Струны

      Джаст думал, что любовь уродлива. Она пахнет бензином, гнойным нарывом и бесконечным количеством разбитых сердец. Она тянет за собой следы длинные на пляже со звездами вместо песка и в глазках-пуговках отражается чистым интересом. А еще у любви вместо крыльев бабочки острые лезвия, не дающие ей летать, как в слащавых романах. Книги врут, оказывается, о многом.       Реальная любовь на самом деле уродливая, грязная и зачастую слишком пошлая — Джаст это видел по чужому опыту слишком много раз, чтобы сомневаться.        Но сейчас он топит пожар керосином, обнимая где-то в районе боков холодное тело. Без очков, оставленных на макушке, в полутьме видно примерно целое ничего, остается полагаться на знание собственной квартиры вслепую, проталкиваясь в прихожей через сброшенную обувь. Алфедов за плечи обнимает успокаивающе, дрожащими от холода ладонями ведет от загривка до шеи, выдыхая прям над ухом что-то нечленораздельное. Джаст потерял суть чужого монолога про усталость еще где-то в районе пролета между первым и вторым этажами.       Они оба вусмерть заебались, просто каждый по-своему.        Алфедов, кажется, бросил пакет на пороге, прилип перманентно к шее с неловкими объятиями и отрываться не планировал, согреваясь в руках. Джаст отказать не может — ладони просовывает под распахнутый пуховик и поверх рубашки кладет, даже не волнуясь о появившихся складках. Джаст отказывать не хочет совсем, зарываясь носом в волосы на макушке.        Неловко? Да. Пиздец как, если так подумать.        И чувство поганое на венах гангреной держится до талого, когда они в четыре руки намешивают чай, сбросив тяжелые куртки на пороге. Педантичный Алфедов, без сомнений, вешает обе аккуратно на крючок за петельки. Фальшиво идеальный, как думает Джаст. До безобразного правильный. Сам свою бросил и ушел переодеваться.        Алфедов говорит о скорых заморозках, рассказывает историю из детства о сломанной на катке руке. Даже шрам показывает от спицы, задирая рукава по самые плечи. Улыбается так ярко, переходя с эмоционального крика на шепот.        Он прислушался.        Он услышал.        От этого сердце щемит в болезненной нежности и обнять в благодарность хочется неимоверно. Джаст знает, какого быть проигнорированным. Джаст знает, что такое чувствовать боль от того, что на твои просьбы плюют с высокой колокольни, заставляют сгибаться в приступе перегрузки и закрывать уши руками. От этого хуже, потому что теперь его мнение хотя бы немного учитывают.        Кажется, что происходит какой-то сбой. Ошибка в идеально выбитом на подкорке коде. И она носит бензиновое имя.       — В общем-то ничего такого нет, но знаешь, когда вместо того, чтобы писать, они выводят препода на пустой конфликт, из-за чего отдувается вся группа, то уже как-то не смешно, — Алфедов руками всплескивает, подтягивает колени к груди и взбирается с ногами на узенький кухонный стул. Булькает что-то эмоциональное в чай, давясь своей приторной сладостью, — я реально не хочу тратить время на парах по истории, которые мне, на минуточку, в жопу не нужны.        — Это.. странно, если честно, — Джаст честно пропустил мимо ушей начало рассказа. Кто и что сделал? Почему это должно быть странно? — зачем вам история?        — Ну, с точки зрения простой логики это может быть полезно.. — почти шепотом, пальцами по кружке вырисовывая идеальные круги, — исторические постановки, пьесы известных лириков. Да те же оперы, банально. Это красиво.        — Не вижу связи между историей и оперой, если честно. Я никогда не был на них.        — А в театре?       — Тоже не был.        — Да ладно! — он аж подскакивает со стула, распахивая свои синие глаза. В них звезды песчинками плещутся и в мозг вклиниваются четко между затылочной и островной долями, о которых музыкант, оказывается, знал очень много, — ты просто обязан сходить хоть раз! Может тебя на «сон в летнюю ночь» сводить? Классика же.        — Звучит не очень, — честно признается, растягивая губы в улыбке. Горло после болезни все еще першит и хрип вылезает с надрывным скрипом.        — Ладно, согласен. Тогда «Реверс». Вот туда ты просто обязан сходить. Я думаю, тебе понравится.        — Почему ты так в этом уверен?        — Просто так. Оно.. Подходит тебе? Наверное так сказать правильнее. Вдвоем сходим. Буду посвящать неуча в настоящее искусство.        Такое искусство, по мнению Джаста, по большей части бессмысленно. Посмотреть как по сцене скачут люди можно и зайдя в корпус актеров, проходящих практику.  Такое искусство, по мнению Джаста, по своей сути — просто трата времени. Его потратить можно на работу или даже на разбирание по запчастям учебной программы.       Такое искусство — бред. На который он не может не подписаться, когда Алфедов говорит о высокой красоте, о чувствах и музыке, с горящими глазами на солонке и перечнице объясняя принцип взаимодействия группы героев в постановке. Он сюжет рассказать может самостоятельно, никуда ходить и не нужно. Трещит о Станиславском, о методе физических воздействий, о том, как боль превращается в искусство.       Происходит не ошибка. Это, черт возьми, полноценный сдвиг. Первое проявление чего-то человеческого в идеальной системе искусственного интеллекта.        Искусство — тянуться через весь стол, чтобы коснуться чужих губ. Холодных после мороза и сладких от приторного чая.  Искусство — сплетать пальцы, с осторожностью убирая их от горячей кружки.  Искусство — прерывать чужой монолог о чем-то высоком, красивом, сложном вот так.        К Алфедову тянуться приятно, тепло, мятно. У него пятерня в волосы сожженные вплетает нежно, совсем не как во сне. Джаст о чувствах говорить не умеет так же красиво, как актеры из пьес и постановок. Он умеет решать задачи, создавать проблемы другим и поступать так, как говорит логика. Знает, с каким звуком вылетает на мониторе ошибка и как мигают красные лампочки.        Его ошибка носит бензиновое имя, гладит пальцами кожу и осторожно тянется ближе. Боязливо, неловко. Неуклюже сжимает копну на затылке, наклоняясь вперед. Ему тоже страшно.        — Это было.. — Джаст отлипает, словно шпарится кипятком, выдергивает руку. Глотает сухой воздух и пряди зачесывает дрожащей от нервов ладонью, сбивая на нос очки. Непривычное чувство, — нерационально.       — Иногда нужна импровизация, — у Алфедова щеки малиновым цветут, вспыхивает пятнами на шее, — это не плохо ведь.. наверное.        Джасту кажется, что собственная ладонь после касания горит адски. От ощущения чужих пальцев хочется плавиться. Он эти чертовы качели собственного разума искренне ненавидел. Накатался уже. Вот только они на подпиленных цепях крутятся и крутятся, выписывая солнышко, и даже не думают останавливаться. Подсознательно все еще страшно. Все это — импровизация в строго расписанной сцене. Они оба знали все ремарки, все реплики, но все равно вылезли за поля. Не потому что забыли текст, а потому что нашли нечто иное.        — Все хорошо, — Алфедов к руке осторожно тянется, подходя ближе. Коленом задевает ножку стула, шипит на противный звук. Голову склоняет набок, изучает родинку на уровне чужой шеи, избегая взгляда.        — Все хорошо.        Джаст знает, как порой страшно обжигаться, пихая руки в горящий костер. Пальцы сплетает, не отводя от них глаз, гладит по холодной ладони. Алфедов — концентрат жидкого азота, при контакте с голой кожей казавшийся звездой градусов под сто. Алфедов — смертельное охлаждение, засевшая на венах гангрена. Убивающая медленно и методично.        Он целует еще раз, касаясь холодных щек. Совсем по-детски, с щемящей на губах улыбкой.       — Ты мне снился, — признается внезапно, вырисовывая под чужими уставшими глазами рисунки. Заставляет щуриться.        — И что тебе снилось? — ладонью по шее, вдоль сонной артерии. Там пульс заполошно бьет ужасающих сто семьдесят, — что-то хорошее, надеюсь?        — Вроде того.       — Глупый ответ.        И Джасту смеяться хочется, на самом деле, иррационально сильно. Неправильно даже. Сжимать неловко чужую ладонь, пальцами проводя завитки линий по мягким щекам. Смотреть на то, как в синих омутах черти пляшут, улыбаясь во все тридцать два, и зацеловывать этих хвостатых гадов.        Ему нет дела до того, кто такой Станиславский, чем отличается пьеса от постановки и как хорошо можно передать эмоции через согнутый в идеальном положении палец. Это глупо — для Джаста научно доказанный факт. Но книги ошибаются, потому что их пишут люди. Ошибается искусственный интеллект, потому что его тоже пишут люди. Он сам тоже из раза в раз наступает на новые грабли, потому что он — человек. И людям нормально ошибаться.        Алфедов за кружкой тянется, отпивая крутой кипяток. По лицу видно, что схватил не свою: горькое, кислое, крепкое месиво без сахара, к которому за несколько дней Джаст привык так сильно.        — Сыграешь мне что-нибудь на гитаре? Только не как обычно.       Сдвиг по фазе — штука безвозвратная и серьезная. Сумасшедшие люди после такого думают, что они нормальные, а эти самые «нормальные» потихоньку начинают видеть галлюцинации по ночам.        — Ты хочешь сыграть?        Алфедов, кажется, удивился своим же словам. Глаза распахнул, край заправленной рубашки окончательно вытаскивая из под ремня неуклюжими пальцами. Джаст убивает себя сам, быстро и торопливо загоняя в рамки либо глухого, либо душевнобольного. Одно другому не мешает.        Берет кружку и топчется в зале чужой квартиры, разглядывая натянутые струны гитары, пока в соседней комнате шуршит одежда. Когда-то выглаженная рубашка, сидящая идеально, наверняка бережно повешена на вешалку. Тут уютно, если выбросить из головы адский шум, из-за которого и началась вся история. Ужасная, тянущаяся клубком старых нитей и гноящихся ран, приторная романтика. Он садится на край дивана, изучающе осматриваясь вокруг. Детские фотографии, какие-то грамоты, буквы в которых не разглядеть даже с очками. Ничего необычного.       Алфедов улыбается, поправляет рукава футболки с мишкой и снимает гитару с держателя. Бьет пальцами по струнам и комната взрывается шумом. Таким плотным, вибрирующим под ногами, что Джаст инстинктивно отшатывается, как от физической угрозы. Голова по ощущениям лопнула где-то в районе висков.        — Это.. громко.. — констатирует он и ладонями вжимается в подлокотники, — пол трясется.        — Это жизнь, — парирует музыкант, но тут же убавляет громкость на комбике. Звук превращается из урагана в отдаленный гром. Терпимый, почти приятный, — попробуй.        Он протягивает гитару, присаживаясь рядом на колени. Джаст пялится, как на неопознанный объект в небе, сжимая привыкшие к клавиатуре руки в кулаки. Подсознательно это кажется орудием убийства.        — Я не.. — начинает неуверенно.        — Просто дай мне руку. Положи сюда, — он перехватывает кисть, ведет к грифу, заставляет сжать в нужном положении, выравнивая каждый палец, — это всего лишь дерево и струны. Данные, которые нужно обработать, если тебе так проще. Оно тебя не съест.        Джаст позволяет себя вести. Неловко перехватывает гитару удобней, принимает из чужих рук медиатор. По грубой коже даже догадывается зачем он нужен. Касается струн, и они издают жалкий, приглушенный щелчок. Какофония, похожая больше на ломание программы, чем на музыку. Зажимает аккорд. Неидеально. Звук получается грязный, с примесью дребезга.       — Неправильный ввод, — бубнит, морщась и поджимая губы.        — Нет такого понятия, — смеется музыкант и его руки ложатся поверх чужих, выравнивая постановку. В этот раз звук получается чище, увереннее, — есть только саунд. Я научу тебя.        И они пробуют снова. И снова. С каждой попыткой все смелее, громче, пока Джаст не начинает самостоятельно через раз выдавать «правильный» звук, ощущая вибрацию струн собственными костями в темнеющей без солнца комнате. Создает последовательность. Мерзкую, звонкую, но последовательность. Не слышит больше шум, только частоту, резонанс, биты и байты аналоговой информации, которую мозг пытается декодировать. Человек, говорящий на языке тишины, впервые ведет диалог с шумом — и выходит победителем. Играет семь нот подряд. Криво, медленно, но чисто. Без дребезга. Без ошибки.        Джаст поднимает на Алфедова глаза. Широко раскрытые, удивленные, и такие неуверенные, словно заставил работать код, который неделю выдавал неизвестную ошибку. Подсознательно ждет смеха, осуждения. Чего угодно, но не теплого взгляда и пальцев на своей шее, неловко поглаживающих в знак поддержки. Концентрат чистой гордости и щемящей нежности. Только ляпнул шепотом что-то вроде «оно обучаемо!» куда-то в изгиб локтя.        — У меня вышло.       — Exactly, — от венки до лопаток, прижимаясь плечом к плечу, — добро пожаловать в мой шум.        Джаст не сыграл ни единой песни. Потратил, по ощущениям, тройку часов точно только на то, чтобы заставить свои деревянные пальцы расслабиться, сжать правильно гриф и сыграть чистый звук. Идеальный шум, с точки зрения музыки. Идеальный шум, методично уничтожающий его мозг на протяжении долгого времени. То, что так важно и то, что теперь приносит хотя бы мизерное удовольствие.        — Это ужасно, — начинает, не поднимая глаз. Обращаясь к своим покрасневшим подушечкам пальцев, начинающим нещадно гореть, — этот шум требует калибровки. Перманентной. Лаг в системе.        Внутренние настройки не справляются. Не жалоба — диагностика проблемы.        Алфедов молча забирает из рук гитару, неспешно перебирает пальцами по струнам. Рождается новая, тихая мелодия. Нежная, тягучая, въедающаяся в мозг глубоко на подкорки.        — Любой новый протокол требует.. обновления прошивки, — он тщательно копирует лексикон, вкладывая свою актерскую, теплую интонацию, — иногда болезненную. Софт крякает, железо греется, но без этого — синий экран. Вечная заглушка, в своем роде.       Сомнений в том, что Алфедов понимал его на любом языке, не остается. Умный актер, способный музыкант, разбирающийся программист и хороший человек. С таким же страхом, с такой же бензиновой болезнью, занозой под кожей, цепляющейся за полотенце. Джаст изучает собственные пальцы и думает, какое давление необходимо для оптимального звука без потери комфорта. Это больше не побег от шума, не капитуляция — оптимизация процесса создания. Погружение.        — Признаю, это было интересно, — смотрит, как музыкант возвращает гитару на место, опускается на диван, облокачиваясь на спинку, — аккорды это.. не звуковые волны. Сцены. Каждая — со своим настроением. Своей историей.        Алфедов раскрывает глаза и пристально наблюдает за тем, как Джаст садится ближе. Подтягивает к груди ногу в домашних штанах, склоняет голову на колено и взгляд не отводит. Почти интимно. Пробирается сквозь дебри логики, чтобы дотянуться до чего-то живого, настоящего.        — Ты.. — улыбается, почти не веря, — видишь это именно так?       — Я чувствую это именно так, — поправляет, касаясь ободранными пальцами чужих. Потертых струнами, в мозолях и таких холодных, вздрогнувших от касания, — ты говорил, что лучшие реплики в пьесах — импровизация. Это была определенно моя коронная.        — Ты просто ужасен в импровизации, — беззлобный смех вызывает улыбку, — но это мило.        Кажется, что это самый романтичный и глупый способ сблизиться, который только можно представить.        Чужие ладони шершавые, как не посмотри. Грубые, мозолистые, стертые даже на костяшках. Джаст пальцем проводит по прожилкам, изучает теплоту крови под кожей. Бурлящую жизнь. Бросает немой вопрос «почему?». Почему такие? Что это? Оно болит?        — Грунт для сцены. Кислотные краски, — ответ тихий, ожидаемый, — и постоянное мытье после них. Слишком.. усердное.       Алфедов тянет руки ближе, обнимает за плечи и тащит на себя. Позволяет положить голову на грудь, обнять поперек и сжать в пальцах лапу мультяшного медведя. Дает услышать то, как сердце в ребрах пляшет безумный ритм и бьется слишком быстро для человека, добровольно согласившегося на это. Джаст чувствует, как дужка очков трется о чужую кожу, щекочет собственное ухо. С ними неприятно и больно, без них — слепо. В полутьме будет видно примерно целое ничего и опираться придется исключительно на тактильные и слуховые ощущения. Холодные руки на спине и затылке, скользящие по коже пальцы, глядящие мягко-мягко, стук под костлявой клеткой.        Лежать вот так — верх комфорта, даже если раньше чувствовать себя слишком любвеобильным не приходилось. Алфедов пальцами голову поднимает, едва не сворачивая шею, и с осторожностью снимает очки. Видимо, ему тоже трут.         Лезет целоваться. Джаст слышит, как тонкое стекло стучит о пушистый ковер. Нарочито медленно тянется выше. Неуклюже стукается зубами, отчетливо ощущая улыбку куда-то в уголок. Неспешно, смакуя ощущения и привкус табака на губах, перемешанного с чем-то сладко-горьким. Чай и несбывшиеся мечты, наверное.        У Алфедова руки ледяные, ползут под воротник неприятной щекоткой и на затылке ощущаются давлением. Так же, как тогда в спальне. Близко, иррационально горячо и жадно. Пальцы касаются мочки уха, добираются до щек и губы с громким звуком разлепляются. Целоваться с ним — самоубийство чистой воды. Бурлящая смесь адреналина и того, что люди называют любовью. Джаст голову укладывает подбородком на грудь чужую, ладонями скользит по боками и взбирается под футболку с мишкой. Гладит, мнет. Изучает границы дозволенного, облизываясь ментоловым вкусом.        — Зачем ты меня поцеловал тогда, когда в первый раз пришел с моей компанией? — от тазовых косточек до груди, — а потом еще и избегал.        — Просто так, — дрогнувший голос сносит актерскую маску. Даже видеть не надо, чтобы заметить, — подумал, что хочу понять тебя. И это был самый быстрый способ вывести из строя.        — Ну хуевый ты способ выбрал, только больше запутал, — Джаст губы в чужой футболке прячет, оставляя поцелуй где-то под ключицей. Пробует на вкус, изучает. Удивляется сам себе.        — Но ты сейчас тут.        — Да.        — И руки свои суешь мне под одежду, — он жмет плечами, пальцами массируя затылок. Позволяет все, закидывая злобно ногу на чужую поясницу. Пяткой утыкается прямо в позвонок, — значит он рабочий.       У Джаста смущение вспыхивает на щеках малиновым. Сладким, липким, приятно-алым. Мир сужается до размеров комнаты, квадрата два на два.        — И как давно ты вообще все знал?        — Я не знал, — пальцами по вискам, — догадывался.        — Хорошо. И как давно ты вообще догадывался?        — Почти сначала, когда Санчез вскользь сказал, что ты чувствуешь себя виноватым за драку. И что это тебе не свойственно, — по голосу слышно, как он улыбается. Гаденько так, мнимо ласково. Упивается тем, что у него ушей больше и язык без костей у того, кто не откажет, — да и у тебя на роже все написано. А после твоей выходки со свиданием и вовсе вопросы отпали.       — Это было ужасно, — звучит как молитва атеиста. Надрывно, измученно.        Под пальцами на чужом боку внезапно находится шрам. Длинный рубец прям под ребрами, и еще один выше пупка. Короче, меньше. Неидеальность на зефирной коже, покрывшейся мурашками. Непроизвольная реакция организма на касание и разницу температур.        — Откуда такая прелесть?        — Падение со сцены в десять лет, — он своей рукой направляет чужой палец к боку, дальше — на живот, — драка за кулисами в двадцать.        Неизбежная открытость. Представить Алфедова, резво отбивающегося дешевым учебным реквизитом в виде криво раскрашенного куста, или даже бутафорским ружьем, было не сложно. Сброшенный пиджак, закатанный рукава идеальной рубашки, привычный огонек в глазах. На такую пьесу можно было бы посмотреть с особым интересом.        — Если уснешь и начнешь храпеть, то я целенаправленно придавлю тебя, — прижимая ногти к ребрам, Джаст чувствует, как легко расслабляется грудь. Глубокий вдох и плавный выдох с сопением. Тепло, привычно. В такой обстановке он бы и сам с радостью уснул, позволяя холодным касаниям успокаивающе цепляться за скальп и выводить под волосами завитки узоров, — я слышал, как ты запеваешь. Я этого не перенесу.        — Вот лежи и помалкивай. Сохраняй сессию, пока не оглох, — смеется беззлобно, смещая ладонь с затылка на макушку, — захраплю тебе бинарный колыбельный. Смирись.        Лунный свет долезает до спутанных ног. Где-то в квартире раздражающе тикают часы. Больше нет кодов, нет никаких сценариев. Только чистая импровизация, тычки пальцем в бок и два сцепленных человека, отдаленно напоминающих осьминогов.