Струны

      Джаст глаза открывает лежа на земле. Вместо подушки под головой ощущает твердость непривычную, и пальцами вплетается не в волосы, а в рассыпающийся через фаланги песок. Он на пляже под тусклым светом луны взглядом ищет созвездия. В плаще тут наверняка было бы жарко и до ужасного душно, из-за нагретого воздуха и вдох давался бы с трудом. Откуда-то со стороны ног слышится звук удара волны о берег.        — Красиво тут.        Увидеть здесь его — еще большая проблема. Осознание собственного сна подкатывает к глотке стойким ощущением тошноты. Стоящий рядом Алфедов в лунном свете кажется совсем белым, с неестественно косой улыбкой и слишком темными глазками-пуговками. Аномальный осознанный сон, которого не ждали, которого не хотели и, вообще-то, подсознательно боялись.        Джаст кошмарами с подросткового возраста страдал. Редкими, но меткими и стреляющими всегда точно в цель, не выходящими из головы следующие несколько дней. От них всегда руки с утра деревянели и тряслись, и пот холодный вместе с непрошенными слезами на подушку скатывался. Он с каждым разом все проще приходил в себя, все быстрее научился переставлять ватными босыми ногами по песку и мог стать настоящим атлетом в беге от самого себя с перекошенной, обожженной  миной. Разница была не столько внешняя, сколько физическая — «он» из сна был вооружен. Сколько раз Джаст здесь умирал, сколько раз с утра шея ныла и голова отказывалась без боли даже поворачиваться, а страх все равно в подсознании оставался прежним.        Правда раньше тут не было посторонних людей. А сейчас Алфедов на воду глядит и голыми ступнями грязь месит под собой. Он во сне кажется еще более нереальным, карикатурным, меняющим облик. Лагающим. Словно баг, прокравшийся в основную игру и портящий теперь всю картину мира.         — Ты знаешь какие-нибудь созвездия?        Джаст почему-то кивает и поднимается на ноги. Подсознательно прислушивается, но дальше шума воды ничего не улавливает. Перед глазами звезды сами складываются в знакомые фигуры, а Алфедов тычет пальцем в небо. Созвездие Андромеды плавно плывет между облаков, сверкает красивыми искорками и выглядит настолько неестественно, что хочется отвернуться. Возможно раньше не было времени, чтобы понаблюдать за этим чуть лучше, чем вскользь.       Песок под ногами проседает, когда его чужие ступни сгребают в небольшую кучку. Обычно к этому моменту Джаст был уже либо мертв, либо далеко отсюда. Сейчас непривычно тихо и руки холодные он боком чувствует, прижимаясь тесно к плечу. Алфедов тычет сначала под ребра, а затем улыбается еще шире. От уха до уха, как в советских жутких мультиках на дисках. У него лицо неестественно плывет и глаза не мигая смотрят прямо.        — Я знаю больше, чем ты, — Пальцы белые очки поддевают, на макушку утягивают, и мир к удивлению не расплывается на смутно различимые пятна. Здесь зрение идеальное, четкое, не просаженное за экраном рабочего ноутбука. Только все равно единственное, на чем удается сфокусироваться — чужой взгляд, — и что мы будем с этим делать?         Это просто сон.        Алфедов чему-то театрально кивает. Он знает больше созвездий, больше информации, больше всего. Он — тот, о ком думали перед сном. Тот, кто оставил после себя бурю эмоций и недомолвок, разгребать которые придется еще очень долго. Он — идеальный плод уставшего и перегруженного разума. Не больше.        И руки у него тоже не те. Не шершавые вовсе, а приятные, мягко касающиеся щек и шеи. Не давящие, не удерживающие железной хваткой, куда более обжигающие холодом. Алфедов едва касается губами лба. Тоже ледяные.        — Это сон, — Похоже больше на вопрос.        — Сон, — Ответ заставляет дрогнуть в чужих руках и ужаснуться от того, насколько же в его мозгу это все искреннее.        Думалось давно, что Алфедов — бомба замедленного действия, и один только бог знает, когда она рванет. Сделаешь шаг — почувствуешь под собой мину, а поднимешь ногу — взлетишь на воздух окончательно. Так же и с музыкантом — Джаст даже близко не представлял, что следующим выкинет настолько непонятный и непривычный человек. То громко смеется, то так же оглушающе молчит, не поднимая взгляд. То избегает и не маячит перед глазами, то целует так, что воздуха в легких критически  не хватает.        И карикатура об этом напоминает, касается губ сначала пальцами, затем своими собственными. Совсем не так, как в реальности, а мягко и легко. От этого сбежать можно просто наклонившись назад. Не то что бы Джаст примет хотя бы попытку. Это был натуральный распад целостной личности, каждая последующая ступень которого была во много раз мучительнее и круче предыдущей.        Над головой скорпион из звезд складывается, смеется.       Руки мягкие на шею ползут медленно, смакуют каждое действие и сжимаются прямо под кадыком. Душат, правда, совсем не ласково. От сильных ладоней в реальности наверняка бы остался след, большие синяки расцвели бы по форме давящих пальцев. На ногах тяжело стоять, когда воздуха в легких уже не остается и губы ощутимо холодеют, совсем не ощущая чужих.        Удушье не проходит даже тогда, когда звездное небо сменяется на привычный потолок. Спать без одеяла с открытым балконом далеко не жарко. Ног не чувствует вовсе, затем собирает себя по частям, включая то мозг, то возможности двигаться с непривычной тяжестью.        — Он меня поцеловал. Он был пьян.        Джаст видит, как Секби замирает с вилкой у рта. Им же приготовленный завтрак валится назад в тарелку с мерзким шлепком. Остальные еще спят, накрытые вторым слоем одеял, а им вдвоем приходится шептаться на маленькой кухне со страхом быть услышанными.        — Как? — В ответ удается лишь пожать плечами. Тоже хотелось знать ответ на этот вопрос, — в смысле пьян? Алфедов не выпил ничего. Ну.. я не видел.        У Джаста кружка из рук чуть не валится от этого. 

Как? 

      В этот момент начался действительно распад. То, что случилось, хотелось свалить на чужую пьяную ошибку. Собственный сон — на бред сумасшедшего, нагрузившего себя чувством наивной симпатии, нервами и непривычными волнениями. Сейчас это казалось уже чем-то слишком неправильным, слишком глупым и ошибочным.        — Доброе утро, — Санчез входит в кухню и громко спросонья чешется. Так и замирает под чужими взглядами, тушуется, явно понимая, что момент для появления киношный и крайне неудачный, — я не вовремя?        — Ты мне почему не сказал о том, что Алфедова знаешь?        Джаст по глазам заспанным видит, насколько же вопрос кажется глупым. Его это, вообще-то, волновать не должно. Это, вообще-то, дело действительно не его, но что-то животное внутри так и подталкивает спросить, узнать. Разорвать, если ответ не понравится.        — Ну у вас вроде терки были там из-за шума.. — Санчез отчего-то мнется и тон голоса на шепот меняет. От этой внезапной нерешительности тошно как-то становится сразу, что подтекст искать в его словах придется долго и упорно. Что, мразь такая, правды может не сказать, — а я его давно знаю.. Мало ли крайним останусь в ваших личных проблемах. Зато ему кружка понравилась! Во!        И тему переводит так искусно, тупо, что и спорить не хочется. Спать — да, отдохнуть и просто расслабиться — тоже, но вот пререкаться с хорошим товарищем сил нет совсем. Только выставить их всех за дверь подсказывает что-то изнутри души, а следом улечься спать. Посмотреть сон заново, двинуться самому так же, как и в реальности. Горячо, близко, до хрустящих ребер. Алфедовы губы — наркотик с коньяком — комбо невозможное. Их целовать хочется без пауз, пока до костей не сотрешь, словно приворотного зелья у него полный рот и еще по склянке в каждой руке зажато.        Вообще-то, это пугало. Не на шутку, потому что настолько проникаться к малознакомому человеку — не-нор-маль-но. И Джаст это слово в голове своей крутил каждый раз, когда ловил себя на дурных мыслях. Алфедову с самого начала подсознательно хотелось переломать к чертям все ноги, руки и, в особенности, пальцы, желательно тем самым усилителем, чтобы по ночам не шумел и спать давал спокойно. Сейчас ему разве что шею свернуть хочется, чтобы хотя бы во снах дал перерыв от себя.        А с Санчезом они и правда все же ругаются. За молчание, за вранье, за какое-то непонятное чувство обиды, копошащееся внутри — за все. Друг много всего говорит, много чего-то кричит и как ребенок нос воротит от попыток найти компромисс. Они будят Альцеста. Будят его окончательно, когда дверь за обиженным спором хлопает так, что чуть не отлетает косяк. Они ругаются с треском и Джаст совсем не слышит, что ему говорят. Ничегошеньки, ни единого поганого слова, даже своего. Хочет спрятаться, хочет сесть на корточки и закрыть уши руками, хочет провалиться под землю через холодный ламинат со сквозняками. Мысленно считает собственный пульс, отдающийся в ушах колокольным звоном. Раз, два три. Раз, два, блядь, три. Слова — мерзкий деготь, склизкий в глотке и липнущий к гортани, как пожеванная конфета. Слова — с языка внезапно соскальзывающие, вырывающиеся, вылетающие бесконтрольно и неразборчиво. Слова — непонятное месиво из букв и случайных звуков, гавканий, рыков, криков.        Он понимает, что сейчас от шума его накроет.        Страх парализует. Накрывает лавиной. Тревога смешивается с животной яростью — диаметрально противоположные эмоции, которые человек не должен испытывать одновременно и разом. В голове — отвращение к себе и собственным чувствам, мыслям, летающим-летающим-летающим из стороны в сторону с близкой к световой скоростью.        Отрезвляет стакан воды над головой. Альцест действительно выливает на него кружку ледяной воды и смотрит-смотрит-смотрит прямо в глаза распахнутые. Очки с лица снимает, отдает их Секби в руки. Он напуганным тоже выглядит и отчего-то очень взволнованный, брови гнет домиком смешно. Джаст только сейчас понимает, что ему что-то говорят, что-то объясняют, а он ни единого слова не слышит, ладони сжимая до кровавых следов от ногтей. Альцест его за плечи трясет и по-отцовски хлопает по спине, по щекам, голыми ногами поскальзывается на накапавшей с одежды луже. Мозг так и кричит: не трожь, не трожь, огнеопасно! Под напряжением! У него внутри все по швам трещит, надламывается, что аж лицо косится в непонятках под двумя пристальными взглядами.        Джаст потерян.        Он просто-напросто переполнен тем, чего не понимает.        Он сломался на долю секунды, оказавшейся несколькими минутами, и теперь пытается собрать себя по крупицам заново.       Очевидно, никто не говорит об этом сразу. Они пьют чай, который кто-то наводит, едят кем-то принесенные конфеты. Джаст их вкус искренне ненавидел, но с чьих-то рук принимал покладисто, едва ли жуя, прежде чем глотнуть. Шоколад гортань склеивает похуже собственных мыслей, зато в кровь выбрасывает хоть что-то, кроме тяжелого свинца. У него по ощущениям давление в норму возвращается и разговоры чужие наконец-то приобретают какие-то очертания вместо случайных звуков, кряканий.        Вместо слов — тихий вздох. Вместо благодарности — ладонь на «отцовском» плече.        Они остаются сидеть втроем, пьют невесть какую чашку чая и едят что-то, что давно должно было просочиться и сгнить на темных полках. Они вдвоем выходят на балкон, курят сигареты из одной пачки, пока Секби на кухне терпеливо их ждет.        — Не расскажешь что случилось? — Альцест в лицо больше не смотрит. На высоко поднявшееся солнце, на проходящих под окнами людей, на тлеющую сигарету, — последний раз я видел тебя таким очень давно.        И Джаст действительно рассказывает. О том, как больно от шума было, как задыхаться на лестнице приходилось, как впервые придумал Сладкую Месть и какие последствия она потянула, о чувствах и страхах, о дурацких идеях, о глупом Санчезе, о разговоре с которым теперь остается только сожалеть. Говорит-говорит-говорит много, а глубоко под ребрами от каждого слова внутренности наизнанку выворачиваются из-за противоречий. «От ненависти до любви — один шаг», как говорят любители уличных сопливых романов. Было бы лучше, если бы одно полностью заменило другое, а не встало в проблесках между атомами. Иметь симпатию к тому, кого ты не выносишь только за его действия. Ненавидеть кого-то за то, что он слишком много перед лицом маячит и жить спокойно не дает.        Альцест рассказ не перебивает. Курит уже вторую с перерывом, терпеливо дожидаясь конца. Молчит отчего-то так тяжело, вздыхает. А потом просто обнимает. Совсем не так, как Секби, не нежно, а как реальный отец. От него Джаст мог чего угодно ожидать: от смеха до совета, но такое было впервые. И не растрогаться такой душевности стоит огромных сил.        — Ну для начала — ты дурак, Джаст, — Произносит тот на выдохе, выкидывая с балкона окурок. Его руки по лопаткам слабо хлопают одобряюще, что до ушей только и доносится этот стук, —  ты с другом поругался ради чего, скажи мне? Вы бы хоть сначала нормально объяснились, если тебе так важно понять почему тебя в известность не поставили. Думаешь, Санчез бы тебя не понял?        — Понял, — Он в ответ не обнимает, так и стоит истуканом, опустив руки. Слушает, как мерно и спокойно бьется чужое сердце. Тук-тук. У самого тахикардия развивается стремительно, — я не знаю.        — Ну вот и все. Понял бы тебя он. А сейчас обижаться будет. Ты испортил отношения не только со своим ненаглядным, но еще и с другом, — И слова как по сердцу нож. Оставляют мелкие кровоточащие зазубринки на теле, от которых не избавиться пластырями и бинтами, — поговори сначала с одним, потом с другим и реши хотя бы для себя наконец, что ты чувствуешь.        Джаст кривит губы, смотря на догоревшую до фильтра сигарету в руках. Сказать это просто, а вот понять — не очень. Он проблемы привык мозгами и логикой решать, а не копаться в подсознании и искать забытые данные, наверняка еще и сломанные. Но решает твердо: надо. Выбор «просто забыть об этом, как о страшном сне» его не устраивает.        Садится рядом с Секби на кухне и под чужие разговоры открывает чат с Санчезом. Как же ожидаемо, что он в сети не был давно и появляться после уведомления явно не планировал. Он всегда попадал в поле зрения раньше, чем в мессенджере высвечивалось то, что сообщение хотя бы прочитано. Разговор с ним — исключительно личный, и вылавливать друга придется в университете в перерывах между парами. Желательно при этом не наткнувшись на ненужные уши, глаза и холодные руки. Джаст без подсказок с трудом бы слова правильные подобрал, не исправляя их по сотне тысяч раз, доводя до идеала. Ему было бы проще написать это хоть на английском, хоть на турецком, но точно не от чистого сердца.        Сверху что-то упало и громко засмеялось.        — Может тебе сначала с чувствами разобраться? — Секби по просьбе натягивает неловко кроссовки и куртку свою с крючка у двери роняет с громким стуком. Руки кривые, дрожащие от волнения и холода в квартире. Джаст только сейчас сам понимает, что промерз, продрог до самых костей от холодной воды и только начал высыхать, — чтобы  было хоть что ответить.        Альцест вместо прощания по плечу хлопает и показательно встряхивает пачкой сигарет, оставляя ее на тумбочке. Подарок, потому что чужая пустая выкидывалась при нем. Подарок, потому что у Джаста слов в глотке совсем мало находится и пальцы нервно царапают обои на углу. Подарок, потому что он как отец чуткий и заботливый помочь решить беду своими способами не может. Остается только держать недо-сына на плаву и, желательно, в здравом уме. Словно он еще не до конца потерял остатки рассудка.       Джаст себя по частичкам окончательно собирает уже на лестничной клетке. Губы кривит в противную ниточку и ежится от холода, взглядом осматривая злосчастный этаж. Тут опять лампочка выкручена и побелка на стенах уже ключами исцарапана. Хотя, казалось бы, новостройка — красота, да только. Жмет на дверной звонок и ждет. У него пальцы от холода дрожат.        Но дверь открывает не Алфедов. Ее открывает Санчез. И выглядит он таким потрясенным, явно не ожидал увидеть друга на пороге. В одной руке держит что-то, что напоминает мусорный пакет, а в другой – бутылку скисшего по виду молока. Санчез. Здесь. У Алфедова. В тот самый момент, когда Джаст пришел поговорить с соседом. Это настолько неожиданно, что слова застревают в глотке и они вдвоем так и стоят, как дурачки, уставившись друг на друга.        — Пошли поговорим? — Джаст в отражении зеркала на двери видит, как с кухни забавно выглядывает светлая макушка из-за угла, прячась. Заспанный словно, взъерошенный, хмурый, отчего-то с красным лицом. Вопросов становилось с каждой секундой больше, — наедине.        Санчез рот открывает и закрывает, как выброшенная на берег рыба. Озирается в квартиру, ставит на пол пакет с бутылкой и кривится, закрывая за собой дверь. Молчит, словно язык проглотил, и нос воротит в сторону.        — Ну? — Говорит так, словно не видел сообщения. Джаст уверен, он видел, нарочно не прочитал. Привязанный к телефону друг всегда видел больше всех и больше всех знал, — и что ты хочешь? Я еще с утра все сказал, что думаю.        Я не слушал.        Мне не было все равно.        — Я не думал, что это будет обидно, — Джаст нарочно не извиняется, виноватым себя не чувствует. Руки на груди собирает в замок и пытается согреться хотя бы так, съеживаясь под чужим взглядом, — просто поговорить хочу.        — Тебя в раковине искупали или что?        Санчез заливисто хохочет, так заразно, что у самого улыбка неконтролируемо на лицо ползет. Содрать ее даже напускной серьезностью не получается. С другом они и до этого ругались, только вот не долго. Всегда виделись и смеялись вместе, забывали об обидах. Джаст даже и не вспомнит из-за чего они грызли друг другу глотки и кричали колкие слова. Хотя в этот раз, казалось, все было куда хуже. Но с Санчезом всегда так — просто, искренне, как дважды два. От этого и хорошо, и плохо до дрожи в коленках одновременно.        — Слушай, Джаст, — Он начинает аккуратно и садится на холодные ступеньки лестничного пролета, — я знаю, что у вас какие-то там терки и я в них лезть не хочу. Реально не хочу, чего бы вы там не наворотили, лады?        Санчез улыбается как-то грустно, смотря снизу вверх на очки в разводах. Выглядит как брошенный щенок, которого выставили в холодную погоду на улицу, потому что ненужный.         — Просто я за Алфедовым так-то со старшей школы бегаю, — У Джаста земля из под ног уходит в этот момент. Он помнил все рассказы друга о невзаимной школьной любви, о красивых глазах, о примерзком характере того, кто отшивал его несколько лет к ряду. До этого момента всегда представлялась миниатюрная девица, — а теперь он еще и учится со мной в одной группе. Ты не подумай ничего, правда, просто.. Я подумал это мой шанс сблизиться с ним. Но ты, кажется, сделал это раньше.        У Джаста кружится голова и пульс за сто сорок бьет по мозгам. Он бы тонометр сломал в два счета со своими скачками давления.       Он поцеловал того, кто нравится его другу. Того, кто отшивал его друга огромное количество времени. Он почувствовал симпатию к тому, кто Санчеза терзает много лет. А еще они все явно знают больше, чем хотелось бы. И ночной инцидент тоже не остался в секрете. 

Это пиздец. 

      — С чего ты взял.. — Он прочищает горло и на выдохе видит пар. Холодно, — с чего ты взял, что я сделал это раньше?        Санчез жмет плечами и понимающе улыбается, засматриваясь прямо в глаза. От его взгляда мутного скручивает сухожилия. Выглядит убито и карикатурно, если честно, некрасиво. Перед ним извиниться действительно хочется, а не злиться за молчание, которое теперь даже оправданным немного кажется. Джаст в чувствах не силен, но что-то все же понимает. На пальцах сам себе склад дел разбирает в голове, словно ошибку в коде ищет. Все это ощущается как старая заноза в пальце, которая вот-вот начнет гноиться и безумно болеть, которую вытащить теперь можно только с лупой и иголкой под идеальным светом.        Чувство разочарования вьется вверх тонкой ниточкой до горла, а потом вниз до пяток. С каждой секундой в узелок добавляется все больше и больше разных веревочек из жалости и злости. Жалости, потому что Санчеза Джаст с этими играми в любовь откровенно не понимал, но чужое состояние невооруженным глазом видел. Злости, потому что Алфедов, очевидно, тоже в курсе дела был, но упрямо игнорировал. Должно быть, раз сейчас они вместе, то все идет на лад. Возможно, друг будет счастлив с тем, кого любит так долго, но вопрос встречный: что, мать вашу, было вчера? Зачем это было сделано, если за стенкой спит тот, кто готов по первой просьбе едва ли не погавкать, не то что в пьяном поцелуе откажет. Идеальный образ потихоньку сыпался в прах.        — Злишься? — Санчез поднимается на ноги и шорты домашние, очевидно не свои, с особой старательностью сзади отряхивает, заглядывая через плечо.       — Я в ахуе.        Тотальном, вообще-то. Полнейшем.        Санчез отчего-то смеется действительно звонко, заразно. Что им делать — вопрос слишком сложный. Джаст действительно другом дорожил, ценил его. Тот и с таблетками ночью придет, и с заданиями поможет, и порой очень нужный совет даст. Они явно не были просто товарищами, просто знакомыми, отказаться друг от друга так легко не могли. Давно не школьники, не поделившие одну девку-старшеклассницу в короткой юбке, и решить это дракой не могли. Им это не нужно. Им проще пожертвовать чем-то, чтобы просто оставить дружбу. Любовь любовью, а хорошие взаимоотношения никто не вернет.        Джаст сдается — это не его. Сны уйдут, горящие холодом губы тоже остынут и вернутся в норму, а симпатия со временем рассосется как-нибудь сама. Санчез явно завяз в этой трясине по самую глотку и вылезать, кажется, пока не планировал. Перманентно застрял. А Джаст сильнее. Хочется верить, что действительно сильнее. Скорее пока утонул не по шею, а болтался где-то по колено в скользкой грязи, с каждым шагом к берегу рискуя упасть и в считанные секунды уйти на дно с головой.        — Я пойду назад. Он ждет меня.        А Джаст, вообще-то, ждал его. Но остается только вернуться в квартиру и осесть возле двери на холодный пол. Там Секби с Альцестом грязи нанесли с осенней обуви и рукавами своих же курток вытерли. По голым щиколотками сквозняк гуляет и сон в памяти всплывает неправильно ярко. Лицо бледное, некрасивое никак не удается вырвать из под век. Словно червь проник в организм и методично раздирал грудную клетку, пытаясь понять, что же там внутри спрятано. А внутри под ребрами сердце от этого гулко бьется, на чужие слышные голоса отзывается острой болью.        Он, так-то, встрял по крупному.        Сверху слышится неразборчивый крик и громкий хлопок двери. У Джаста дыхание замирает на эти секунды, пока тяжелые шаги спускаются по лестнице и доползают до него. Он спиной чувствует, как с той стороны осторожно стучат. Не настойчиво так, отчаянно, словно щенок в квартиру скребется. На пороге, очевидно, расстроенное лицо показывается быстро. Выглядит так, словно еще секунда и он был готов уйти домой в надежде донести свое собственное разочарование до подушки.        — Он выгнал меня, — Санчез не разувается, на пол подле двери садится прямо так. Носом хлюпает и пальцы уже посиневшие между бедер отчаянно зажимает, пытаясь согреть, — опять выгнал, Джаст. Как только ты ушел. Я не знаю что мне делать уже.        «Найти другого?» — Хочет сказать — «Оставить это?» — Почти произносит.        — Попробуй отвлечься, — В буквах путается, они на языке пляшут озорные танцы и в слова складываться отказываются наглухо, — или другой подход. Наверное.        Джасту жаль его. Искренне, потому что сердце кровью обливается от каждого шмыга, вызывая в двоичном коде его крошечного мира одну ошибку за другой. Алфедову только за это морду разбить хочется еще сильнее, вот только она у него, зараза, в голове заедающая призрачным пятном на веках и раковой опухолью в голове. От этого никакие химиотерапии не помогут и никакие таблетки для сердца не возьмут. Санчез, кажется, понимал это лучше всего. Потому что колени свои обнимал и нечитаемым взглядом отчетливо сверлил дыру в обувном низеньком шкафчике.        Думается, что любовь уродлива. У нее глаза бензином отливают и руки шершавые совсем не ласково по щекам гладят, тут же оставляя хорошую оплеуху. Думается, что страдать от нее — хуже, чем умирать. Смерть предугадать можно с шансом в сорок процентов на причину и пятнадцатью процентами на год, а любовь либо есть, либо ее нет. Ты либо болеешь ею и тонешь в океане с головой, либо болтаешься на поверхности и страдаешь только от одиночества и скуки. Третьего, Джаст считал, было не дано. Она набатом в ушах бьет чужим именем и по голове с медным тазом сверху стучит огромной деревянной ложкой.        Санчез устало глядел на руки, разглядывая то ли царапины, то ли собственные ногти.        Под ними — алое. Джаст знал, что не кровь — ошметки мяса, от нервов счесанные с собственных ладоней.        Они разговор неловкий не начинают. Кто-то из принципа, кажется, а кто-то и вовсе витает далеко-далеко, оставаясь в выдуманном мире розовых грез и сладких на вкус облаков. Даже не смотря на то, что во рту железом ненавистным наверняка отдает и щеки привычно в кашу изнутри разодраны. Джаст, если честно, устал до чертиков. Ему это безумие какой-то сюр и старую Санта-Барбару напоминало, потому что сложиться так глупо все не могло. Вот и сиди, выбирай: либо друг, либо громкий идиот сверху. Друга, очевидно, жалко было больше. И решение могло бы быть принято сразу, без суда и следствия закладывая большой болт на все остальное, если бы не сон.        — Как думаешь, почему меня отшивают? — Санчез первым подает осипший голос и глаза прикрывает, задышав шумно-шумно. И правда напоминает забитого на улице щенка, который когда-то был горячо любимым домашним животным, — неужели я так плох?        И улыбается отчего-то так печально, что органы изнутри сворачиваются втрое.        — Не знаю, — Голос свой звучит до одури некрасиво, хрипло, и буквы куда-то сами пропадают из пересохшей глотки. Хотелось пить, курить, и уснуть часов на двадцать долгим сном, чтобы потом на пары уйти ранним утром и в учебники по дисциплине нырнуть с головой, — может он просто — не твой.        — Ладно, — Звучит как всхлип отчаянный, — Пусть будет не мой.        Джаст глаза на это закрывает и на пол скатывается полностью, растягиваясь звездой. Санчез пишет Секби, не советуясь зовет сюда.         Они оба не в порядке. Они оба тотально зарылись в своих мирах и просто гноились изнутри, каждый по-своему. Они оба просто хотели отдыха. Джаст уверен, что Санчез почти не спит. У него синяки под глазами размером со спелое яблоко и нервные тики выражаются уже слишком явно. Он о кошмарах ночных раньше по пьяни вместо сказок рассказывал много очень, про безответную романтику, и от этого самому становилось тошно. Его, вообще-то, любить действительно было за что. Джаст пальцы загибает в подсознательном подсчете — врать не будет, чужие косяки видит четко и ясно, но и плюсов найти может ой как не мало.         Секби приходит до поразительного быстро. Сам после стука открывает дверь, спотыкается о Санчеза и барахтается на полу суматошно, путаясь в собственной куртке. Его ноги длинные прямо под ребра заезжают больно, дважды, а изо рта от наигранной злости вперемешку с волнением много чего острого вылетает. И смеется он громко, когда встать из узла перемешанных тел все же выходит. У него в руках фрукты были, рассыпавшиеся теперь по полу и неудачно закатившиеся под шкаф.         У них троих один разговор на всех. Кислый, с привкусом омерзительного лимона на языке, и с цепляющейся за полотенце занозой. Джаст смеется с ними со всей этой дурости и с Санчезом в гляделки ненароком играет, когда сверху топот босых ног раздается совсем редко. Они знают, что это провал для двоих, но хотелось бы большего.        Джасту хотелось бы улыбки на уставшем лице и в холодных руках растянуться на кровати. Одно другому противоречит тотально. 

Яблоки тоже кислые, не спелые.