Струны

      Санчез воняет сыростью, горьким отчаянием и морской солью. Он, на самом деле, всегда таким был, если подумать. Активным и ярким, но с невыносимо печальным, потерянным взглядом, от которого по спине бегут мурашки и холодеет где-то глубоко в душе. Вечно один, хотя и окружен людьми, готовыми подставить плечо. Знал ли кто-то из их небольшой компании о том, что ему нужна помощь? Вряд ли. А о том, что у Санчеза дома бардак, потому что сил на уборку не хватает? Джаст тоже не думал. Невольно задается вопросом, откуда такое чудо вылезло и как вообще попало в эту маленькую квартирку с лежащей на пороге курткой. Ее не поднимал никто, даже когда отрывали дверь. Просто перешагнули, оставляя валяться на полу.       У Санчеза в квартире пахнет перегаром с этажа выше, освежителем с морским бризом и скользящим по языку железом. Тут никто из компании никогда не был, если так подумать. Всегда у Джаста, всегда где-то в парке или на квартире у Альцеста, где стоит запах корицы и женских духов. Уютно. Из этой подсознательно хотелось уйти. Рассказать Секби, возможно. Тот бы сразу примчал с привычными нотациями и медвежьими объятиями, сметая все замки с петель и растапливая даже самое холодное сердце.        — Вы вместе теперь? — Санчез на сбитую кровать валится боком, подминает под себя подушку и тихо сопит. Нос забит. Джаст, угукая, слышит отчетливо раздражающий свист, режущий уши неприятным звуком. У друга наверняка болит голова и нещадно ноет тело, если судить по подкосившимся в коридоре ногам, — ясно.        — Тебе нужна какая-то помощь? — начинает осторожно, доставая из кармана куртки капли. Здесь от холодного воздуха из окна холодеют руки, легкие и сердце. Сознание трезвеет моментально, — давай мы придем все вместе, уберемся у тебя в этом гадюшнике. На притон похоже.        — И меня засмеет Альцест.        — Не будь такого плохого мнения о нем.        Джаст заботливо тянет на себя, помогает сесть. Санчез на ходячий труп похож, если честно: белый, как тетрадный лист, с впалыми глазами и мелко дрожащими пальцами. Выглядит отвратительно и до омерзения жалко.        — Я рад за вас, — бросает, как выплевывает. Беззлобно, отводя глаза к потертым обоям. Витиеватые цветочки пляшут по кругу, — правда рад, ты не подумай ничего, честно..        — Санчез, — вкладывая в чужие руки телефон с ярким чехлом, Джаст садится рядом. Промятый матрас пружинит и упирается в бедра острой железкой, — Не нужно этого всего, ладно?        — Это не по-дружески как-то, — щурится от света. После этой тьмы с плотными шторами даже маленькая искорка покажется огромным костром, способным лишить и зрения, и физической оболочки, — кем я тогда буду.        — Надеюсь здоровым человеком со счастливым будущим. Звони Секби. Сам. Он волнуется.        — Я знаю. Мне жаль.        — За что ты извиняешься? — Джаст искренне не понимал. За собственные чувства? Альцест всегда говорит, что это нормально — чувствовать. Это значит, что ты все еще человек. За грязь в квартире, похожей на притон? В собственной в тяжелые времена учебы было похуже, и Санчез это видел. За чужое волнение? Вероятность почти девяносто процентов, — только не говори, что я тебе это сказал. Он же у нас серьезный ящер.        Сомнений в том, что трубку снимут в ту же секунду, не было совсем. Секби без промедления принимал чеку взрывающейся гранаты, с ужасом оглядывая не столько квартиру, сколько ее жильца. Мерзко становится, что рвать хочется. Содрать пожелтевшие обои сталинки ко всем чертям, пропахшие сигаретным дымом, отчаянием и желчью. Санчез никогда не курил. На памяти даже не баловался, не стрелял у кого попало, не топил в глотке сладкий дым электронок. Джаст видит, как его штормит от света ламп в собственный комнате и как из глаз безостановочно капает. От разочарования вероятно, которого становится в какой-то момент настолько много, что удержать в ладонях невозможно. Оно сквозь пальцы льется-льется-льется не останавливаясь, выходит горькими слезами и привкусом железа на языке.         Секби тряпкой оттирает с пола пятно крови. Его историю знать хочет ровным счетом никто.         Джаст думает, что заметить чужое состояние стоило бы сразу. Обратить внимание на заплывший взгляд, дрожащие руки и слишком громкий голос. То, что у Санчеза с прогрессирующим успехом едет крыша, сознание и возможность здраво оценивать окружающий мир, было видно невооруженным глазом. Как и то, что тот плавно теряет связь с реальностью, барахтаясь где-то между «все норм, я просто отчаянно влюблен» и желанием шагнуть в окно с пятого этажа. Джаст искренне этого чувства не понимал. Никакого из. Ни отчаяния, идущего кислым шлейфом за чужой спиной, ни этих разрезающих кишечник аккуратными крылышками влюбленных бабочек. Со стороны казалось, что это скорее вечно голодная саранча, методично выедающая содержимое и тонкие стенки желудка.         Доверить чужое моральное состояние в крепкие руки кого-то вроде Секби — идея лучшая, но одновременно настолько похожая на толчок к самоубийству, что становится страшно. Тот же как настоящая псина распотрошит грудную клетку и вытащит оттуда все, что ему нужно, если захочет. Заставит вывернуть наизнанку душу и все тайники, чтобы придумать решение проблемы. Джаст терпеливо моет посуду, оставаясь за закрытой дверью. Он не помощник — это факт. У него эмоциональный интеллект примерно на третьем уровне из пяти и хуже всего дела обстоят именно с дурацкой эмпатией. Такого к Санчезу в утешители пускать — заведомо желать ему смерти.        Слышно, как из комнаты хнычут. Тихо, надрывно, отчаянно. Хочется верить, что дальше будет лучше, счастливее. Что Санчез справится со всем этим. Переживет и встанет на ноги еще крепче, надежнее. Джаст за локоть вышедшего в тишине друга придерживает осторожно, не давая рухнуть на дрожащих ногах. Щелкает самостоятельно чайник. Секби вообще как хозяин уже — во всю лазает по холодильнику и изучает содержимое. Вряд ли, конечно, там что-то будет. Но друг словно волшебник, сбежавший прямиком из Хогвартса, всегда что-то придумает и наколдует своей невероятной магией, оседающей на языке колючими шутками, горелой карамелью и приторным вкусом пересоленных желтков.         — Как вы думаете.. — негромко обращается Санчез, подтягивая к себе на стул ноги. Выглядит побито, весь раскрасневшийся и подпухший от недостатка сна, — если я переведусь в конце семестра, за сколько я закрою разницу?       — Ты уверен, что хочешь перевестись? — яйца под чужими руками громко и противно шкворчат. Даже интересно, как долго будет продолжаться какофония из лая собаки с улицы, звука дрели за стеной и стойкого ощущения, что сверлят череп болгаркой, — ну типа.. ты четыре года отучился на актерское, а сейчас бежишь хрен пойми куда, хуй пойми зачем.        — Я всегда хотел быть архитектором, — горячий чай в холодные руки. Джаст помогает отпить приторную сладость и садится сбоку, прикидывая проблемы с переводом на таком курсе, — поступил на актерское ради него.        «Он» в представлении не нуждался. «Он» в доме в двух шагах отсюда по договоренности играл на гитаре, пока этажом ниже никого нет. «Он» приходил двоим во снах и руками разрывал сердце, череп и душу, вынимая всю подноготную. Одному просто повезло чуть больше, в этом нет ничего такого удивительного. Убийственного — да, удивительного, отнюдь, уже нет.        — Ты же понимаешь, что там программа другая? — помогает сделать еще один глоток, — да и рисовать много надо. Справишься?        — Я мечтал об этом. Думаю, самое время начать.         Джаст кружку опять толкает поближе, заставляя отпить. Сахар поднимает давление, улучшает настроение и заставляет сердце активнее разгонять кровь по тонким трубочкам. Санчезу это нужно, как здоровый сон, пачка успокоительного и, желательно, психиатр. Потому что тот качается на стуле и мычит непонятные песенки, вытирая с щек соленые дорожки длинным рукавом. Глупо хлопает глазами и выглядит так, словно у него и в голове, и на душе целое ничего. Полная пустота. Зиро.         Подсознательно страшно думать, чем все это может обернуться. Куда может деться Санчез, из которого только-только стали вытягиваться хоть какие-то осмысленные слова, Секби, твердо решивший остаться в этой квартире на ночь за компанию.       «Просто чтобы скучно не было» — говорит он, вытаскивая тарелку с трещиной из старого шкафчика.  А на деле бросать здесь человека одного просто-напросто опасно. У Секби руки мелко дрожат и глаза так или иначе бегают от сковородки до качающейся фигуры. Это заметить легко, как и натянутую нервную улыбку. Весь этот горький на вкус страх в кожу въедается, как энцефалитный клещ, упавший грибнику-неудачнику на голову в лесу. Высасывает жизнь. Убивает медленно.         Джаст на спинку откидывается, поднимаясь, и посуду жирную из чужих рук забирает, отпуская спокойно разбираться с остатками уборки. Они вдвоем тактично молчат о том, что на кухне всегда кто-то должен оставаться. Просто присмотреть, просто подать если что руку помощи. Это чертово «если что» представлять не хочется.         С Санчезом говорить сейчас не о чем, если честно. Лишнее слово сболтнуть страшно, чтобы не напороться пальцами на острые иглы и чужую злость. У самого где-то подсвистывают остатки здравого разума, кричащие рассинхронно в уши о том, что по чужому лицу трещины идут, как по старым засохшим краскам. Словно кости ломаются причудливыми узорами.        Санчез шутит беззлобно, даже не натягивая улыбку, когда Джаст руками в мыле пытается почесать глаз.  «Неужели настолько переживаешь за меня, что аж всплакнул?»       Юмор — хороший знак. Наверное.         Знак начала чего-то нового? Стоящего? Позитивного? Скорее звоночек о том, что номер психотерапевта, который Секби оставил на кухонном столе, все же пригодится. Санчезу это пойдет на пользу, Джаст надеется. Это им всем пойдет на пользу, Джаст верит. Слепо, глупо, но верит. Брызгает с мокрых пальцев водой в бледное лицо. Эмоции — это правильно, даже если в человеке их крошечный мизер, затоптанный чужими ногами. Эмоции — признак того, что внутри что-то осталось от живого, трепетного, пахнущего спелой клубникой, грязью под ногтями и кондиционером для белья с запахом лаванды. Эмоции — это старый Санчез, светящийся любовью, надеждой и совсем иногда несгибаемым в позвоночнике стержнем, который видно без лупы и даже очков. Он справится.         Джаст в него верит, наверное, даже больше, чем в себя. В него — сейчас убитого морально, с пластырем на пулевом ранении. В него — за спиной уже даже не хныкающего, а просто глубоко дышащего от опустошения. В него — в бывшего актера, ненавидящего своих одногруппников, будущую профессию и дурацкие задания по пародированию отломанной ножки книжного стола; Чем в себя — с роем мух вместо чувств, слетевшихся на запах гниющего мяса. В себя — с дрожащими руками пытающегося влить в человека чай с успокоительным. В себя — имеющего возможно счастливое будущее не только в работе, но и личной жизни.        — Надо позвонить Альцесту и сказать, что я жив и все хорошо, — на выдохе хрипит Санчез, разваливаясь на стуле. Скрипит суставами вместе с ним, растирая глаза ладонями.        — Звони.        — Дай телефон, мой сел.        Если так подумать, то Джаст с ним мог бы воевать. Ставить Санчезу подножки за то, что тот выбрал не дружбу, а невзаимную любовь длиною в пять лет, почти две тысячи бессонных ночей и несметное количество снотворного в одном флаконе с успокоительным. Можно было бы взломать его телефон, влезть в учебную флешку и закидывать позорную рекламу сайта для взрослых в самым постыдных жанрах вместо слайдов, потому что он кричал, срывая все предохранители, в квартире того, у кого от шума вянут уши и подкашиваются ноги. Можно было бы прямо сейчас вылить ему кружку чая на сальную голову вместо того, чтобы капнуть туда валерьянки, лишь бы Санчез вынес какой-то урок за то, что заставил Секби сорваться с работы. Еще одна война, когда первая только прекратилась, когда стих крик гитарных струн, дробящих кости.        Джасту этого не надо.         Остается лишь капитуляция на чужих условиях. Перемирие на территории того, кто был готов сожрать глазами и вскрыть собственноручно черепушку за каждый косой взгляд.         Альцест, записанный в телефоне чьим-то руками как контакт «Папа Альцест», в трубку сонно запыхтел. Он по ощущениям вываливал в этом звуке все негодование за то, что его в выходной разбудили, оторвали от подушки и заставили отлипнуть от того, кто тихо посапывал на фоне.        — Я жив, — из трубки тяжело вздыхают на грани отчаянного крика. Шуршат, явно вылезая из пухового одеяла, прежде, чем громкий звук отключают,— Джаст тоже жив. И он, да. Хорошо. Прости. Добрых.         Коротко и по делу — все как обычно. Альцест весь состоит из деловитых фраз, разбавленных пивом, шутками, запахом пыли на старых книгах и отцовской заботой. Не о каждом, на самом деле, но о близких — более чем. Даже сейчас не удивительно, что разговор состоялся именно так. Джаст внутренне поежился, в сотый раз вытирая руки о пропахшее сыростью полотенце. Заусенцы на пальцах больно цеплялись за ткань. Разговор не шел, да и не был нужен. Они игрой в гляделки сказали больше, чем могли бы передать через соскакивающие с языка слова. Так было всегда — немые перепалки, кивки вместо поддержки. Негласное правило, словно вбитое в голову каждому в окружении — молчание дороже.         Санчез побито выдохнул. Опустил телефон на стол. А затем попросил сигарету.        Джаст не даст — они оба это знали. Не потому что жадный, а потому что тоже из-за этого начал курить — услышал, что это помогает расслабиться. В условиях его работы и учебы пятиминутка, опустить которую в какой-то момент уже не давали зависимые от табака легкие, просто необходима. Услышал, что дым выводит из организма негатив на выдохе. Вышло так, что с годами из-за этой развивающейся в альвеолах раковой опухоли вместе с никотином вывел всего себя целиком. Казалось, не оставил ничего живого — пустая оболочка, выполняющая роль губки. Запоминает, впитывает, выплевывает ненужное. Ни больше, ни меньше.         Со временем что-то просыпалось. От вида несуразного Секби, напялившего на голову праздничный колпак или на спор вдохнувшего через нос ложку острого перца, где-то в легких звенел тихий смех. Они тогда с провозглашенным отцом поочередно бегали в магазин за молоком и устраивали промывание. Санчез, выступающий в роли макаки с гранатой, вместе с собой приносил стучащее в висках сочувствие, желание помочь ради чужого счастья, а не слепой веры в то, что поставят автомат на зачете. С Альцестом всегда хотелось то ли плакать, то ли безудержно биться головой о подоконник, потому что иметь такой проникающий под кости взгляд как минимум незаконно. Когда Алфедов стал весело музицировать ложкой по трубам, пальцами по стенам и голосом по натянутым нервам, то за клеткой ребер что-то тихо расцветало. И пыльца от этих цветов забивалась в ноздри, мешала дышать и сквозило обжигающим ментолом.         Секби действительно остается на ночь. За дверь выпинывает, когда от попыток начать разговор у Санчеза заметно дергается глаз. Ожидаемо. Джаст в куртку кутается по самый нос, зубами зажимает холодную собачку. Под ботинками первая слякоть зимы булькает даже через наушники. Мерзкий чвокающий звук, словно по сырому мясу идешь. По собственным мозгам вяло перебираешь ногами. Хочется кричать от того роя, засевшего где-то очень глубоко.        Под домом лужи натекли по самую щиколотку, что не обойти. Джаст вторит идущему впереди мальчику и прыгает неудачно, утопая в воде. Теперь ботинок тоже булькает; Под нос ругается, усаживаясь на лавочку с побитой жизнью краской, прикрывая глаза. Холодно. Ноги мерзнут, теперь мокрые насквозь, руки коченеют, не накрытые ни перчатками, ни варежками. На сердце тоже сверкает иней.        — Чего сидим, кого ждем? — знакомая усмешка. Чтобы понять кто это не нужно ни разлеплять веки, ни вслушиваться в такт шагам быстрым, хлюпающим по талому снегу.        — Прихода Христа, очевидно.        Алфедов по звуку хмыкает, на чужую ногу ставит пакет. Джаст уверен, что специально. Нарочно утыкает как-то бутылку крышкой в мизинец и даже не боится, что содержимое перевернется. У музыканта карт-бланш по жизни, кажется, постоянный. Играй — не хочу; Раздражай так, что люди от беспомощности начнут лезть на стену.       — Тебе уже нечего не поможет, — стряхивает снег со скамейки и садится рядом. Джаст чувствует, как прогибаются доски и зажимают нежную кожу на бедре сквозь брюки, — как все прошло?        Никак?        А тебя это реально волнует?        Зачем ты спрашиваешь?        — Нормально, — ни туда, ни сюда. Сбоку слышится нечитаемый вздох, — Санчез переводится на худграф.        — Я рад за него. Он всегда хорошо рисовал.       — Я никогда не видел его таким, — выдыхает Джаст, снимая очки. Только сейчас слепо видит, насколько отвратительно выглядит музыкант. Тихий. Словно звук выкрутили, непривычно спокойный. Ни улыбки, ни оскала. Звенящее первым снегом ничего, — не знаю, стоило ли это того, но хвост с себя ты сбросил.       — Да ты заебал со своим «хвостом», Джаст, — он тычет в плечо кулаком, укладывая туда же макушку следом, — мы давно с ним общаемся и я хотел, чтобы он был счастлив. А он.. застрял? Убивал себя, меня, свое будущее. И ладно, если бы это был интерес, который можно было прекратить. Но это уже зависимость.       От зависимости умирают, как от раковой опухоли, сидящей под кожей. Любовь — штука похуже. Ее скальпелем не вырезать и таблетками не убить. Остается молиться, что пронесет и не заденет.        — Я устал, — Джаст щекой на чужую макушку опирается, вдыхает запах ментола. Привычно.         Кажется, что все нормально. Ад отступает. Джаст думает, что, болтаясь в открытом океане с постоянными волнами, видит наконец-то берег. Не тихую гавань, не песчаный пляж, усыпанный звездами, но берег.       Алфедов обхватывает под руку и аккуратно переплетает пальцы. Он тоже замерз.