Струны

      У Джаста не приступ эпилепсии, а маячащие звезды перед глазами тухнут и загораются снова. Быстро, припадочно. Мир сейчас — как карусель с оборванными — подпиленные ножовкой звенья скрипят натужно — цепями. То взлетаешь до тошноты высоко в шаге от солнышка, то со всего маху метишь в грязь. А вокруг лишь синеглазые наблюдатели, которым просто интересно, как скоро ты наконец разобьешься. Расшибить голову о сыпучий песок хочется до дрожащих пальцев. Быстро и, желательно, прямо сейчас, пока чужой взгляд не делает и лишнего движения в сторону.        Только на него.        И это чувствуется висками с отчетливой дырой в черепе. Алфедов смотрит и молчит, создает впечатление действительно заинтересованного зрителя. Ощущение, словно хоть кому-то в этом нереалистичном цифровом мире он нужен.        — Снова привет, — Его голос настолько искажен, что звучит неузнаваемо ласково, соскакивающе на разные ноты. Словно расстроенная скрипка, на которой пытаются играть опытные руки. Музыка хороша, а правильность игры крайне далека от нужной, — как ты?        Джаст в размерах словно ощутимо уменьшается, ежась от холодного ветра с моря. Он снова тут, снова с ним. Снова это все повторяется. Каждый сон становится настоящей пыткой когда осознаешь, кто тебя в нем ждет.        Тело бьет крупная дрожь, когда чужая рука ласково касается макушки, зарывается в подсаленные волосы. Пальцы по скальпу бегут ощупывая, примеряясь, из под коры вырывая все чувства под ноль.        В груди пусто, в голове — ветер без единой лишней мысли. Ощущения словно эмоции, кричащие до этого как раненый зверь, сейчас просто залегли на дно, как камень в кармане утопленника. Дают о себе знать лишь тогда, когда тонуть начинаешь. Пока что Джаст твердо стоит двумя босыми ногами на земле и ворошит через пальцы песок. У него впервые настолько громкое спокойствие на душе и глаза осознанные смотрят не оленем под светом фар.        Хочется сидеть на месте и просто не двигаться, потому что все само пройдет. Само рассосется.        Только Алфедов не пропадает, как глаза не жмурь. Стоит истуканом напротив и пальцами пряди перебирает, дергает. Он карикатурно улыбается кривым ртом и пуговками уже даже не моргает. Целует жадно, до скрипа стискивая волосы на затылке. Не приятно, просто больно.        Физически больно, потому что от удушья в глазах темнеет, потому что сожженный краской клок остается в холодных пальцах, потому что в уши спросонья бьет идеально настроенная скрипка. Джаст эту мелодию узнает смутно исключительно из когда-то просмотренного вместе с Секби фильма. Под нее они неловко кружились по комнате, наступая друг другу на пальцы, громко смеялись, каждый раз отматывали на сольный парт скрипки снова и снова, обучаясь вальсу перед посвящением во второкурсники. Так и не научились — друг миниатюрной партнерше по танцу оттоптал все ноги и чуть не сломал каблук.        Комната наполнена тусклым светом утра, который не решается стать ярче — будто стыдится того, что видит. Спящий Санчез с плеча головой скатывается на грудь и бубнит неразборчиво сквозь сон. Джаст макушку его на диванные подушки неуклюже перекладывает и по кускам собирает в памяти вчерашний день заново, как пазл. Фрагменты явно друг с другом не клеятся, кажутся идентичными и по сюжету. Вспоминать, на самом-то деле, действительно не хочется, потому что вчера был долгий разговор. Или не очень. Не важно. Важно, что один получил поцелуй, а другой — только взгляд, полный жалости вперемешку с безразличием, и они оба это знают. А скрипка сверху играет, играет... Будто смеется над ними. Она режет слух, впивается в барабанные перепонки, царапает изнутри. Каждая нота — укол иглой в мозг. Хочется закричать, но горло сжато, звук не выходит. Только тихий хрип, только стук собственной крови в ушах.       Джаст закуривает прямо на кухне, не открывая окно. Спичка вспыхивает на мгновение, ослепляя, как последний проблеск сознания перед падением в колодец. Дым вползает в легкие — горячий, едкий, почти живой. Он не приносит облегчения, только подмену: вместо боли в голове — жжение в горле, вместо пустоты в груди — пепельный привкус на губах. Но он затягивается снова, глубже, будто пытается втянуть в себя это странное спокойствие, эту мертвую тишину внутри. Оно — как гниющая рана, которая уже не болит. Как труп под тонким льдом: ты знаешь, что он там, видишь расплывчатые контуры, но холод не дает почувствовать запах разложения. Он тычет в это спокойствие мысленным пальцем — а в ответ только рябь, как в луже с бензином. Ни отвращения, ни страха. Пустота, которая не пугает, а настораживает. Будто кто-то выключил боль, но не сказал — зачем. После сна такое опустошение впервые.        Джаст смотрит на сигарету. Пепел опадает на пол, как мелкий снег на грязный асфальт. Вот и все, что осталось от вчерашнего: горстка серой пыли да странная легкость в груди, словно вырезали что-то важное, но забыли сказать, что там было. Может, это и к лучшему. Может, так и надо — чувствовать себя опустошенным аквариумом, в котором плавают только окурки да осколки фраз, сказанных не ему.       Давит сигарету о лакированный деревянный стол, размазывая черный след. Гаснет. Окурок остается лежать рядом.        Санчез первым же делом распахивает окно и садится на пол, подпирая собой батарею. Молчит и сонно трет глаза. Вслушивается в отзвуки затихшей скрипки. Пестрящим пятном всплывают в памяти картинки их разговора, за которыми ничего, кроме слез, не последовало. Джаст под тихие всхлипы заснул на диване, сжав в руках подушку. Чужие всхлипы — не его дело. Чужое сердце — не его раковая опухоль, пропахшая въевшимся в сосуды бензином.        Выглядит как разбитая бутылка, из которой еще капает. Он шевелится, клейкий от пота и несбывшихся надежд, веки приподнимаются тяжело, словно ржавые ставни. А скрипка сверху — это крюк, за который он цепляется, вылезая из ямы собственного отчаяния. Каждая нота — намек, намек на то, что где-то есть красота, что, может быть, не все потеряно. Он вслушивается, как утопающий в последний крик чайки над волнами. Глаза горящие надеждой и чистой, зависимой любовью.       Джаст чувствует себя пустой консервной банкой, брошенной в угол. Все, что было внутри, давно выскребли до блеска, оставив лишь тонкий налет стыда за собственные идеи. Он не слушает скрипку — слышит только царапанье смычка по собственной нервной системе. Его пустота — не тихая, а громкая, как вой в трубах пустого дома. Он винил себя, а теперь даже этого нет. Только осколки, которые не могут порезать, потому что руки уже в шрамах.       Любовь в нем теперь — как шрам, который не болит, но пальцы сами тянутся к нему, нащупывая границы, проверяя: да, все еще здесь. Она не жжет, не рвет изнутри, просто лежит в грудной клетке куском окаменелого дерева — мертвого, но еще вчера очень даже живого. Джаст думает о нем — и мысли не вспыхивают, не обжигают, а медленно перекатываются, как шарики ртути: холодные, тяжелые, без острых краев. Раньше его имя било током по венам, теперь — просто слово, выгравированное где-то на кости. Он мог бы выковырять его ножом, но зачем? Оно уже часть скелета.       Друг еще верит, что музыка что-то значит. Джаст знает, что нет. Между ними — пропасть шириной в одну смутную ночь, но глубиной в целую историю.       Иногда, в тишине между нотами скрипки, он ловит себя на том, что ждет... чего? Того старого удара под дых от холодных рук, той знакомой тоски? Но ее нет. Только легкость, странная, почти неприличная — будто выпил успокоительного и теперь смотришь на мир через толстое стекло: все видно, но ничего не трогает. Понимает, что это ненормально. Что так не должно быть. Любовь ведь должна или убивать, или греть, а не висеть в душе, как мешок с песком — неудобно, но терпимо. Джаст уверен, абсолютно точно и бесповоротно, что в ней третьего варианта быть не должно. Но он, почему-то, внезапно пришел сам, повис на шее неподъемным камнем.        — Он всегда так играет по утрам? — Санчез щелкает по-хозяйски чайник и хрипит задушено. У него глаза печальные, щенячьи, заполнены бьющей через края надеждой. Джасту кажется, что наивнее просто некуда.        — Он впервые играет на скрипке.        Отчего-то это кажется еще более неловким, чем раньше. Сидеть и слушать, как общая любовь играет на чужих нервах — что может быть лучше? Надавать ей этой скрипкой по голове, разве что.        Джаст вздыхает и в уши привычно вставляет капы, надеясь хоть как-то заглушить проступающий звук. Настраивает на фоновый шум, хмурится от того, что мелодия нет-нет, а даже сквозь них просачивается юрким червем в мозг. Санчез завороженно слушает, кривит губы от непонимания: «это ведь так красиво, зачем затыкать? Зачем вообще жить здесь, если ты от лишнего писка бросаешься в дрожь?». Слова его — как по сердцу нож. Оно и понятно, если честно, ведь тот, по кому он наивно умирает последние лет пять, ночью поцеловал совсем другого. Во снах всплывал холодными руками, горячими поцелуями и стойким ощущением недосказанности.        У них двоих боль одна, но несопоставимо разная. У одного – старая рваная рана, что вот-вот начнет гноиться и пачкать желтыми пятнами одежду на уровне груди. У второго — свежая заноза, не столько болящая, сколько просто раздражающая каждый раз, когда цепляется за пушистое махровое полотенце. Джаст от этого только больше бесится, сознание уже привычными мыслями раздирая. У него на душе — звенящее эхом «ничего» вместо привычного урагана. Словно Алфедов из сна действительно оторвал кусок души и избавился от него, как от чего-то ненужного. Может быть чувства его тоже не очень-то нужные, прямо как и друга.        Санчез в кружку себе льет кипяток и что-то под нос бубнит, стоя возле стола. Тихо так, неразборчиво, заглушаемый музыкой от скрипки голос вовсе кажется далеким, как сквозь толщу воды. Словно он глубоко на подводной лодке сидит и пытается докричаться до поверхности.        — Санчез? — Джаст тыкает сначала в лопатки, а потом и вовсе с усилием усаживает его шатающегося, сонного на пол, придерживая за плечи, — ты со мной говоришь? Что ты несешь?        Друг молча указывает пальцем на стену с тенью от шторы. Небольшое пятнышко, отдаленно напоминающее силуэт какого-нибудь ползучего. Таракана, огромного паука — любого, в общем-то, насекомого, которое могло прийти в голову не очень здоровому человеку.       — Знаешь.. Наверное я все же накапаю тебе валерьянки.        Санчез почему-то очень злобно кривится. Губы изгибает в перекошенную линию, пальцами теребит собственную уличную одежду и скатывается на полу ниже. Выглядит, как надувшийся недовольный ребенок, у которого отняли любимую куклу.        «Отняли» — думает Джаст, — «действительно отняли»       И от этого так смешно на секунду становится, что улыбка сама на лицо ползет. Неправильная, не вовремя, неясная даже самому себе. Все эмоции внутри как в блендере перемешаны в одну густую хлюпающую кашицу. Они вылезают на поверхность тогда, когда захотят, и в том порядке, в каком им нравится, а вовсе не смотрят на обстоятельства и случаи. Только друг, видимо, понимает все иначе. Вспыхивает, как спичка, и удивительно бодро на ноги подрывается, шатается. У него наверняка давление рухнуло в этот момент до критической отметки и в глазах застало черным пятном. Санчез машет, по столу хлопает и ядом плюется покруче змей. Всегда живой, всегда яркий, отбитый на голову и со свестящей флягой за пазухой сейчас — настоящий. Озлобленный, дрожащий от отчаяния и едва не рыдающий от собственного бессилия.        Его просто поменяли. Заменили кем-то новым. Даже не лучшим — просто новым, словно первым попавшимся под руку, лишь бы не он. Джаст предполагает, как это обидно, лишь частично. Потому что всегда был тем, кого выбирали, кто вторым вариантом не был никогда.        Санчез — был. И то, что ему больно — абсолютно оправдано. Он, вообще-то, имел полное право на злость и зависть, которая сквозь него сочилась огромными струями. Она вот-вот из носа пойдет кровью и затопит всю крохотную кухню алым, как глаза чужие. Разъяренные.        — Я просто не понимаю! — Он вскидывает руками, пыхчит и срывается на отчаянный визг, — чем я хуже, Джаст? Почему я бегаю, убиваюсь, стараюсь, а ты просто блядь появляешься! — задыхается конкретно, хватаясь за волосы, — вы деретесь, вы целуетесь, вы ничего не делаете, но он выбирает тебя! Ты сука просто себе даже не представляешь какого это — быть третьим ебучим колесом в жизни! Раньше это не было настолько очевидно!       Звук от стен отскакивает и на мозги накручивается металлической проволокой под напряжением, пуская ток. Это «раньше» в голосе — струйка яда, необычная едкость и акцентировка внимания на времени, которого у них было больше. Каждое слово — спокойное, почти что хирургическое вскрытие общих минут. Санчез не нападает прямо, не бьется с кулаками. Просто сверкает налитыми глазами из под челки и мысленно словно расставляет зеркала, в которых Джаст четко видит свое отражение. Он — аномалия, которая ломает привычный ход дел и меняет заевшие давно мелодии гитары. Незванный гость, диссонанс в отлаженной, пятилетней симфонии безответных чувств.        Санчез от злости задыхается и краснеет сильно-сильно, выдирает несколько клочьев волос. Он в этой войне — тотально проигравший. Джаст же победителем себя вовсе не ощущал. В чужое лицо смотрел с жалостью и чувствовал в груди целое ничего, подпитываемое ощущением такой же громкой опустошенности. Ему, вообще-то, за друга искренне страшно. У него нервы шалят и разум на пределе возможностей пашет за троих.        — Если я сейчас поднимусь к нему, то он меня выгонит, — Как расстроенный ребенок опускает руки, сгибается пополам над столом, — а тебя нет. Почему так, Джаст?        — Я не знаю — В горле сухо, в ноздрях запах крови, морской воды и мокрого песка. Подсознательно становится страшно, — я не хотел его отбирать.       Санчез истерично хмыкает. Задушено, словно воздуха в кухне ему совсем не хватает. Джаст закуривает еще одну сигарету, стараясь унять подступающую в руки дрожь и в глотку рвоту.        — Но ты это сделал.        — Я даже не знаю как! — Выходит обратный результат. Голос соскакивает на хриплый, глухой крик и вызывает тошноту, — я не виноват, Санчез, прекрати. Я ничего для этого не сделал.        Тот только злится, кричит из под толщи воды и, кажется, от нервов совсем срывается. Сметает кружку со стола, хватает за воротник футболки. Воздуха мало, думать сложно, а эмоций в раз становится колоссально больше. То ли мозг просыпается, то ли какое-то подсознательное успокоительное перестает действовать. Джаст руками держится за чужие запястья плотно, не дает себя окончательно задушить. Кости под пальцами хрустят и кожа расцветает мерзкими синяками.        В горле что-то приторное булькает неприятной массой, когда ладони бьют костяшками по подбородку и отпускают. Первое физическое противостояние. Санчез воевать не любил, как думал Джаст. Санчез силу применять без повода ненавидел, как был уверен Джаст. Но сейчас любая надежда сыпется в прах.       — Дружище, давай поговорим? — Говорит на пробу тихо, мешая булькающий шепот с привычной громкостью. В голове роется подсознательный страх. За себя и свое дальнейшее душевное здоровье — в первую очередь, потом уже за друга,— не злись.       — Я не могу не злиться, — Магма бьет из ушей вместе с запоздалым понимаем крика. Он тон снижает и лицо руками трет остервенело, — давай просто.. Прекратим все это, ладно? Я хочу быть счастливым.        «Это» — дружба? «Это» — игра в любовь с идиотом сверху? Джаст потерянно хлопает глазами и наблюдает со стула, как Санчез одевается. Натягивает на ноги кроссовки, проходится в обуви по коридору на кухню за забытым телефоном и покидает квартиру. После него только сквозняк шумит и в сердце предательский стук дрожит.        И, честно, ощущать себя абсолютно пустым — полный пиздец. Не понимать почему так — еще хуже. То, что раньше ныло и болело с невыносимой силой, сегодня лишь постанывало в ухо назойливой мелодией. Хотелось пить и закурить сигареты Альцеста, у него покрепче. От них голова иногда идет кругом и давление подскакивает. 

«Я могу приехать?» 

      Джаст пальцы под дождем не чувствует, ловит мурашки от затекающей под ворот плаща воды. Капли на экране не дают нажать нужные буквы и издевательски тыкают что попало. Заходят в контакты, залезают в галерею и суматошно скрывают несколько фото. Фантомные нажатия. Выскочил на улицу сразу же после Санчеза, потому что быть там — самоубийство чистой воды. Над головой разрывается меланхолия в сладких нотах, а в голове мысли-мысли-мысли, летающие вразнобой по черепной коробке. По ощущениям на голову надели кастрюлю и мерно тарабанят по ней ложкой, с особым наслаждением наблюдая за страданиями подопытного кролика. 

«Жду.»  

      Дневной час-пик, добраться до другой части города уже кажется чем-то невозможным. Джаст вздыхает и ступает по щиколотку прямо в лужу. Каждый шаг отдавался глухим шлепком ботинок. Вода летела из-под ног, брызги обволакивали лицо, смешиваясь с невыплаканными слезами. Небо как синяк в стадии разложения, фиолетово-желтое, прошитое судорожными вспышками молний. Сколько вообще сейчас времени? Каждый громовой удар ощущается так, будто кто-то ломает ребра миру и самому Джасту. Под кожей что-то лопается, рвется с треском напополам, разбивается на осколки. В груди дыра. Выжжено, выскоблено до ржавого днища. От этого и страшно. Будто вырвали нечто важное, оставив лишь ветер, который гудит насквозь, леденя изнутри. Он пытается дышать, но дыхание сбивается, рвется на клочья, не находя опоры.        Ноги гудят и полыхают, не остывают даже благодаря налипшим от воды штанам. Бежать больно, бежать трудно, но бежать нужно, потому что хуже физического разложения только ментальное, которое стремительно наступало на пятки и дышало во взмокший затылок. Альцест спокойный, рассудительный, всегда готовый выслушать, не осуждая. Он непредвзятый, всегда находящийся немного в стороне, но готовый подставить плечо. Джаст не ждал утешения, не искал сочувствия. Он искал ответов, или хотя бы понимания того, что, черт возьми, происходит в его жизни. В душе молился, что хоть кто-то сможет это все ему донести, объяснить, разложить на пальцах, как маленькому ребенку.        Внезапная остановка. Он опирается о мокрую кирпичную стену, тело содрогается в сухом, болезненном спазме. Не рвота, а попытка извергнуть саму боль любым возможным способом. Избавить себя от ощущения подвешенности между двумя состояниями. Ноги сами несут вперед, по старой мышечной памяти. Они знают путь к единственной двери, за которой может быть спасение, тихий угол, где можно, наконец, развалиться на части и не пытаться себя собрать заново, как треснувшее зеркало. Смотреть потом страшно — примета плохая.        Джаст падает на землю перед знакомым подъездом, цепляясь руками за скользкие перила. Поднимается, отряхивая грязь с колен — жест почти автоматический, детский: «нельзя приходить к нему грязным». И вот он — дом. Звонит в домофон без ответа — не уверен, что номер квартиры правильный — а затем стучит в металлическую дверь костяшками пальцев. Потом еще раз, уже сильнее, отчаяннее, пока кожа на костяшках не сдирается в кровь о краску. Ждет, подсознательно съежившись от холода и стыда, готовый к тому, что дверь не откроется. Что он останется здесь навсегда — мокрый, избитый жизнью пес под окнами того, кто когда-то учил его быть сильным.       Но Альцест силком затаскивает внутрь, вздрагивает от того, что ему на домашние пушистые тапочки капает ледяная вода. Уютный, сонный, уставший после работы до изнеможения, но все еще такой же строгий и на вид ощутимо замерзший. Джаст только сейчас понимает, что задыхается и дрожит от холода. Пальцев не чувствует, ног не чувствует. Слышит только сердце в груди стучащее так, словно сейчас пробьет окончательно ребра и упадет на грязный бетонный пол.        По-отцовски с порога его раздевают, буквально сдергивают промокшие насквозь вещи, дальше киношного коврика с надписью «Добро пожаловать» не пускают, пока на теле остается хоть что-то не являющееся нижним бельем. Альцест, вообще-то, мог стянуть и его, «чтобы не застудил самое ценное в своей жизни, помимо мозгов и идиотизма в седой башке», но сжаливается. Отдает в руки полотенце, одно заботливо оставляет на капающих волосах сразу.        — Ты один? — Голос от бега осип, охрип и словно просел на несколько тонов. В ответ кивок и уставший взгляд, полный не то сочувствия, не то откровенной жалости, — Извини что я так.. Без приглашения.        — Джаст, — Альцест выносит с закрытой наглухо комнаты махровый плед, накрывает ноги сидящему на диване. Говорит привычно строго так, грубо от части. Мозг подсознательно готовился к худшему, — тебе тут всегда рады. Ты редко заглядываешь, так что тем более. Не думай, что я выставлю тебя за дверь. Ты мне как сын, куда я денусь от такой бестолочи.       Джаст улыбается. Ему в руки дают кружку кипятка, на низенький стеклянный столик ставят пакетики с засушенными травами и кубиками рафинада на блюдце, пластинка нурофена в подарок. Самообслуживание. В отличие от Альцеста он пил только дешевый крепкий чай с рассыпным сахаром, потому что в дорогих сортах смысла не видел, а сладкий заменитель считал слишком непонятным. Кинешь один — не вкусно, два — приторно. Середины в них не было, зато были полторы ложки без горки.        — Рассказывай что случилось.        Альцест закидывает руки на спинку дивана и приглушает яркий свет пультом от люстры. Джаст ее же когда-то и разбирал, изучал внутренности и перепаивал, потому что лампочки спустя много лет стали раздражающе мигать. Сразу к делу, коротко и ясно. Старший товарищ всегда был таким, сколько его не вспоминай. Добрый, готовый подставить плечо, на котором можно расклеиться и слепить себя заново в процессе разговора.        — Я с Санчезом поругался, — По рукам течет кипяток из кружки, обжигает задубевшие пальцы. Больно на самом-то деле, даже очень. Хуже только от того, что в мозг импульс поступает заторможенно, что хорошим знаком не является, — он сказал, что я у него увел Алфедова.       — А это не так?        — Не так, — Глазами впивается в стоящий в углу горшок с искусственным папоротником, поросшим уже толстым слоем пыли. Ничего не видно из-за запотевших и грязных стекол очков. Он опустил взгляд на свои сжатые в кулаки руки. Ему было стыдно даже думать об этом вслух, тем более в таком состоянии, — я же ничего не сделал. Сам пришел, сам меня поцеловал. Он меня ударил, вообще-то, почему я еще и виноват?        — Это немного не так работает, — Усаживается удобнее, ощущая долгий монолог. Альцест всегда был тем, кто на пальцах покажет-расскажет-объяснит все трудности личных взаимоотношений между людьми, залезет в душу и вытрясет ее наизнанку, если постарается, — частично не так. Санчез не может злиться на него, а ты как зритель. Не оттолкнул, не прогнал, так еще и заимел чувства. Просто больно знать, что тебя променяли.        — Он сказал, — Кивает, словно понимает хоть что-то. Пока только осознает усилившуюся мигрень, если честно. Внутренне разложение прогрессирует, — просто не понимаю почему Санчез, который всегда был для меня надежным источником информации в социальных вопросах, вдруг становится переменной, которая выдает некорректные данные. Ведет себя так, будто я несу угрозу для его операционной стабильности. Я не знаю что мне делать.        — Так.. — Тяжелый громкий вздох. — что ты сам чувствуешь-то на этот счет?        — Блядь, ничего? Я пытался проанализировать это, понимаешь? Собрать все данные. Но каждый раз, когда я приходил к какому-то ответу — все менялось, — Менялось ли? Или просто менялся он? Менял взгляды на жизнь, на себя, на свое внутреннее «я», вопящее с каждым днем в рупор все новые и новые слова, — я уже не понимаю ни черта. Вчера вечером я себя не слышал, потому что у меня в голове слишком много мыслей было, а сегодня вообще ничего.        — Ты любишь Алфедова?        — Нет, — Уверен. — Да.        Уже нет. Да нет наверное.        — Это не дело, — Альцест рукой давит на плечо, привлекает внимание, — либо да, либо нет.       Джасту было стыдно сидеть вот так – в трусах, растрепанным, промокшим, почти плачущим. Стыдно за то, что он потерял контроль, за то, что его аналитический ум не мог разобраться в этой элементарной, казалось бы, человеческой драме. Он всегда гордился своей способностью к рассуждениям, к выявлению скрытых мотивов, к построению четких алгоритмов понимания. А теперь... теперь все его алгоритмы оказались бессильны. Чувствовал себя обнаженным не только физически, но и эмоционально.       — Я не знаю. Я смотрю на переменные пытаюсь вывести коэффициент, который бы дал мне четкое понимание, — Почти шептал Джаст глядя на Альцеста глазами, полными забитого отчаяния, — Это привязанность? Или это комфорт? Или... или это что-то большее, что я просто не могу идентифицировать?       Мозг, обычно такой логичный и упорядоченный, теперь выдавал лишь расплывчатые данные. Пытался систематизировать это, понять, какую категорию присвоить. Пытался соотнести это с определениями любви, которые встречал в книгах, фильмах, даже в научных статьях по нейробиологии. Но ничего не подходило идеально.       — Это похоже на баг в системе, —  Он потер виски, пытаясь унять пульсирующую боль. —Моя внутренняя программа распознавания эмоций дает сбой. Я могу декомпилировать сложные технические процессы, но не могу расшифровать свои собственные реакции. Я думаю о нем, когда его нет рядом. Я скучаю. Наверное? Или это просто привычка к его присутствию в поле моего восприятия? Я хочу быть с ним, но одновременно ненавижу за то, что из-за него у меня голова адски болит и Санчез теперь бесится.        Джаст не мог себе позволить ошибиться. Не сейчас, когда весь его мир, казалось, пошел прахом. Если его дружба с Санчезом, такая прочная и проверенная, могла быть разрушена, что уж говорить о чем-то настолько хрупком и иррациональном, как любовь? Больное тело, промокшая одежда, предательство друга – все это слилось в одну общую волну дискомфорта, но именно эта любовная переменная была самой беспокоящей. Он чувствовал себя на распутье, стоя на грани чего-то неизвестного, что его аналитический ум не мог ни принять, ни отбросить. Был опустошен и растерян, а эта внутренняя борьба только усугубляла треснувшую голову, которая теперь гудела от перегрузки. Эмоции разъедали методично внутренности и душу разрывали по кускам.        — Я не хочу приписывать этому чувству значение, которого оно не имеет. Не хочу создавать ложную корреляцию между симпатией и чем-то... необратимым, – Джаст почти шептал, задыхаясь, — Я не могу позволить себе такую ошибку в расчетах. Но и игнорировать это я тоже не могу. Это постоянно присутствует, как фоновый процесс, который потребляет все мои ресурсы.       Прежде, чем продолжить разговор, Альцест еще раз вскипятил чайник, еще раз налил кипяток в кружку и сам закинул туда два кубика, отдавая в холодные руки тепло. Вздохнул устало, сжал пальцы на плече. 

«Я здесь» — Звучит в воздухе несказанной фразой, — «Дыши».

      Альцест рядом — крепкая стена, за которой тебя не достанет ни дрожащий от уведомлений телефон, ни чужое осуждение, ни что-либо еще. Альцест рядом — хороший отец, которого в жизни-то никогда и не было. Джаст, наконец-то исчерпав себя, откинулся на спинку дивана. Отпил чай, обжег язык о крутой кипяток. Подсознательно дышать все еще сложно, страшно, больно. Легкие все еще горят то ли от бега, то ли от ужасного таратора, от которого еще и в горле саднит. Прям под нос протягивается таблетка обезболивающего, с немого разрешения закидывается в приоткрытый рот. Голова и правда безумно болит, трещит по швам от мыслей и погоды. Наверняка завтра простынет.        — Твой мозг привык к алгоритмам и четким данным. И это хорошо, это помогает тебе во многом. Но, Джаст, знаешь... — внезапно начал Альцест, подталкивая горячую кружку в чужих руках поближе. Тихо, шепотом и едва ли не по слогам, — иногда самые важные данные – это те, которые не умещаются ни в одну таблицу. Чувства не всегда подчиняются логике. Они не работают по прописанному коду.       Джаст искренне хотел бы, чтобы все работало по заданному скрипту.       — Твоя система не сломана и не выдает некорректные данные. Она просто столкнулась с.. — Он подбирает слова. По лицу видно, как пытается быстро сообразить подходящее по смыслу, понятное им двоим, — новой программой, для которой у тебя пока нет интерфейса. Или, может быть, это не баг, а фича — часть нового, более сложного релиза тебя самого. Иногда, чтобы понять что-то, нужно не «анализировать» это, а просто жить.        «Жить» — сложно, если так подумать. Страшно в какой-то степени, когда сталкиваешься с чем-то неизвестным, новым, абсолютно тебе непонятным. Это не новый язык программирования, который ты начинаешь изучать, пробовать, совершать ошибки и доводить до идеала каждое свое действие — с людьми их допускать куда опаснее. Люди уходят, плюются ядом отвратительным в лицо, не дают новых шансов, в отличие от компьютера. Но, вроде как, это нужно. Остается либо смириться, либо полностью уйти от людей. Выбор без промежуточного варианта.        Джаст не мог вымолвить ни слова благодарности, но Альцест, кажется, и не ждал их. В его глазах лишь спокойное, глубокое понимание. Это не было сочувствие, иногда казавшееся унизительным, а скорее эмпатический отклик, который принимал его таким, какой он есть — сломанным, уязвимым, но все еще работающим, хоть и в аварийном режиме.       Таблетка от головы, принятая без лишних слов, обещала скорое прекращение этого мучительного фонового шума в черепе.