Струны

      Первое декабря встречает улицу снегом. Пушистым, чистым, идеально белым снегом. Он хлопьями на землю опадает и тут же тает под чужими ботинками. Холодно, скоро новый год. Начнется опять беготня за подарками, праздничные застолья и ужас салютов. Джаст от одного только представления этого шума внутренне вздрагивает и посильнее зарывается носом в воротник куртки. Плащ пришлось сменить на пуховик, потому что выносить морозный воздух нараспашку уже едва ли возможно. Легкие словно сами наполняются дрожащими снежинками и ничего кроме них вдыхать отказываются напрочь.        За углом от университета подкуривает сигарету, дышит дымом на продрогшие пальцы и носом забитым хлюпает ну очень уж громко. Заболел, подумать только, действительно заболел. Температура бьет по мозгам запоздалостью реакций и заторможенностью мыслительных процессов. Глаза горят неимоверно, почти что слезятся от гудения в висках. Подсознательно хотелось остаться дома, отоспаться, отдохнуть, но больше права на пропуск у него нет. Конец семестра скоро, пусть и зачеты сданы досрочно. Джаст губами зажимает сигарету, растирает ладони от холода, мысленно вспоминая прочитанный на ночь материал. В голове — пустота, ни единого слова не запомнилось из билетов, которые он вторые сутки пытается выучить на зубок, словно сейчас не способен любую тему пересказать лучше преподавателя. Этого мало, этого недостаточно. Нужно лучше, быстрее, подробнее, качественнее.       Секби подкрадывается внезапно и шлепает по спине ладонью. Недокуренный окурок изо рта валится на землю, от испуга выскользнувший из приоткрытых губ вместе с глухим шипением и клубничной жвачкой. Джасту пора бы привыкнуть, что к нему подходят спонтанно и резко, забывая понятия «вежливость» и «личное-пожалуйста-умоляю-хоть-немного-личное пространство».       — Выглядишь паршиво, — Длинные ноги по ступеням поднимаются быстро, топчут неуклюже. За ним поспеть трудно, выровняться — тем более. Он мимо нужного кабинета проскакивает и влетает к двери в актовый зал, — э-э, Джаст, сюда.        — Я на пары.        — Ты со мной, — И за руку хватает, утягивая внутрь. А там — Новый год. Секби улыбается довольно на висящие украшения и беготню, на студентов, что в десять рук разматывают километровую, по ощущениям, гирлянду, запутавшуюся в огромный узел, — помоги тут, тебе пропуск не поставят.        Друг принять прямое участие в украшении хочет неимоверно — у него пара по композиции с ненавистным преподом, с которым дышать сложно, а так причина пропустить без отработок — сам поднимает в руки коробки с мишурой. Джаст, вообще-то, участвовать в этом не хочет. У него математика сейчас и решение сложных задач кажется куда более интересным, чем ходить унылым хвостиком за Секби, таскающимся пестрящими шариками. Он сам как шарик — в ярко-желтом анимешном хаори в клеточку, смявшемся из-за куртки. Его в толпе студентов высмотреть легко, главное не увидеть там же Санчеза. Пересечься с ним сейчас казалось самым кошмарным сном.        Джаст морально к этой встрече был пока не готов. Прокручивал в голове разговор с Альцестом, как мантру, но безрезультатно. После всего, что произошло, Джаст не мог представить, что скажет ему. Или что скажет Санчез. Его логическая модель не могла предсказать поведенческий паттерн обиженного человека. Представлял себе гневный взгляд, холодное молчание или, что еще хуже, слова, которые пронзили бы его насквозь. Каждый раз, когда открывалась дверь главного входа, Джаст невольно вздрагивал. Страшно и даже больно в какой-то мере, что вышло все вот так. Еще хуже было скрывать все от Секби. Вынести его тирады о потерянной дружбе, о чести, о попытках решения проблемы он бы просто не смог. Остается забиться в угол дальних рядов сидений, слиться с серым фоном стен и сложить гудящую голову на холодных ладонях, потому что лекции о важности математических задач, которые Джаст был способен щелкать как орешки, совсем не помогут. Душно, плохо, нервно. Стоило бы быть на занятиях, а не здесь. Он должен быть на парах. Должен слушать профессора, делать записи, усваивать материал. Каждый пропущенный час — это потеря данных, которую потом придется восполнять. Привычный алгоритм жизни, основанный на строгом расписании и пунктуальности, был безжалостно нарушен. Это вызывало почти физический дискомфорт, словно внутри что-то сдвинулось, нарушив идеальный баланс.       — Смотри кто там, — Вспомнишь солнце, вот и лучик. Секби со спины тихо шепчет неразборчиво слова, как обычно безошибочно находя любое укромное место, — только аккуратно.        Он тоже смотрит сюда.       — Блядь, Джаст, просил же аккуратно.       Алфедов по сцене бегает в дурацком, несуразном колпаке деда мороза. Он к его идеальному костюму совсем не подходит, что сейчас сменился с пиджака на жилетку. Рукава непривычно закатаны, оголяя руки. Словно ему жарко. Выглядит, на самом деле, просто уморительно на фоне студентов, стоящих в куртках и теплых свитерах, потому что отопления еще в здании нет, а окна продувает.        Джаст от этой картины хихикает и взглядом ловит, как тот неуклюже спотыкается обо что-то и из рук чуть не роняет реквизит.  Уверен, что Алфедов знает – а он знает, чувствует — что на него смотрят. Поправляет свою брошь в форме снеговика на груди одной рукой и подкидывает коробку поудобнее. В ней что-то трескается и звенит, бьется как стекло от этого. Наверняка украшения для елки, стоящей в холле большой красавицей. Искусственная, совсем не пахнет, а выглядит невероятно красиво в пестрящих шариках.        Секби, отчего-то, дергает за свитер. На буксире тащит к сцене, не отпуская воротник. Душит неприятно, трет больную шею. Воздуха резко становится критически мало. Под синим пристальным взглядом еще хуже. Словно насмехается, улыбается одними только зрачками, бледными пальцами стуча по коробке.        — Привет, помочь с чем? — Улыбается, не выпуская из пальцев воротник. Словно Джаст сбежит отсюда, стоит только отпустить. Морщится от звука ногтей по картону. Наверное, рассказать все же стоило. Хотя бы для того, чтобы Секби не втянул их в это сейчас.        — Привет, — Тук, шкряб, тук, тук. Улыбается вежливости ради дрогнувшим губами, блестящими от чего-то наверняка очень сладкого. Шкряб, шкряб, шряб. Коробку протягивает в чужие руки, кивает головой на стоящую стремянку. Тук, тук, тук, тук. Напоминает азбуку морзе, — елку поможете украсить, только лестницу захватите. И под ноги смотрите, тут звезду разбили.        Осколков крошечных и правда много. Они в линзы очков бликами отдают, хрустят под ногами мерзотно громким звуком. Словно череп изнутри ломается на мелкие куски. Джаст жмурится до белых пятен и стремянку дрожащими руками обхватывает неуверенно, со стороны наверняка очень смешно. Вслепую доходит до друга, меняясь с ним вещами. Коробка легче и шанс ее уронить чуть меньше.        Шанс проткнуть себе ногу пластиковой новогодней звездой мал, но никогда не равен нулю.        Пар тогда придется пропустить еще больше. Хотя он даже так найдет способ явиться к преподавателю, Джаст уверен, что что-то придумает. Соберет себе робота на радиоуправлении в форме лошадки и будет ездить на нем до университета, пока сугробов не навалит. Потом просто приделает ковш для очистки снега.        Шум в главном холле университета был невыносимым, подобно перегруженному серверу, срывающемуся в хаос. Тысячи голосов студентов, смех, музыка из колонок, от которой дрожали оконные стекла, и постоянное движение. Алфедов рукой указывает на елку, срывает с ветки криво висящую искусственную колючку и ставит одну из коробок на пол. Шарики. Зеленые, красные, желтые, с нарисованными снеговиками и яркими хлопушками — самые разные, красивые. От них голова кружится, если честно, потому что воняют залежавшейся пылью и давно забытым детством.         — Ты если помогать не собираешься, то иди отсюда и не мешайся, — Алфедов не приветлив совсем. Хмурится, не заглядывая привычно прямо в глаза, и делает два шага в сторону, вешая первый шарик с нарисованным дедом морозом. До него руку протянуть можно и коснуться пальцами идеально сидящего жилета. А затем снова стучит по нему пальцами. Шкряб, шкряб, тук, тук.        Джаст лестницу держать остается, пока Секби лезет к самой верхушке и принимает снизу украшения, косится на подвисшего друга. Дышать становится слишком сложно под звон стекла, дрожащего в ладонях. Тук, шкряб. Слишком громко, слишком больно. Череп изнутри ломается пополам и этими же осколками впивается прямо в мозг. Шкряб, шкряб, шкряб, тук.        Только не здесь, только не сейчас. Тук.        Лестница под пальцами вздрагивает и заставить ее стоять ровно сложно. Он лбом утыкается в прохладу металла и пытается удержать себя на ватных ногах. Взглядом ловит, как знакомый преподаватель салютует всем трудящимся коробками печенья и своей любимой кружкой чая. Воплей становится в раз больше. Шкряб, шкряб. Джаст мысли о загадке выбросить не может, подсознательно старается выцарапать в мозгу порядок звуков, стуков, скрежета, но запоминает только женские крики про криво повешенный баннер. Это было слишком. Слишком много людей, слишком много эмоций, слишком много невысказанных слов, слишком много боли, которую он пытался заблокировать, но которая сейчас прорвалась. Чувствовал, как тело начинает дрожать, а руки бессильно опускаются. Джаст проклинал себя за то, что вообще оказался в этом хаосе. Его аналитический модуль тут же начал просчитывать альтернативные сценарии: если бы он отказался от украшения елки, если бы настоял на том, чтобы пойти на лекцию, если бы... Но все эти «если» были бесполезны. Данные уже были зафиксированы, событие произошло. Невольно в голове всплывали слова Альцеста о том, что стоит думать о мире иначе, а не через призму своей профдеформации.       Чужие прохладные руки у себя на затылке ощущает слабо. Они рывком отдернули от лестницы за плечи, встряхнули на пробу. Страх упасть в обморок прямо здесь, на глазах у всех, был сильнее почти всего остального. Джаст глаза разлепляет с прищуром, позволяет Секби стянуть с себя очки и повесить на воротник дурацкого свитера. Он сейчас невероятно сильно колется и кожу раздражает до невыносимого зуда. Словно рой муравьев под ним ползает, кусает.        Немой вопрос в глазах читается легко. Друг ни слова не говорит, держит под локоть и взволнованно поджимает губы. Ему благодарность за это выставить надо огромную, на самом деле, потому что лучше молчания нет ничего. Они вдвоем так и стоят, окруженные хаосом, переглядываются морганиями под косые взгляды. Хуже всего поймать на себе синий, выглядывающий из-за елки. И увидеть на горизонте Санчеза.        О да, самое время. Конечно, всему этому нужно случиться прямо сейчас и никогда больше. 

Что за сюр. 

      Джаста аж подбрасывает на месте от такого. Он из стороны в сторону мечется, не зная куда шагнуть, зажатый между елкой и другом. Хочется спрятаться, если честно. Провалиться под землю прямо сейчас, потому что на него смотрят две пары самых ненавистных глаз, пока он задыхается и с открытым ртом истерично пытается протолкнуть Секби к выходу. В обычной ситуации он бы точно сказал «прикрой форточку». Выглядит наверняка комично.        На ватных ногах до пустой лестницы толкает чуть ли не пинками, спотыкается о ступени и валится на пол. Тут тише — тише ли? Или просто он окончательно наконец-то оглох? — но в ушах все равно отдается предательское шкрябанье ногтей по тонкому стеклу пестрящих шариков. Холодный камень лестницы был спасительным якорем. Джаст уши зажимает и истерично дышит рывками, втягивая воздух, на висках фантомно чувствует стекающие капли. Почему-то привычного звона нет. Не помогает совсем, только легкие сводит болью от жалких попыток выдохнуть чуть больше, чем ничего. У него стремительно развивается гипервентиляция и тахикардия в одном бьющемся флаконе. Ощущение, словно из ушей идет кровь, стекает под рукава свитера и пачкает кляксами все вокруг себя.       В глазах темнеет стремительно быстро и спастись от этого не помогает ни внутренний счет, ни таратор заученных лекций. Вместо слов — утробный хрип вперемешку с дрожащими рыками. По ощущениям выпадает из мира на несколько долгих секунд. Это было похоже на попытку перезапустить систему, которая забита тысячами одновременных процессов. Мозг пытался обработать все входящие сенсорные данные, но вместо этого из раза в раз напарывался на опасные вирусы. Джаст все еще не мог полностью понять причины своего сбоя. Но одно было ясно: этот перегруз был слишком сильным, слишком интенсивным. И он не мог допустить этого снова. Он должен был найти способ модифицировать свою программу, чтобы выдерживать такие внешние воздействия.        — Жив? — Секби ласково гладит по спине. Оказывается, сидел рядом, облокотившись на плечо. И голос его, к удивлению, не звенит в ушах привычной какофонией, а вызывает лишь головную боль, — как-то легко тебя отпустило.        Джаст кивает. Это не перегруз — твердит что-то очень упорное в голове. От них такого не бывает, от них не так больно в груди и куда хуже в голове. Сейчас нет ни обострившего слуха, ни звона надоедливого где-то на подсознании. Только руки дрожат и по коже мороз бежит от макушки до самых пяток. Продрог и, кажется, где-то потерял очки. Слепые глаза щурит потерянно, крутя головой вокруг себя. Лишь бы не разбил, пожалуйста, лишь бы не разбил. По вискам щекочут капли. Только сейчас удается понять, что на них алое — кровь натекла с разодранных о неровный бетон ладоней. Правая рука хуже, там осколок стекла валялся и теперь забился наверняка куда-то под кожу, загноится ведь.        Чужая забота — вещь приятная. Джаст всегда так считал, но именно сейчас приходит осознание важности такой малой вещи. Альцест даже на расстоянии умудрялся методично, по крупинкам разбирать уставший мозг,  перестраивал на новый лад. Может оно и к лучшему? Может так и надо — воспринимать людей, как людей, а не задачи для механического решения. Сказать проще, чем сделать.        — Может это не перегруз твой, а паничка? — Кладя голову на дрожащее плечо, Секби выдвигает теорию. Пальцы собственные выкручивает, разглядывает изгрызенные под мясо ногти, — Чего тебя так вообще?       — Не знаю, — Голос хриплый, уставший и совсем слегка дрожит. То ли от холода, то ли от все еще копошащейся на задворках разума панике — неясно — спасибо. Ну, за заботу там.        Джаст начинает с малого. «Альцест херни не скажет» — старая истина, которую все давно вызубрили и выбили себе глубоко на сердце и в мозгах. С этим спорить откровенно глупо, да и не станет никто. Бросаться из крайности своей профдеформации в крайность полной человечности он, собственно, не собирался, но сделать хотя бы один крошечный шаг к более человеческому естеству стоило.        — Удачный момент подвернулся, не хочешь поговорить с Алфедовым? — Старая песня. Засевшая в граммофоне пластина. Иглу заело и поднять ее теперь невозможно, вот и крутится с омерзительным скрипом.       — Не о чем.        — Разве? А о.. Ну.. — Головой неловко крутит и шумно сглатывает. Джаст слышит и машинально глотает комок в горле тоже. Тошнота застревает там же, никак не уходит,— Санчезе?        — Я не думаю, что хочу это знать.        Что мне нужно это знать. Что я имею право это знать. Потому что я не пойму.        — Предположим, что меня устроил этот ответ, — Дергает одежду так, что хаори — в складки, а чужой свитер в руках трещит от напряжения, — пошли. Я заберу телефон в холле и пойдем по домам.        Джаст, вообще-то, успевает еще на пару. Думает так, во всяком случае, пока на часах в коридоре слепо не разглядывает время. Они просидели на лестнице полтора часа. Полтора часа, которые пролетели как кошмарные десять минут. Ощущение времени теряется напрочь, ноги все еще ужасно гудят. Шум по-прежнему бил по ушам, но уже не с такой сокрушительной силой, как прежде. Теперь это был не разрушительный шквал, а скорее плотный звуковой поток, который Джаст постепенно учился фильтровать. Отбирал по кусочкам возможные триггеры, мысленно фокусировался на знакомых отдаленно голосах. Там одногруппники прошедшую пару по математике разбирают на задачи, и архитекторы говорят что-то про красоту замка Гогенцоллернов, венгерского парламента и собора Святого Петра в Ватикане.        А в холле ничего не меняется, прямо как и в Саграде Фамилия, о котором на фоне негромко галдят архитекторы: Алфедов в колпаке деда мороза вешает звезду на елку, дергается от искусственных колючек и не принимает поданную Санчезом руку. Ничего нового, хоть что-то в этой жизни остается стабильно отвратительным. Друг у стремянки с горящими надеждой глазами говорит о чем-то, не замолкает ни на секунду. Джаст по движениям губ понимает, что тараторит, и сам слепыми глазами щурится, пытаясь в толпе увидеть яркое пятно. Вместо этого лишь замечает, как к нему стремительно двигается размытый силуэт. Протискивается между подошедших студентов, скидывая с себя идущий следом хвост. Машинально хочется отступить на шаг назад, потому что шаги чужие с привычным стуком каблуков узнает легко.        Алфедов кисть чужую берет в свою руку и кладет на нее очки. Целые, не побитые! Джаст внутренне ликует, когда надевает и от внезапной четкости зрения щурится. Санчез, оказывается, стреляет глазками, стоя около елки. Выглядит так, словно мысленно уже четвертует самым жестоким образом. Внутренние сенсоры мгновенно подали сигнал тревоги. Сос, красные флажки, ошибка в системе. Чувство вины и стыда вновь вспыхнуло внутри, грозя перезапустить весь каскад негативных эмоций. Новая паника, новый риск упасть бессознательно прямо здесь и сейчас. Но прежде чем это произошло, Алфедов добил первый. Положил руку на плечо, ощутимо дергая за свитер в сторону. «Пойдем. Отсюда». Тихий шепот, едва различимый в остальном фоновом шуме, внезапная команда, не подлежащая обсуждению. Он сбегал от Санчеза, явно докучающего и достающего не очень-то интересными разговорами. И хуже всего — использовал для этого Джаста. Толкал с усилием в лопатки, едва ли не пинками продвигая в глубь гулящей о своем толпы.        — Да будь ты блять хоть раз человеком, иди уже, — у Алфедова нервы сдают и руки слабеют в давлении. Глаз нервно дергается, если присмотреться, и хмурые брови выглядят непривычно правильно. Совсем не улыбающийся, даже не скалящийся, такой не карикатурный, — что смотришь? Теперь иди, куда шел.        — Что это было? — Голос некрасиво хрипит. У Джаста мозг все еще работает как мощнейший компьютер и, кажется, даже шумит, просчитывая наперед миллиарды шагов. Во рту привкус засахаренной приторной клубники отдает в зубы болью.       — Побег из Шоушенка, — Хмыкает злобно, — ничего.        —  Зачем?        Звучит глупо, как ребенок. И по чужим глазам вспыхнувшим сначала злостью, а потом искренним непониманием, это понимает. Алфедов выглядит потерянным и на секунду открывает рот, готовясь выплюнуть очередную колкость. Но отчего-то лишь сжимает в напряжении челюсть, словно готов ударить прямо сейчас за дурацкие вопросы. Действительно напоминает растерянного, обиженного человеческой глупостью до глубины души кота.       — Что ты хочешь, я не понимаю?        — Поговорить? — Сам не уверен.        — А я не хочу с тобой говорить. Вот и решили.        Иррационально. Что делать дальше — Джаст не решил. Смотрел только завороженно на чужие пальцы, да считал в висках барабанящий пульс. Тук, шкряб, тук, шкряб. Почему-то Алфедов не уходил. Стрелял своими синими глазами исподлобья и недовольно скрещивал ладони на груди, рисовал на руках орнаменты из собственных отпечатков. Но не уходил. Джаст в его реакциях неправильных путается окончательно и бесповоротно, потому что это все — сбой. Простая ошибка, выскакивающая на рабочем столе с безобразным звуком раз за разом, но свернуть которую ты не можешь. В ушах отдается треск телеграфного ключа с пикающей морзянкой.        — Ты не уходишь.        — Не ухожу, — Кивает деревянной болванкой, цокая языком на грани слышимости. У него голос почти шепот, гудит в душе хуже электрических линий передач, готовых сорваться вот-вот в лужу, — разве это не вы с другом куда-то собирались идти?        — И ты говоришь со мной.        — Ты кретин, нет? — Алфедов конкретно так злится. В ноздри бьет привычный запах ментола и искусственной хвои, которой он пропах насквозь, — чего ты от меня хочешь-то? Я просто попросил помочь. Теперь мы квиты.        — Почему ты сбежал вообще от Санчеза?        — Не, давай блять без этого, ладно? — Алфедов истерично вдыхает и отступает на два шага назад. Краснеет то ли от злости, то ли от нехватки душного воздуха в легких. Тук, шкряб, шкряб, тук, — здесь я об этом с тобой говорить не собираюсь.        — Ты видишь тут кого-то еще? — И Джаст показательно обводит рукой опустевший коридор. Кроме них разве что пыль на полках и гуляющие по скрипучему полу сквозняки. Тут даже шепот для двоих кажется чем-то оглушающим, — так что теперь говори.        — Ты мудак чистой воды, — Дерет ногтями по обивке стоящего стула. Шкряб, шкряб, шкряб, шкряб. От звука в ушах режет, как ножом по мозгам, и руки закоченевшие дрожат сильнее, — ладно, предположим я дам тебе ответ на твой дебильный вопрос. И что изменится?        — Ну я тебе либо помогу, либо съеду, — Провокация. Тук, шкряб, тук, тук. Джаст вспоминает школьные уроки ОБЖ. Буква Л, — так что выбора не много.        — Я просто не люблю такое внимание. Санчез хороший парень, не спорю с этим, но я спать боюсь, потому что сталкер ебаный, — Он руками вскидывает так, что чей-то забытый стакан пластиковый сметает со стола. Так, что жилет — в складки груди, а на щеках нездоровый румянец. Собирает лицо по кусочкам, возвращаясь на привычный шепот, — я бы не удивился, если бы он залез ко мне на пятый этаж по водосточной трубе.        И слышать это было.. Странно. Солнечный лучик, привносивший в компанию долю сумасшествия и безумия, в чьих-то глазах был таким. Непривычно. Человек, о котором что-то настолько плохое мог сказать разве что сам церковный батюшка, для кого-то выглядел хуже сатаны.        — Он все еще мой друг.        — А я его возлюбленный. Как думаешь, кого он выберет из нас двоих? — Шкряб, тук. Санчез уже выбрал и Алфедов очевидно знает, что его.        Санчез, его лучший друг, выбрал... Любовь. Но эта любовь, как выяснилось, была односторонней, неразделенной. Он отчаянно хватался за что-то нездоровое. Осознание этого одностороннего треугольника что-то под ребрами надломило. Джаст чувствовал, как его внутренние механизмы рушатся, как логика исчезает, уступая место отчаянию. Это было больше, чем просто потеря друга. Это была потеря иллюзий, разрушение идеалов. Санчез, который должен был быть его опорой, оказался источником боли. Любовь, которая должна была приносить счастье, стала источником разрушения. Ощущение, словно все прежние устои внезапно разорвались о суровую призму жизни. Показательное отличие реальных эмоций от заданных и выученных правильных реакций.        Боль со вкусом карамели и мятных леденцов от кашля на языке. Джаст кривится и вздыхает тяжело, переваривает под чужой взгляд слова. Если бы не Санчез, они бы не поговорили, продолжали дурацкую игру в догонялки. Алфедов отстукивает четыре раза пальцем.        — И почему ты меня игнорируешь? — Последний заготовленный вопрос. Дальше говорить, собственно, и не о чем?        — Потому что я не люблю споры, — Звучит печально, — а вас очень хорошо слышно. Я в этом, если честно, принимать участие не хочу. Но уже пять лет как.        Алфедов жмет плечами и грустно улыбается. Вот и все. Засахаренная клубника обжигает искусанные изнутри щеки вместе со стыдом. Джасту хочется всю квартиру звукоизолировать, чтобы ни единый вздох не был слышен, ни один уставший крик не вышел за пределы его четырех стен. Осознавать, что ваши разговоры у кого-то как на ладони — медленно вытаскивать из под собственных ног табуретку. Когда выскользнет окончательно — петля сожмется и губы посинеют за четыре минуты.        — Хочешь знать, почему я так поступаю? — В их разговорах никакой конкретики, словно угадайка. В ответ — кивок, а внутри страх венком из ромашек оплетает ребра. Услышать то, что ты просто инструмент для побега от собственного дискомфорта, действительно больно. Просто так совпало, что ходячую катастрофу ты знаешь. Что ты держал ее за волосы, когда тошнота в глотке и дрожащие пальцы скользят по керамике. Просто так вышло, ничего личного,— сначала и правда думал, что смогу так.. решить свои проблемы. А потом просто подумал: «а почему нет?».        Понятней, если честно, не стало. Джаст рот на пробу открывает, выталкивая из глотки только глухой хрип, и со стуком зубов захлопывает. На чужом лице расплывается улыбка. Довольная, кошачья. Какие, оказывается, незнакомые люди бывают разные. Когда ты человека как устройство на запчасти вслепую можешь разобрать, то готов ко всему. Видишь их злость, отличаешь реальность от игры и бреда, понимаешь искреннюю радость. Ты знаешь кто стоит перед тобой и чего от него ожидать. Обычно. А когда этот кто-то даже имя не называл — остается гадать. Какой он настоящий? О чем думает?        Алфедов был разный. Скалящийся, карикатурный, краснеющий от злости и улыбающийся по-кошачьи. Идеальным, правда, уже не казался, но оно и к лучшему. Джаст на чужом опыте увидел все прелести и чудеса розовых очков еще в подростковом возрасте, когда влюбленного Секби пару суток к ряду успокаивал от нескончаемых слез. Понял, что все люди в глубине души те еще мрази. Вопрос лишь в том, как глубоко придется залезть, чтобы увидеть булькающее разлагающееся нутро.        Он и сейчас улыбается всегда по-разному, что настрой не угадать. Где вежливость, а где искренняя улыбка — не понять. От этого мерзко. От этого что-то внутри раззадоривается, толкает в грудь прилив тепла. Его, на самом-то деле, от этого хотелось разгадать. Джаст частично даже понимал что именно зацепило Санчеза в этом примерзком парне: он умен — стучал аккуратными ноготками с прозрачным лаком на морзянке, играл в угадайку и абсолютно точно знал, что его шарады доходят так, как ему надо. Он талантлив в своем хобби, даже если окружающих оно чертовски сильно не устраивает. Он красив. Боже, как же он красив! Зефирная кожа в памяти и по не забытым ощущениям под пальцами мягко проминалась, упиралась упругими мышцами. А большего Джаст и не знал. Хотя хотел.        Хотел и под землю, в общем-то, провалиться, захлебнуться собственной честью и гордостью, потому что этот паразит был острым на язык и вежлив только с теми, кто ему нужен.        Я реально тебе нравлюсь?       Алфедов знал все. Слышал слишком много и молчал, тянул до последнего момента, а сейчас просто насмехался. Синий взгляд под стерильным светом — прямой путь или к самоубийству, или к безумию. Одно другому не мешает.        Джаст думает. У него не было ни бабочек в желудке, ни красивых, приторно-сладких ягодных мечт о совместном будущем с двумя котами, цветком на подоконнике и рассадой перцев, даже скучать не приходилось, если он действительно верно понимал смысл этого слова. Ему вообще тосковать некогда было, потому что учеба-работа-учеба-психиатрия и над головой гитарные басы, дробящие скелет на мелкие осколки. Чувства Санчеза с его зависимостью и вовсе понимал лишь на словах и в очень плавающей теории. Стоит ли тогда вообще говорить, что ему кто-то нравится, кроме учебника, за которым он проводит все свободное время? Джаст не найдет для партнера время, желание, силы и способности не оглохнуть. Он мог бы полюбить громкого музыканта, если бы это не значило полюбить Алфедова.        Но врать людям в лицо — усугублять ситуацию. Так говорил Альцест. И Джаст ему верит.        Наверное?        Прикольно.        Так и существуют в одном широком коридоре. Молча, задыхаясь от пропитанного искусственной хвоей воздуха. Алфедов больше не говорит, даже не улыбается по-кошачьи, как раньше. Просто в профиль выглядит невероятно красиво. Джаст глаза отвести не может, потому что подсознательно понимает, что это конец. Можно ли сказать, что его отвергли? Тук-тук. Можно ли сказать, что должно быть больно? В груди все также отзывается холодная пустота и скребет ногтями по ребрам уставшее сердце. Что делать дальше — непонятно. Как поступить теперь — не ясно.        Его чувства услышаны, приняты, кажется, к сведению, но на этом все. Весь этот цирк, клоунада и разборки привели лишь к тому, что сейчас они просто стоят тут. Молчание постепенно превращается в пытку, когда плоскогубцами вырывают ногти и топят головой в унитазе. Примерно так же это и ощущается. Больно в глубине души и совсем немного грустно. Алфедов сейчас чертовски сильно напоминает ту самую версию себя из сна. Такой же богоподобный, под стерильным светом ламп казавшийся еще более бледным. Нездоровый. От этого крик разрывает когтями душу и так больно между лопаток, что выть хочется.        Алфедов разглядывает незамысловатые узоры на стенах и вздыхает тяжело, когда слышит за поворотом быстрые, громкие шаги. Тук, шкряб, тук, шкряб.       — Я заберу его? — Санчез. Внезапный, возбужденный и распаленный. Настойчиво хватает за оголенный локоть, тянет на себя. У него в глазах чистый концентрат злости вперемешку с ревностью, подкрашенный привкусом крови на губах.        Джаст запоздало поднимает руки в невольном жесте. Он тут третьим лишним себя ощущает, желая всего лишь провалиться сквозь пол куда-нибудь подальше от этого взгляда, пригвоздившего к холодному кафелю намертво. Друг на бледные плечи накидывает свою куртку и не дает ее скинуть. Давит, гнет внутренний стержень упорно и упрямо, игнорируя любой порыв. Он всегда был сильным на руки — аксиома. Упрямым был, чертовски вспыльчивым — тоже. Когда друг попытался схватить Джаста за плечо, Алфедов перехватил его руку.        — Ты издеваешься надо мной? — Прошипел Санчез, когда в ярости, рванул на себя воротник свитера. Низко так, утробно, словно вылезший на поверхность зверь. От его взгляда действительно мурашки на коже играют в заразительные салки и ноги неосознанно пытаются сделать шаг назад. Ткань впилась в шею, удушая, от асфиксии на секунду потемнело в глазах, — я просил тебя, блять, просил!        Джаст себя виноватым не считал. Его, в общем-то, тоже отвергли. Только если он это переживет, то у Санчеза в глазах отчаяния, как угля в вагонах паровоза, как звезд на бескрайнем небе — немерено много и несоизмеримо огромное количество. Его искренне жаль было бы, если бы в мозг поступал хоть какой-то сигнал, кроме горящей красным по белому иконки о том, что организму для существования нужно дышать. Больно до дрожи в ногах и синеющих пальцев становится тогда, когда друга за шкирку как нашкодившего котенка оттаскивают. Вместе с ним пришла толпа зевак, оказывается, негромко о чем-то шептавшаяся. Санчез с Алфедовым что-то тоже между собой говорят полушепотом, но Джаст не слышит. В ушах отсчитывает собственный пульс и бьющееся в гортани сердце слюной пытается протолкнуть ниже. Хотя бы в желудок, пусть уже переварится окончательно.        — Я поговорю с ним, — Говорит напоследок, проталкивая Санчеза далеко к выходу.        — Труп мой будешь закапывать сам, — В ответ ему улыбаются. Неоднозначно, дрожащими отчего-то губами.        — Ты кричи громче, я сверху услышу. Может откачать и успеют.        У Джаста ноги дрожат и под пристальными взглядами остается внутренне сжаться. Универ покидает через другой выход, обходя ушедших стороной, отправляет сообщение Секби о том, что случилось. «Я ушел» — коротко и понятно, в ответ тут же получая множество вопросов, летящих сообщениями в длинный столбик. Пальцы от холода у того видимо дрожат и промахиваются по буквам, отчего опечаток в коротких сообщениях невероятно много. Ответы будут, Джаст себе же обещает все ему рассказать, но позже. Когда донесет свою усталость и подскочившее давление домой до подушки, сожмется под двумя одеялами в комок и нырнет с головой в учебную практику. Там интересные задачи щелкать можно легко, с энтузиазмом, не думая о ноющем сердце.        Не его дело, не его чувства — он теперь лишний в чужой долгой истории любви. А свою короткую пережить надеется лучше. Знает, что переживет. Сбросит пару кило, забывая за учебой поесть, собьет режим в щепки и перестанет спать, но вернется в привычный строй.        Так лучше, так правильно. Он так привык.