможно себе представить. Даже не было ясно, что удивляло больше — то, что Санчез оказался общим знакомым; то, что Секби, оказывается, тоже про это знал; или то, что сосед действительно словно избегал его всю неделю, а сейчас спокойно садится на прилюбившееся место на полу возле дивана. Это даже звучит как настоящий бред сумасшедшего.        Джаст сел на диван, вставляя в уши привычные капы. Кто-то что-то говорил, кто-то что-то обсуждал, но ни слушать, ни вдумываться желания не было. Хотелось теперь просто спокойствия без таких сюрпризов.        — Сегодня отдыхаем! — Альцест ставит на пол бутылку хорошего алкоголя. Джаст не разбирается в нем и не хочет, оттого лишь просит осторожнее и ноги накрывает пледом, не давая привычно сидящему рядом другу закинуть щиколотки ему на коленки, — ну что, опять уно?        Идею активно не поддержали. Самый старший и опытный на это лишь вздохнул и заученно вынес с кухни посуду, которую сам и принес на новоселье, разлил, судя по запаху, крепкий коньяк. Он поднял рюмку, и остальные, подхватив его, с шумом чокнулись. Джаст лишь слегка улыбнулся, наблюдая за ними. Алфедов, который, казалось, тоже немного опешил от такой бурной атмосферы, в пальцах сжимал свою полу-пустую, но в глазах мелькнул интерес. Он не спешил пить предложенный алкоголь. Покачивал рюмку в стороны, активно кивая на чей-то монолог.         Вскоре разговоры потекли своим чередом. Альцест рассказывал какую-то забавную историю из своей юности, Секби привычно подливал масла в огонь своими комментариями, а Санчез смеялся, иногда пересказывая что-то Алфедову, который, к удивлению, тоже начал включаться в беседу. Он отвечал на вопросы, шутил, и, казалось, даже находил общий язык с шумной компанией. Вписался как влитой, имея всего лишь соседа с неоднозначными отношениями и по меньшей мере хорошего знакомого. Друзья легко приняли Алфедова, как будто он всегда был частью их небольшой разношерстной команды.       Джаст каждое слово ловить пытался и считывать эмоции с бледного лица, стараясь понять. Чем он отличается сейчас от того человека, что был с ним в парке? Улыбкой? Да, конечно да — это главное отличие, от которого даже мерзко становится. Не должен человек, умеющий улыбаться так красиво, скалиться настолько мерзко. Жесты? Да нет, все те же аккуратные руки с яркой жестикуляцией, выступающие главной опасностью для человеческих глаз. Взгляд? Близость? Разговоры? Они даже руки не пожали и взглядами пересеклись единожды в коридоре.        Когда Альцест в процессе рассказа кладет ладонь на бледное плечо, то ответ приходит сам. Как бы Алфедов не пытался выглядеть открыто, по сравнению с тем, что уже удалось увидеть — он зажат. Осанку держит, лицо держит. Весь из себя идеальный и красивый.       — Я наверное тебе не рассказывал никогда, но помните историю про то, как мы ходили в бар все вместе в первый раз? — Джаст помнил. И краснел от этого явно сильнее, чем стоило бы, потому что растеряться рядом с девушкой настолько — действительно стыдно. Радовало лишь то, что об этом никто практически не вспоминал, ведь всегда бывает что похуже. Так бы за глаза стебали, — короче был с нами друг, который надрался тогда и водой из унитаза всех гостей обливал.        Протяжное «фу» от Алфедова вызывает смех.        — Да это еще не самое страшное! — Санчез вскидывает руками и почти проливает на ковер содержимое своей бутылки, — он взял стакан в баре и набирал в него воды. При чем, блядь, не из под крана, а именно из толчка, и разливал ее по бокалам на стойке. Запах стоял отменный, потому что тогда много кого вырвало, кто попить успел.       Джаст улыбается, ныряя в воспоминания с головой. Кажется, это был чей-то друг, брат или сват — он искренне не помнит ничего, кроме выходок и пятен витилиго на коже — которого позвали за компанию выпить. Тогда много всего случилось, о чем герою рассказов явно будет стыдно вспоминать, а окружающим лишний раз весело припоминать.       — А еще Джаст от девчонки бегал по всему бару, — Все же вспоминал. Он аж воздухом давится от такого, ловя на себе заинтересованный синий взгляд. Алфедов тянет удивленное «Да?» и голову рукой подпирает, — это угар был.       — Не было такого!       — Было!       — Пиздеж!       — Да какой там! — Санчез распаленно хохочет, все же оставляя на ковре красные разводы. Их не отстирать потом будет, а сейчас не замочить. Остается смириться, — ты варежку раскрыл и стоял глазками хлопал, когда она вместо светских разговоров стала открыто тебя в туалет звать.       Джаст протестовать и хмуриться смысла уже не видит. Устал. Привык. Сколько бы времени не прошло, а ему в компании все так же будут вспоминать все ошибки восемнадцатилетней версии себя. Не то что бы что-то поменялось. Думается, что он и сейчас бы растерялся, не зная что ответить, сглупил бы, обидел девушку. Хотя вряд ли та вспомнила бы что-то на утро, раз отчаялась и из всех возможных парней выбрала именно его — говорящего про науку без умолку и рассказывающего что-то про компьютеры. Он уже давно не помнил, что говорил тогда.       Альцест со временем становится просто не выносим. Все чаще ладони свои закидывает кому-нибудь на плечи, наваливается и по-отцовски спрашивает что-то об уважении. Он старшей фигурой всегда был и будет не только из-за возраста, но и ума. Как бы себя не подавал, как бы плохо не шутил, а в телефоне был записан строго «папа Альцест». Именно он первым узнал, что все смогли поступить в один университет, именно он помогал и поддерживал на студенческом посвящении, именно к нему всегда шли за советом и добрым словом. Но пьяный Альцест — воистину забавное зрелище.       Под бедро прилетает тычок пяткой от Секби, устало поддакивающего какому-то монологу. Кто-то что-то говорил, что-то увлеченно рассказывал о видеоигре. Как сложно пройти финального босса, сколько опыта нужно для полного прохождения, сколько, оказывается, на самом деле скрытых достижений спрятано. Джаст бы с радостью слушал и вникал, если бы не привычная мигрень, в виски отдающая тупой болью. От нее голоса в одно целое сливаются, что отличить уже возможным не представляется, и в ушах звенит до звездочек.       Секби тычет еще раз и где-то внутри рвется последний нерв.       — Пошли покурим, — Он друга за шкирку с дивана поднимает, как котенка волочет за собой до спальни. Тот сгибается в три погибели и все косяки боком собирает, едва не спотыкаясь о порожек. Отпускает только для того, чтобы из пачки последнюю сигарету достать и чиркнуть истерично старой зажигалкой. Секби привычно ее из чужих рук забирает, о ладонь стукает пару раз и вспыхнувший огонек прямо к лицу подносит, прикуривая, — почему ты мне не сказал?       — Я сам недавно узнал, — Друг только локтями облокачивается на перила и выглядит отчего-то так грустно-грустно, искренне, — сегодня хотел, но не думал, что он тоже будет тут. Санчез пару дней назад рассказал, что ему кружкой новой хвастались. Говорил, понравилась.       От ледяного ветра ноги мерзнут за секунды и пальцев уже не чувствуется. Зима дышит в затылок усталостью, снегом и еще большей хандрой, чем уходящая осень. Непостоянство погоды уже очень надоело: еще неделю назад солнце светило холодное, сегодня же без теплой куртки из квартиры нос не высунешь.       — Ну ты не злись, Джустик, я правда не знал, — Друг голову на плечо кладет, гусиной кожей покрывшееся, и руками обнимает подбадривающе. Извиняется. Злиться на него не выходило, да и не за что толком было, — я не знал, что они в одной группе. Думал только один факультет.       Джасту с этого, в общем-то, ничего. Ну дружат и дружат они. Ну знает Алфедов, возможно, все постыдные истории из далекого прошлого, ну и что. Вот только от молчания Санчеза все равно не легче, не лучше и не спокойнее. Вроде и друзья хорошие, и товарищи проверенные временем, а все равно даже намека не дал на то, что одногруппник его если не сосед по подъезду, так хотя бы по дому. Знал же наверняка, паразит. Да и общаются неплохо, раз про кружку узнал.       Выбор дизайнов на посуде становится внезапно очень очевиден. Смешно до коликов, если честно. Джаст рассмеялся бы обязательно истерично, сгибаясь пополам и хватаясь за живот, если бы больно в груди не было от такого предательства. Он и не злится, может. Не обидится надолго, может. Но точно запомнит и потом выкатит в самый подходящий момент как предлог для отказа в просьбе о помощи, если не чего похуже.       Джаст затягивается поглубже и дымом едким давится сполна, аж до слез. Чувствует, как ладони холодные с пальцами подрагивающими обнимают крепче, в копне сожженных волос пытаются наивно согреться. Они в зал возвращаются вместе, обсуждая давно перевалившее за третий час ночи время. Дружно раздают подушки, запихивают одеяла в пододеяльники и раскладывают задремавших на ковре. Секби почетно занимает диван, свешивая длинные ноги через подлокотник. Ему места мало, но все равно приятней, чем на облитом ковре.       Джаст действительно его помощь оценил. Сам бы не справился, плюнул и накрыл чем попало, раздав под голову только надежду на светлое будущее. Руки ватные-ватные, мягкие и еле гнутся. Даже воздух свежий, холодный в себя привести не смог толком. Только боли головные усилил и заставил глаза щурить еще сильнее, словно и в очках не видит ничего дальше собственного носа.       — Тебя домой отвести? — Алфедов на это лишь глаза закатывает и с пола лениво поднимается. Отчего-то опять молчит. Сам — Сам! Без наводки! — шагает в спальню с балконом. Планировка в их квартирах не отличалась существенно, но познания чужие мимо не проскочили, — ладно. Тогда подожди, я дам тебе одеяло.       В темноте в шкафу найти что-то сложно, если вообще возможно. Когда в затылке дыра продвигается — тем более. Включать свет и бить по глазам кажется еще более худшей идеей.       — Это весело, — Сзади раздается тихий шепот и пыхтение, заставляет вздрогнуть.       — Рад, что ты доволен.       Джаст вопросов лишних не задает. За пустыми рюмками не следил и за чужим состоянием углядеть тоже не смог. Сомневался, что слишком идеальный в его же глазах Алфедов смог бы выпить много. Он на пай-мальчика похож, если уши закрыть.       Но, видимо, смог. Потому что руками к себе разворачивает и подушку с верхней полки под ноги роняет. Сам чуть не спотыкается, когда она под пятками по ламинату скользит назад, хватается за шею и виснет. От него сигаретами пахнет вперемешку с ментолом и чем-то кислым, на языке оседающем. Явно пытался вымыть запах с волос, да вот только провонял добротно и плотно.       Джаст губы чужие чувствует на себе не сразу. Осознает — подавно. Алфедов целуется словно всем телом и ладони его за лицо обхватывают на удивление крепко, сильно, не дают отстраниться. Прижимается, заставляя усесться на кровать и наваливается следом же. Голова больно бьется о стенку. Языком ведет так, что дыхание замирает и сердце удар мимо проносит.       Джаст сил возразить не находит. Ладонями шею обнимает и по плечам скользит совсем неловко. То ли паника скручивается в животе комком острым, то ли мозг запоздало понимает, что перед ним все еще возможно пьяный, совершенно не соображающий человек.       Пьяные действуют так, как сердце велит.       «Давай поговорим» — хочет произнести он, — «Я не хочу сделать хуже»       Пальцы холодные, ожидаемо шершавые и в ранах изрезанные, по щекам скользят. Очки рывком снимают, оставляя рядом, чтобы прижаться опять. Сильнее, ближе, плотнее. Джаст едва не слепнет от этого, глаза открывая на секунду. Целоваться с Алфедовым кажется адом и раем в одном флаконе. Думается, что жалеть об этом придется долго, стесняться тоже. А еще думается, что он не виноват в этом от слова «совсем».

Пожалуйста.

      Жалеть не хочется, если честно, потому что губы горячие, в отличие от пальцев, приятные и мягкие. Их кусать весело и прижиматься к ним хочется до дрожи.

Прошу.

      До тех пор, пока все не пропадает так же внезапно, как и началось. Синий взгляд во тьме не видно вовсе, но отчетливо чувствуется, как он по лицу скользит, облизывает холодом. Щеки обжигает огнем вместе с маленькими поцелуями-бабочками, осыпавшимися целым роем. Джаст слабость себе позволяет маленькую, совсем небольшую — сжимает ладонями чужой пояс и к себе тянет ближе. Где-то внутри кости скрипят и нервы по швам трещат, под давлением лопаются.       Алфедов оставляет за собой холод на щеках и теле, звук хлопнувшей входной двери. Не объясняясь уходит раньше, чем мозг запустится снова.