Мамина игрушка: фембой в алых путах.

Дом Узумаки. Утро началось с привычного ритуала. Наруто спустился с лестницы, свежий после чистки зубов, в своей атласной майке кремового цвета и свободных пижамных шортах того же оттенка. Высокие белые гольфы с кружевным краем добавляли его образу невинной, почти кукольной милоты. Он прошел на кухню, где его встретила привычная картина уютного быта. Кушина, в бежевом спортивном топе, открывающем стройную талию, и коротких шортах из мягкого трикотажа, уже хлопотала у плиты. Ее высокие, пушистые кремовые носки делали ее домашний образ уютным, почти материнским, если бы не спортивная подтянутость фигуры. «С добрым утром, мам,» — первым произнес Наруто, входя. «Доброе утро, цветочек,» — ответила Кушина, не отрываясь от нарезки банана, который она ловко превращала в аккуратные дольки. На плите тихо булькала овсянка. Не дожидаясь просьбы или указания, Наруто направился к хлебнице, достал несколько ломтиков, затем к холодильнику - масло и банку с абрикосовым джемом. «Я сделаю тосты, хорошо?» — спросил он, но в его голосе звучала не просьба, а скорее информирование. «Конечно,» — отозвалась Кушина, и в ее тоне тоже не было удивления или особой благодарности — так принимают данность, когда кто-то берет на себя часть привычной работы. Пока тосты шипели в тостере, Наруто достал две глубокие тарелки для каши, положив на каждую по ложке. Это был автоматический, отточенный бытом ритуал, в котором они оба были слажены, как детали одного механизма. Кушина тем временем обжарила банановые дольки на сковороде с сахаром, добиваясь золотистой карамельной корочки. «Помешай кашу, пока я сделаю кофе,» — бросила она, отходя к кофеварке. Она редко доверяла кому-то приготовление кофя. Наруто послушно взял полотенце, придержал кастрюлю и начал аккуратно вымешивать густеющую массу. Кофеварка зашипела, выпуская ароматную струю в две чашки. Закончив с кофе, Кушина подошла к сыну сзади. Ее тело прижалось к его спине, рука скользнула вниз и легонько, собственнически сжала его ягодицу через ткань пижамных шорт. Второй рукой она заглянула в кастрюлю. «Готово, можно выкладывать,» — сказала она спокойно, не меняя интонации, будто ее рука лежала не на его попе, а на его плече. Наруто сначала смутился, дернулся, бросил быстрый взгляд на ее лицо — Кушина смотрела в кастрюлю, на кашу, будто ничего не происходило. Он сглотнул, взял полотенце, обхватил горячую кастрюлю и, когда она его отпустила, начал разливать кашу по тарелкам. Кушина подхватила сковороду с карамелизированными бананами и доску. Она ловко разложила дольки поверх каши сразу за ним, а затем — маленький штрих, ее личная подпись — полила сверху каждой порции немного абрикосового джема, создавая сладкие, янтарные потеки. Наконец, они сели за стол напротив друг друга. «Приятного аппетита,» — сказала Кушина. «И тебе,» — ответил Наруто, и они приступили к трапезе. Беседа текла легко, о сегодняшнем дне: у нее — плановая операция, у него — лекция по фармакологии и семинар. Они обсуждали погоду, планы на вечер — обычная рутина утра, которая за два месяца научилась быть простой и почти невесомой. Завибрировал телефон Наруто. Он бросил взгляд на экран — сообщение от Хинаты. «Доброе утро☀️ Ты помнишь, мы говорили про фильм? Тот ужастик, который я хотела посмотреть. Сегодня будут сеансы на вечер. Может, сходим?» Наруто быстро открыл сайт кинотеатра. Шесть — слишком рано, он может не успеть. Девять — идеально. «Мам, тут Хината предлагает сходить на ужастик сегодня вечером, в девять. Ты с нами?» Кушина поморщилась, делая глоток кофе. «Терпеть не могу ужастики, сынок. Все эти дешевые скримеры и неестественные крики. Идите вдвоем, хорошо проведите время.» «Хорошо,» — кивнул Наруто, быстро набирая Хинате ответное подтверждение. После завтрака Наруто поднялся и начал убирать посуду. Он включил воду, взял губку. Кушина же, вместо того чтобы уйти, начала складывать оставшиеся чашки и тарелки, принося их к раковине. Он почувствовал ее приближение сзади раньше, чем увидел. Тепло ее тела, знакомый утренний запах. Когда ее руки легли на его талию, он не стал ждать, пока она сделает следующий шаг. Резко обернулся и посмотрел на нее с ехидной, почти дерзкой улыбкой — той самой, которой в нем раньше не было. Наруто обхватил ее за шею, пальцы скользнули в волосы на затылке. Кушина ответила мгновенно: ее руки сомкнулись у него на талии, притягивая его бедра к своим, их тела соприкоснулись — его мягкая майка и ее открытый топ, его прохладная кожа и ее утреннее тепло. Поцелуй был неспешным, вязким, с привкусом кофе и абрикосового джема. Они двигались в нем плавно, изучающе, будто пробовали друг друга на вкус заново. Ее пальцы водили по его спине, то опускаясь на талию, то поднимаясь к лопаткам. Его руки — одна в ее волосах, поглаживая затылок, другая — на ее щеке, большой палец нежно водил по скуле. Вода в раковине продолжала течь, наполняя тишину утра своим монотонным шумом. Кушина первой прервала поцелуй. Ее лоб прижался к его лбу, дыхание было горячим и сбитым. «Знаешь, я хотела бы продолжить… трахнуть тебя прямо сейчас, на этом шкафчике…» — начала она, но Наруто, все еще обхватывая ее шею, мягко прервал ее. «Я понимаю,» — его голос был тихим, но твердым. «Тебе нужно на работу. Мне — в университет.» Кушина усмехнулась, и в этой усмешке не было привычной насмешки — только усталое согласие. «Верно. Так что давай продолжим вечером. Когда ты вернешься,» — сказала она, не отстраняясь. Их лица были в дюйме друг от друга, губы почти касались. «Договорились,» — шепнул Наруто. Они замерли на секунду, дыша в унисон. Затем, словно по команде, отстранились. Он повернулся обратно к раковине, снова включил воду и взял губку. Она, чуть задержавшись, развернулась и, бросив взгляд на его спину, направилась в спальню — собираться на работу в больницу. ___________________________ Уже в прихожей, застегивая замшевые ботильоны на широком устойчивом каблуке, Кушина крикнула в сторону кухни: «Я ушла, Наруто! Не опаздывай!» Ее голос звучал обычно — бодро, по-хозяйски, без тени вчерашней интимности. На ней был объемный свитер крупной вязки теплого карамельного оттенка, сужающийся к низу и подчеркнутый тонким кожаным ремешком на талии. Такая же вязаная юбка до колена мягко облегала бедра. Рыжие волосы, распущенные небрежными волнами, были убраны со лба невидимкой. В ушах покачивались длинные серьги-подвески из темного металла. В руке — структурированная сумка-тоут оливкового цвета. Из кмнаты донеслось: «Хорошо, мам! Удачи!» Машина Кушины плавно влилась в утренний поток. Город только просыпался — витрины темны, редкие пешеходы торопились по своим делам, светофоры отмеряли ритм. Она вела на автомате, не глядя на навигатор. Руки на руле лежали расслабленно, но внутри, под ребрами, жило непривычное, тянущее напряжение. Не боль. Ожидание. Перед глазами все еще стоял он. Наруто у раковины в своей атласной майке. Как он обернулся сам — резко, без ее привычного «подойти сзади и обнять». В его глазах не было робости. Твердое, манящее что-то. Пальцы на руле чуть сжались. Вчерашний вечер всплыл сам собой. Как он сел к ней на колени лицом к лицу. «Можно я тебя поцелую?» И она ответила: «Попробуй». Разрешение. А потом — поцелуй, голодный, страстный. И его вопрос: «А теперь... хочешь, я сделаю тебе приятно?» Она хотела. Бог знает, как хотела. Вместо ответа опрокинулась на спину, увлекая его за собой. Его губы, его руки — уверенные, без прежней дрожи. А после — он вытер лицо салфетками, поцеловал в губы и сказал: «Спасибо за угощение, мамочка». И в этом «спасибо» не было привычной покорности. Была тихая, взрослая нежность. Кушина включила поворотник, сворачивая к больнице. «Вечером, когда вернешься», — повторила она про себя его слова у раковины. Не уступка, не «как скажешь, мама». Обещание. И она поймала себя на том, что считает часы. Она, Кушина Узумаки, не привыкшая ждать, вдруг захотела, чтобы день кончился быстрее. Усмехнулась собственным мыслям — криво, одними уголками губ. Машина въехала на парковку. В лицо пахнуло прохладным, стерильным воздухом больницы. Она взяла сумку, вышла. «Вечером», — мысленно пообещала она себе. «И посмотрим, кто из нас кого.» Под слоями привычного контроля шевельнулось что-то новое. Предвкушение неизвестности. Кушина не знала, что принесет этот вечер, но впервые за долгое время она предвкушала. ___________________________ Ординаторская, после утренней операции Ординаторская пахла кофе, стерильными простынями и легкой усталостью после двухчасовой операции. За окном серое утро разгонялось в привычный больничный день. Кушина сидела в своем кресле, просматривая историю болезни на планшете. Поверх карамельного свитера — расстегнутый белый халат. Напротив, откинувшись на спинку стула, расположилась Цунаде. Ее длинные светлые волосы, завязанные в два хвоста, ярко выделялись на фоне монохромной ординаторской. Белый халат был наброшен поверх шелкового платья цвета шампань с глубоким V-образным вырезом на спине. На ногах — бежевые лодочки на шпильке, руки с красным маникюром лежали на подлокотниках. У стойки с ноутбуком, попивая кофе из термокружки, стояла Конан. Ее короткие синие волосы, золотистые глаза с бледно-лиловой подводкой и пирсинг-лабрет под нижней губой — все это создавало образ сдержанный и холодноватый. Поверх облегающего черного платья-футляр с высоким воротником-стойкой был накинут белый халат, не застегнутый, как у всех. В волосах — голубой бумажный цветок-оригами, единственное яркое пятно в ее облике. Цунаде поставила чашку с кофе на стол и повернулась к Кушине. «Узумаки, я давно хотела спросить,» — начала она, и в ее голосе звучала та расслабленная, почти игривая интонация, которую Кушина знала как предвестник чего-то серьезного. «Твой сын — Наруто. Он ведь на втором курсе меда?» Кушина не подняла глаз от планшета. «Верно. Перевелся в прошлом году.» «Ему ведь нужна практика на лето,» — Цунаде кивнула, задумчиво рассматривая свой маникюр. «Ты знаешь, я всегда беру кого-нибудь из студентов к себе в помощь. Наруто я уже сделала предложение, но он так и не ответил.» Кушина подняла взгляд. В ординаторской повисла тишина, в которой стало слышно, как тикают часы над дверью. Цунаде, спокойно, как о технической детали, продолжила: «Он уже взрослый, сам решит. Но я хотела узнать твое мнение как матери. И как коллеги. Ты бы доверила мне своего сына как ассистента?» Кушина почувствовала, как где-то под ребрами зашевелилось холодное, липкое. Доверить как ассистента? Или доверить как... фембойчика — сильной футанари, известной своим интересом к студентам? Она поняла двойное дно мгновенно. Но ее голос не дрогнул. «Я подумаю. И спрошу у него,» — ответила она ровно, не отводя взгляда от кофейных глаз Цунаде. Та позволила себе легкую улыбку — не победную, а скорее понимающую, почти сочувственную. Будто она знала о внутренней борьбе Кушины больше, чем та хотела бы показывать. «Конечно. Время есть,» — Цунаде поднялась, поправила халат, и ее светлые хвосты качнулись в такт. «Хорошие помощники не залеживаются.» Она вышла, оставив за собой легкий шлейф дорогих духов и тихо щелкнувшую дверь. Конан, все это время молча наблюдавшая за разговором поверх экрана ноутбука, отставила кружку. «Она с недавнего времени к нему присматривается,» — сказала она тихо, но отчетливо. Ее золотистые глаза с бледно-лиловой подводкой смотрели на Кушину без осуждения, просто констатируя факт. «Не только как к ассистенту. Впрочем, ты знаешь, как она выбирает помощников.» Кушина снова опустила взгляд на планшет, но цифры перед глазами расплывались. «Спасибо, Конан. Я знаю.» Конан кивнула и вернулась к ноутбуку, оставляя Кушину наедине с тяжелым осознанием: отрицать больше невозможно. Цунаде сделала ход. Под видом «летней практики» спрятана возможность регулярного, легитимного общения с Наруто. Сказать «нет» без объяснений — вызвать подозрения. Сказать «да» — рискнуть. Кушина откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Когда он успел стать ресурсом, за которым охотятся другие? И в этом вопросе было не только материнское беспокойство. Было что-то еще — глубже, темнее, собственническое. То, что она не была готова анализировать здесь и сейчас. ___________________________ Парк Намикадзэ. Парк у фонтана был почти пуст в предвечерний час. Наруто сидел на скамейке, листая ленту новостей в телефоне. На нем была пыльно-розовая рубашка оверсайз из мягкого льняного хлопка, расстегнутая на три пуговицы, открывающая ключицы. Под ней — простой черный топ. Темно-серая юбка-плиссе миди, которая струилась при каждом движении. Чистые белые кроссовки, несколько тонких браслетов на запястье, маленький черный рюкзачок с принтом луны. Его пшеничные волосы, чуть длиннее обычного, лежали в легком творческом беспорядке, мягкая челка падала на глаза. Он не заметил, как она подкралась сзади. Теплые ладони легли на его глаза. «Угадай кто,» — голос Хинаты прозвучал низко, с игривой хрипотцой. Наруто улыбнулся, узнав ее сразу — по запаху, по тому, как ее пальцы дрожали от предвкушения. «Моя любимая девушка?» — предположил он. «Нет,» — отрезала она. «Попробуй еще.» «Мисс Хината?» — его голос стал почтительным. «Уважительно, ты верно мыслишь. Но мимо,» — в ее голосе слышалась усмешка. «Госпожа Хината?» — произнес он уже тише, чувствуя, как по спине бегут мурашки от этой игры. Вместо ответа она убрала ладони. И прежде чем он успел обернуться, он услышал щелчок застежки у своей шеи. Холодок кожи и металла. Наруто опустил взгляд — на нем был черный чокер, стилизованный под ошейник. Без поводка, но очень выразительный. Она обошла скамейку и наклонилась к нему, взявшись за этот чокер, притягивая его лицо к своему. Ее лицо оказалось в сантиметре от его. Она поцеловала его. Жадно, доминантно, впуская язык, не спрашивая разрешения. Ее пальцы все еще сжимали чокер, не давая ему отстраниться. Он ответил — покорно, но не безвольной, чувствуя, как внутри разливается тепло. Когда она оторвалась от его губ, в ее глазах горел довольный огонь. «Хороший мальчик,» — прошептала она, чуть отстранившись. Наруто, все еще под впечатлением от поцелуя, не придумал ничего лучше, чем продолжить игру. Он слегка наклонил голову, изобразив преданность, и тихо произнес: «Гав.» Повисла тишина. А затем Хината разразилась смехом — громким, искренним, запрокидывая голову. Наруто почувствовал, как кровь приливает к щекам. Осознание неловкости ударило по нему всей тяжестью. «Серьёзно? Гав?» — она все еще смеялась, вытирая слезинку с уголка глаза. «Ты что, собачкой себя возомнил?» «Я… не знаю, зачем я это сказал,» — пробормотал он, пряча покрасневшее лицо в ладони. Она села рядом, все еще улыбаясь, и мягко потянула его руки от лица. Хината была великолепна в своей дерзости. Глубокий сливовый свитер оверсайз с открытым плечом, черная прямая юбка до середины бедра, колготки-сетка, кожаные ботильоны на устойчивом каблуке. Ее длинные черные волосы спадали лёгкой волной. Макияж — сияющая кожа, лавандовые тени, черная стрелка с подъемом к виску, вишнево-красные матовые губы. Широкий кожаный браслет на запястье. «Ладно, проехали. Ты милый, когда смущаешься,» — сказала она, поправляя свой чокер, который съехал в сторону. «Что по планам на сегодня? Кроме фильма?» Разговор плавно перетек в обсуждение дня. Они говорили о парах, о завтрашних планах, о том, что Хината хочет попробовать новый кофе в кафе рядом с её университетом. Никакого напряжения от неловкой шутки не осталось — только легкая, теплая близость, та, что бывает у пары, которая уже привыкла друг к другу. ___________________________ Они вышли из парка, пальцы Хинаты сплелись с его пальцами — ее хватка была уверенной, холодноватой, почти собственнической. Люди провожали их взглядами: две красивые девушки, одна в сливовом свитере с открытым плечом, вторая — в пыльно-розовой рубашке и юбке. Близкие подруги. Никто бы не подумал иначе. До сеанса оставалось полчаса. В маленькой кофейне у кинотеатра они взяли по стаканчику латте — Хината пила свой медленно, обжигающе горячий, и смотрела на Наруто поверх края стаканчика с таким выражением, от которого у него внутри все сжималось. «Пойдем,» — сказала она, и в ее голосе не было вопроса. Только приказ. Она повела его за собой, не объясняя, не оглядываясь, и он послушно шел следом, чувствуя, как ее пальцы впиваются в его запястье. Они оказались у дверей туалета. Женский туалет. Наруто замер, когда она потянула его за собой. «Хината, я не могу…» — начал он, оглядываясь по сторонам. Она приблизилась вплотную, взяла его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Ее лавандовые глаза блестели в полумраке коридора. «Посмотри на себя,» — ее голос был мягким, но в нем звенела сталь. «Кто поймет, что ты парень? В таком наряде?» Он открыл рот, но не нашел слов. Она была права. Как всегда. Внутри пахло цитрусовыми освежителями и дешевым мылом. Ни души. Хината быстро оглядела кабинки, толкнула ближайшую — пусто — и затащила его внутрь. Щелкнул замок. Она развернула его, прижала спиной к двери. Ее грудь уперлась в его грудь, одна рука уперлась в дверь рядом с его лицом — жест одновременно доминантный и романтичный, как в каком-то дешевом, но от того еще более возбуждающем фильме. Вторая рука скользнула под его пыльно-розовую рубашку, пальцы пробежались по плоскому животу, нащупывая край черного топа. Наруто обхватил ее шею, притягивая ближе. Она наклонилась, ее губы коснулись его шеи — сначала легонько, пробуя на вкус, вдыхая аромат его одеколона. Провела языком по бьющейся жилке, заставив его выдохнуть и вжаться затылком в дверь. Затем поднялась выше, нашла его губы. Поцелуй был долгим. Не голодным, как утром на кухне, а изучающим — их языки встречались, сплетались, дразнили, отступали. Она вела, задавала темп, но и он отвечал уверенно, без прежней дрожи. Его рука опустилась на ее грудь, сжала, чувствуя, как ее дыхание сбивается. Другая скользнула в ее длинные черные волосы, пальцы запутались в них, прижимая ее лицо ближе. Она, не прерывая поцелуя, провела ладонью по его спине, опускаясь ниже, к талии, сжимая ткань рубашки. Ее вторая рука оторвалась от двери и легла ему на бедро, пальцы прошлись по краю юбки, нащупывая край чулок. Они двигались в тесном пространстве — его спина прижата к двери, ее тело наваливается сверху. Тишину нарушали только приглушенные стоны, влажные звуки поцелуев и шорох одежды. Разорвав поцелуй, Хината отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его покрасневшее, сбитое дыханием лицо. Ее глаза блестели в полумраке кабинки. «Нагнись,» — приказала она тихо, но без возможности ослушаться. «Встань над унитазом. Руками в стену.» Наруто повиновался. Он повернулся, уперся ладонями в холодный кафель, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь приливает к паху, как его маленький член уже напрягся, упираясь в ткань трусиков. Хината задрала его юбку, обнажая черные кружевные трусики. Медленно, почти ритуально, она стянула их вниз, до колен. Ее пальцы легли на его ягодицы, раздвинули, и она замерла, любуясь. Колечко его ануса под ее взглядом то сжималось от напряжения, то расслаблялось, будто дышало в такт его панике. «Красиво,» — прошептала она. И опустилась на колени. Ее язык, влажный и горячий, проник в него сразу, без предисловий. Наруто вздрогнул, прикусил губу, чтобы не вскрикнуть. Она работала глубоко, ритмично — язык входил и выходил, дразня, растягивая, заставляя его внутренности сжиматься в такт. Одной рукой она держалась за его бедро, прижимая его к себе, не давая отстраниться. Другая рука скользнула вперед, между его ног, и сжала его маленький, уже капающий смазкой член. Она дрочила его в такт движениям языка. Он стонал — тихо, сдавленно, не в силах сдержаться. Звук отражался от кафельных стен, смешиваясь с влажными, хлюпающими звуками ее ласк. Первый оргазм накрыл его внезапно, вырвав приглушенный, протяжный стон. Его член кончил, и Хината, не прекращая движений, направила струю в унитаз, наблюдая, как его тело содрогается, как его ягодицы сжимаются, как он пытается не упасть. Она отстранилась, вытерла рот тыльной стороной ладони, блестящей от его смазки и ее слюны, и полезла в свой шоппер, стоящий на полу. Через мгновение в ее руке оказался большой дилдо — внушительный, почти такой же, как у Кушины. Темный силикон блестел в тусклом свете. «Я специально искала,» — сказала она, поглаживая его взглядом. «Размер, к которому ты привык. Не только же Кушина-сама может тебя наполнять.» Она смазала игрушку из маленького флакона, который достала из того же шоппера, и приставила к его расслабленному, все еще влажному входу. «Не шуми,» — шепнула она и вошла. Дилдо заполнил его медленно, но неумолимо — дюйм за дюймом, растягивая, проникая в самое глубокое место. Наруто вжался лицом в стену, его рот открылся в беззвучном крике, пальцы впились в кафель. Хината двигала игрушкой ритмично, глубоко, одной рукой сжимая его ягодицу, другой — придерживая его спину, чувствуя, как дрожат его мышцы под ее ладонью. И в этот момент в туалет кто-то вошел. «…нет, я серьезно, финал вообще смазанный,» — раздался громкий женский голос. «Такое ощущение, что сценарист просто хотел побыстрее закончить.» «А я плакала, когда героиню убили,» — ответил второй, более высокий. «Она же его спасала…» Наруто замер. Его тело окаменело, анус судорожно сжался вокруг дилдо. Он обернулся на Хинату, взглядом умоляя остановиться. Но ее глаза горели азартом — темным, опасным, голодным. Она не только не остановилась — она усилила напор, входя глубже, быстрее, жестче, наслаждаясь его ужасом, его беспомощностью, своей властью над ним. Женщины у зеркала поправляли макияж, обсуждали фильм, смеялись. А в кабинке Наруто, зажав рот ладонью, старался не издать ни звука. Каждый толчок дилдо отдавался в нем электрическими разрядами, смешивая страх разоблачения и животное удовольствие в невыносимый, взрывной коктейль. Его член, все еще полувозбужденный, дернулся, выплеснув еще немного прозрачной смазки на пол. Хината работала безжалостно. Она чувствовала, как его тело вибрирует от напряжения, как он близок к грани. Его дыхание стало хриплым, прерывистым, пальцы побелели, вцепившись в кафель. И когда поняла, что он вот-вот сорвется, ее свободная рука резко закрыла ему рот, прижимая его лицо к стене, приглушая любой звук. Второй оргазм накрыл его в полной тишине. Беззвучный, судорожный, полностью анальный. Его тело выгнулось дугой, ягодицы судорожно сжались, но из горла не вырвалось ни звука — только глухой, сдавленный выдох в ее ладонь, влажный и горячий. Он кончил. Снова. С сокрушительной, оглушающей волной чистого, анального экстаза, от которого потемнело в глазах. Женщины за зеркалом закончили свои дела. Их каблуки зацокали к выходу, голоса стихли за дверью. Наруто еще несколько секунд стоял, не двигаясь, прислушиваясь к тишине. Его лоб был прижат к холодной стене, глаза закрыты. Затем медленно, дрожащими руками, он поправил трусики, опустил юбку. Повернулся к Хинате. Его лицо было бледным, на щеках — следы слез, которые он не заметил. «Ты… с ума сошла?» — прошептал он, и в его голосе смешались возмущение, облегчение и… что-то еще. Что-то похожее на благоговение перед ее дерзостью. «Нас могли поймать!» Хината вытерла дилдо салфеткой, убрала его в шоппер, поправила юбку, колготки. Спокойно, буднично, словно они только что обсуждали погоду, а не рисковали быть выставленными на всеобщее обозрение в самом неподходящем месте. «Но ведь не поймали,» — ответила она, и в ее легкой, расслабленной улыбке сквозило столько уверенной силы, что Наруто не нашел, что возразить. Она подошла, поправила его чокер, съехавший набок, нежно провела пальцем по его влажной щеке. «Пойдем,» — сказала она. «Фильм скоро начнется.» Наруто перехватил ее руку, когда ее пальцы уже коснулись щеколды. Сжал крепко, до хруста в костяшках. Его голос — тихий, но в нем появилась та новая, твердая нотка, от которой по спине Хинаты пробежали мурашки. «Стоять. Не так быстро. Теперь моя очередь.» Он развернул ее, прижимая спиной к двери. Его тело навалилось на нее, обездвиживая, не оставляя пространства для маневра. Одной рукой он приподнял ее ногу за бедро, запуская ладонь под колготки-сетку, сжимая горячую, влажную кожу. А губы впились в ее шею — жадно, голодно, оставляя влажные, багровые следы. Засос за засосом, отметина за отметиной, он проходился по ее шее, ключицам, плечам, заставляя ее выгибаться и тихо, сдавленно стонать, вжимаясь затылком в холодную дверь. «Наруто… подожди…» — выдохнула она, и в ее голосе уже не было прежней властности — только хриплая, нетерпеливая просьба. «Дай снять… колготки… трусики…» Она быстро, почти дрожащими пальцами, стянула колготки, затем черное кружево трусиков, освобождаясь. И в ту же секунду, не успев перевести дыхание, снова взяла инициативу в свои руки. «На колени,» — сказала она, и это был уже не приказ сверху вниз, а утверждение их общей игры, правил, которые они установили для себя. Наруто усмехнулся — уголками губ, едко, почти дерзко. Медленно, с показной, почти театральной покорностью, опустился перед ней на колени. Кафель холодил кожу сквозь тонкие чулки. «Как скажете, госпожа Хината,» — ответил он, и в его голосе сквозила легкая насмешка, которая заставила ее внутренности сжаться. Она закрыла ногу на него, ее бедро оказалось у его плеча, притягивая его лицо к себе. Наруто не спешил. Сначала — поцелуи. Горячие, влажные, томные. Он осыпал ими внутреннюю сторону ее бедра, поднимаясь все выше, дразня, заставляя ее тело напрягаться в ожидании, а кожу — покрываться мурашками. Его пальцы сжимали ее ягодицы, поглаживали, раздвигали, дразня уже влажную плоть. Затем он задрал ее юбку, обнажая ее полностью — ее бледные бедра, ее розовые, налитые соком половые губы, ее набухший, пульсирующий клитор. И его язык коснулся ее киски. Не сразу. Сначала провел по внешним складкам — медленно, изучающе, пробуя на вкус, лаская, дразня, заставляя ее скулить от нетерпения. Хината вцепилась пальцами в его волосы, прижимая его лицо ближе к себе, почти агрессивно. Второй рукой она полезла под свитер, сжимая собственную грудь, пощипывая сосок сквозь кружево топа, вырывая у себя самой низкие, грудные стоны. Наруто работал языком уверенно — так, как учила его мама, но вкладывая в это собственную, иную страсть. Плоский язык скользил вдоль половых губ, задерживаясь на клиторе, описывая круги, то ускоряясь, то замедляясь, чувствуя, как ее дыхание сбивается, как бедра начинают двигаться в такт его движениям, как ее пальцы в волосах сжимаются все сильнее. Затем он добавил пальцы. Сначала один — вошел в нее плавно, глубоко, до упора. Она выгнулась, простонала. Потом второй — растягивая, раздвигая, находя ту самую шершавую точку на передней стенке, от которой Хината вскрикнула, не сдержавшись, и ее нога на его плече напряглась. А потом — палец в попку. Одновременно. Три точки стимуляции. Шокер. Она кончила неожиданно — резко, сдавленно, с долгим, прерывистым стоном, который она пыталась, но не смогла подавить. Ее пальцы вцепились в его волосы с такой силой, что у него заныла кожа на затылке. Ее соки хлынули ему на лицо — горячие, обильные, сладковатые на вкус. Он не отстранился. Наоборот — приник еще плотнее, жадно, почти одержимо вылизывая ее, всасывая, собирая языком каждую каплю, чувствуя, как ее тело продолжает содрогаться под его языком, как ее внутренние мышцы пульсируют вокруг его пальцев, как ее дыхание сбивается и никак не может восстановиться. Он пил ее, не останавливаясь, пока последние конвульсии не стихли. Когда он поднял голову, его лицо блестело — подбородок, губы, щеки были мокрыми от ее соков и его слюны. Он не вытерся. Не отвел взгляда. «Хочешь продолжить?» — спросил он, кивнув на шоппер, где лежал дилдо. Его голос был хриплым, низким, с ноткой вызова. «Тем же… инструментом?» Вместо ответа в тишине кабинки раздалась резкая, механическая трель. Будильник на ее телефоне. Хината, все еще тяжело дыша, дрожащей рукой достала его из кармана юбки, выключила сигнал. «Поставила, на всякий случай,» — выдохнула она с легкой, почти виноватой усмешкой. «Если бы мы задержались.» Она убрала ногу с его плеча, поправила юбку, натянула трусики и колготки. Ее движения были быстрыми, но не суетливыми. «На сегодня достаточно,» — сказала она. В ее голосе не было ни капли сожаления. Только спокойная, уверенная констатация. Она помогла ему подняться, поправила его чокер, съехавший набок, провела ладонью по его мокрой щеке, вытирая остатки себя самой. Затем взяла за руку. «Пойдем, а то опоздаем.» Они вышли из туалета. Купили попкорн — большую порцию на двоих. Зашли в зал. Фильм уже начался — на экране мелькали тени, кто-то кричал в темноте, зал вздрагивал от скримеров. Они нашли свои места в седьмом ряду и сели. Наруто взял Хинату за руку. Просто взял — ладонь в ладонь, пальцы переплелись. Без сексуального подтекста, без намека. Просто держал. На экране убивали очередную жертву, зрители ахали и зажмуривались, а они сидели, как обычная пара в кино. Такие же, как все. Только под одеждой — у него следы от ее пальцев на бедрах, у нее — его засосы на шее, под высоким воротником свитера. Два секрета. Два мира. Которые умещались в одном киносеансе, в одном рукопожатии, в одном, почти невинном жесте. ___________________________ Фильм закончился. Зал медленно опустел, и они вышли под прохладный ночной воздух, держась за руки. Наруто проводил Хинату до ворот её дома. У калитки она замерла, повернулась к нему, поправила воротник его рубашки, затем легко, почти невесомо, поцеловала в губы — на прощание, без страсти, но с той теплотой, что бывает только у тех, кто делит секреты. «Спокойной ночи,» — сказала она, и скрылась за калиткой. «Спокойной ночи,» — ответил он в пустоту. Наруто достал телефон, написал матери короткое сообщение: «Буду через двадцать минут». Ответ пришел почти сразу, всего одно предложение, от которого у него перехватило дыхание: «Я уже жду тебя в своей спальне.» ___________________________ Дверь в спальню Кушины была приоткрыта, и теплый, приглушенный свет настольной лампы падал на кровать, где она сидела, откинувшись на подушки. На ней был лишь темно-бордовый махровый халат, под которым угадывались очертания ее тела. Волосы распущены, макияж смыт. Она выглядела почти уязвимо — если бы не ее глаза. Фиолетовые, спокойные, глубокие, они изучали его с порога, не пропуская ни одной детали: его чуть растрепанные волосы, пыльно-розовую рубашку, расстегнутую на три пуговицы, черный топ под ней, струящуюся юбку. «Иди сюда,» — сказала она. Не вопрос. Не «как прошёл вечер?». Приказ, обернутый в приглашение. Наруто шагнул внутрь, скинул на пол рюкзачок. Дверь за ним закрылась, щелкнув замком. Он подошел к кровати. Она не вставала, только смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде было ожидание — тяжелое, давящее, почти хищное. «Раздевайся,» — ее голос был тихим, почти ласковым, но в нем звенела сталь. Он послушно стянул рубашку, топ, юбку. Остался только в черных кружевных трусиках и тонких браслетах на запястье. Она молча наблюдала, и каждую секунду этого молчания он чувствовал кожей, как ее взгляд скользит по его ключицам, плоскому животу, бедрам. Затем она поднялась с кровати, приблизилась к нему. Ее пальцы скользнули по его шее, нащупали чокер — тот самый, черный, который надела Хината в парке. «Новый аксессуар?» — ее голос был тихим, почти мурлыкающим, но в нем звучала сталь. «Мило. Тебе идет. Хината выбрала?» Он не ответил. Не мог. Ее пальцы все еще гладили чокер — не снимая, не дергая. Просто водили по нему, как по напоминанию. «Не переживай, цветочек,» — ее улыбка была кривой, почти хищной. «Я не ревную. Просто… знаю.» Она взялась за чокер, не снимая, а притягивая его лицо к своему для поцелуя. Ее губы нашли его губы — жестко, властно, ее язык ворвался в его рот, сплетаясь с его языком, заставляя его стонать. «Удобная вещица,» — прошептала она, отстранившись ровно настолько, чтобы видеть его затуманенные глаза. «Хорошо держит.» Одним движением она развязала пояс халата, и мягкая ткань скользнула с ее плеч, упала на пол, обнажая ее тело — высокую, богиню с пышной, но упругой грудью, почти осиной талией, широкими бедрами и огромным, уже напряженным членом, пульсирующим в ожидании. Она резко развернула его, толкнула на кровать. Он упал лицом в подушку, не успев рассмотреть ее полностью — только почувствовал, как пружинит матрас под ее весом, как ее руки ложатся на его бедра, приподнимая их, задирая трусики, обнажая его. Она не стала медлить. Ее пальцы раздвинули его ягодицы, влажный кончик ее члена уперся в его расслабленный, все еще раскрытый после Хинаты вход. Наруто вжался лицом в подушку, его пальцы впились в простыни, когда она вошла — одним глубоким, властным толчком, наполняя его, растягивая, заставляя его тело выгнуться. «Ты не представляешь, как я ждала этот вечер,» — прошептала она хрипло, нависая над ним. Ее бедра начали двигаться — быстро, яростно, каждый удар отзывался в нем электрическим разрядом, каждый толчок был напоминанием: ты — мой, даже когда ты с другими. Наруто не видел ее лица — только чувствовал ее руки на своих бедрах, ее дыхание у своего затылка, ее член глубоко внутри. И подчинялся. Полностью. Без остатка. Она вошла в него одним толчком — глубоким, властным, без прелюдий. Его тело выгнулось, пальцы впились в простыни, из горла вырвался сдавленный, приглушенный подушкой стон. «Да-а! Мамочка!» — закричал он, когда она начала двигаться. Ее бедра работали быстро, яростно, ритмично вколачиваясь в него. Каждый удар ее таза о его ягодицы сопровождался громким, влажным шлепком — ее мошонка гулко ударялась о его, разгоняя кровь, заставляя его тело содрогаться. «Ах! Ах! Мне нравится... Ах!» — его голос срывался на крик, когда она входила особенно глубоко, доставая до самого дна. «Когда ты такая грубая! Ах!» Она не отвечала. Ее дыхание было тяжелым, хриплым, но она молчала, лишь изредка издавая низкие, грудные стоны, когда ее бедра ускорялись. Ее пальцы впивались в его бедра, оставляя багровые следы, раздвигая его ягодицы еще шире, чтобы войти глубже, еще глубже. Наруто уткнулся лицом в подушку, его крики становились все громче, все отчаяннее. Ее член разрывал его изнутри, каждый толчок отдавался в позвоночнике электрическим разрядом, заставляя его тело выгибаться и содрогаться. Из его глаз текли слезы — не от боли, а от переполнявшего, сокрушительного наслаждения, смешанного с унижением и благоговением. «Мама! Мамочка! Я сейчас... Ах!» — его голос сорвался. Он чувствовал, как его собственный маленький член дергается в такт ее толчкам, как из него выплескиваются капли прозрачной смазки на простыни. Она не сбавляла темпа. Наоборот — ускорилась. Ее бедра вбивались в него с яростной, почти животной силой, каждый удар заставлял кровать скрипеть и подпрыгивать. Громкие, влажные шлепки ее мошонки о его мошонку смешивались с его криками и ее тяжелым, прерывистым дыханием. «Кончай,» — прохрипела она наконец, и в ее голосе не было просьбы — только приказ. «Кончай для мамочки.» И он кончил. Судорожно, беззвучно, выгибаясь под ней, вцепившись в простыни так, что побелели костяшки пальцев. Его анус судорожно сжался вокруг ее члена, выжимая из него ответную реакцию. Она замерла на секунду, ее тело напряглось, и горячая, густая волна ее спермы хлынула внутрь него, наполняя, переполняя, заставляя его тело содрогаться вновь и вновь. Но она не остановилась. Даже не замедлилась. Ее бедра продолжали двигаться — сразу же, без паузы, без передышки. Она вышла из него ровно настолько, чтобы снова войти, и снова, и снова, не давая ему опомниться, не давая его телу восстановиться после первого оргазма. Наруто закричал — от переизбытка ощущений, от того, что его внутренности все еще сжимались вокруг нее, а она уже входила в него с новой силой. «Мам… я не… Ах! Ах! Слишком… это слишком…» — его голос срывался на стоны, слезы текли по щекам, но она не слушала. Или слушала — и наслаждалась. Она наклонилась вперед, ее грудь прижалась к его спине, и она перехватила его руки, лежавшие по бокам от подушки. Ее пальцы вплелись в его пальцы — грубо, сильно, удерживая, не давая ему сбежать. Она потянула его руки вверх, заставляя его выгибаться под ней, запрокидывая голову, подставляя ее поцелуям. «Не дергайся, цветочек,» — прошептала она ему в затылок, и ее голос был хриплым, низким, почти неузнаваемым. «Мамочка еще не закончила.» Ее бедра ускорились. Каждый толчок отдавался в его позвоночнике, в каждой клетке его тела. Он кричал уже не в подушку — в открытую, в темноту спальни, громко, отчаянно, не стесняясь. Его собственный член, болезненно твердый, терся о простыни, оставляя влажные следы. «Ах! Ах! Да, мамочка! Еще! Пожалуйста!» — он уже не понимал, что говорит. Его разум плавился, растворялся в каждом ее ударе, в каждом движении ее бедер, в каждом ее пальце, сжимающем его пальцы. Она наклонилась еще ниже, ее губы коснулись его уха, ее дыхание обжигало кожу. «Ты чувствуешь, как я двигаюсь внутри тебя?» — прошептала она. «Как я заполняю тебя? Запомни, никто не сможет заполнить тебя так, как это делает твоя мама.» Он не мог ответить. Только стонать, кричать, выгибаться — и подчиняться. Ее руки держали его крепко, не отпуская, ее бедра не сбавляли ритма, ее член разрывал его изнутри, достигая самых глубоких мест. Второй оргазм накрыл его неожиданно — еще до того, как он понял, что происходит. Его тело выгнулось в судорожной дуге, из горла вырвался долгий, прерывистый стон, похожий на всхлип. Он кончил — сразу, без эякуляции, только чистое, анальное освобождение, от которого потемнело в глазах. Но она не остановилась и после этого. Ее бедра все еще двигались — медленнее, но все так же глубоко, все так же властно. Она выжимала из него последние силы, последние стоны, последние капли его покорности. «Мамочка… пожалуйста…» — прошептал он, но уже не знал, о чем просит — остановиться или продолжать вечно. Она ничего не ответила. Только сжала его пальцы крепче и продолжала двигаться в нем, как будто хотела навсегда запечатлеть себя в его теле, в его душе, в каждом его вдохе. И он позволял ей. Потому что знал — она не остановится, пока не выпьет его до дна. И он был готов быть выпитым. Ее бедра двигались в нем с неумолимой, почти механической точностью — глубоко, ритмично, безжалостно. Наруто уже не кричал. Только хрипел, сжимая ее пальцы, вцепившись в них как в единственную опору в этом мире, где остались только они двое, только ее член внутри него и нарастающее, сокрушительное давление где-то глубоко в животе. Она чувствовала, что близка. Ее дыхание стало рваным, хриплым, на лбу выступили капли пота. Она наклонилась еще ниже, прижимаясь грудью к его спине, ее губы коснулись его мокрого затылка. «Сейчас, цветочек… сейчас…» — прошептала она, и в ее голосе не было ни приказа, ни просьбы — только констатация неизбежного. Она вошла в него последний раз — глубже, чем когда-либо, до самого основания, — и замерла. Ее тело напряглось, выгнулось, из горла вырвался низкий, грудной стон, больше похожий на рык. Горячая, густая волна ее спермы хлынула внутрь него, наполняя, переполняя, заставляя его живот вздуться от количества. Она кончала долго, бесконечно долго, и каждый толчок ее пульсирующего члена отдавался в его теле новым судорожным спазмом. Наконец, ее тело расслабилось. Она замерла, тяжело дыша, уткнувшись лицом в его волосы. Несколько секунд они лежали так, соединенные, опустошенные, живые Затем она медленно, плавно вышла из него. Темный, влажный член, все еще пульсирующий, показался на свет, и вслед за ним хлынула струя ее спермы — густая, белая, обильная. Она потекла по его бедрам, по ягодицам, заливая простыни, собираясь в лужицу на ткани. Он чувствовал, как она вытекает из него, горячая и липкая, как его внутренности сжимаются впустую. Кушина отстранилась, села на кровати рядом с ним. Ее грудь тяжело вздымалась, волосы разметались по плечам, на лице застыло выражение полного, абсолютного удовлетворения. Она смотрела на его измученное тело, на его красное, мокрое от слез лицо, на его дрожащие руки — и в ее глазах горел голодный, опасный огонь. «Не засыпай, цветочек,» — сказала она, и ее голос был спокойным, почти ласковым. «Мамочка еще не наигралась.» Она протянула руку и легонько, почти невесомо, провела пальцами по его спине, по влажной коже, по выступающим позвонкам. Он вздрогнул от этого прикосновения — нежного, почти материнского, такого контрастного с тем, что только что происходило. Наруто не ответил. Только лежал, тяжело дыша, слушая, как стучит его сердце, и пытался собрать остатки сил. Потому что знал — она не шутит. И этот вечер еще далек от завершения. Кушина наклонилась над ним, провела пальцами по его влажной, раскрасневшейся щеке, стирая дорожки слез. «Тебе бы стоило увидеть свое лицо, цветочек,» — сказала она, и в ее голосе звучала теплая, почти материнская насмешка. «Извращенное, такое не привычное.» Она щелкнула выключателем на стене, и спальню окутал приглушенный, янтарный свет второй настольной лампы. Затем ее взгляд скользнул к большому зеркалу на раздвижной двери шкафа, стоящего напротив кровати. Она оценивающе посмотрела на свое отражение — на растрепанные алые волосы, на раскрасневшуюся кожу. «Я скоро вернусь,» — бросила она и вышла из спальни, оставив дверь приоткрытой. Наруто остался лежать на животе, тяжело дыша, чувствуя, как из него медленно, вязко вытекает ее сперма. Он осторожно провел рукой по своим ягодицам, коснулся влажного, липкого входа. Пальцы сразу стали скользкими. Он поднял взгляд на простыни — на них уже расплылось большое мокрое пятно, и все новые капли продолжали стекать по его бедрам. «Не трогай, размажешь,» — услышал он ее голос от двери. Кушина вернулась, держа в руках бутылку красного вина и два бокала за ножки. Она поставила их на прикроватную тумбочку, усмехнулась, глядя на его смущенную позу. «Садись.» Он с трудом приподнялся, опираясь на дрожащие руки, и сел на кровати, поджав ноги. Она опустилась рядом, вручила ему один бокал, оставив второй у себя. Раздался тихий звон, когда она наполнила оба — темная, густая жидкость плеснулась о стенки. «Пей,» — сказала она, и он послушно поднес бокал к губам. «Тебе тоже нужно восстановиться.» Она следила, как он делает глоток — горькое, терпкое вино обожгло горло. Затем осушила свой бокал одним долгим, почти вызывающим глотком. Поставила оба бокала на пол рядом с кроватью, отставила бутылку. «Вставай,» — она протянула ему руку. Он вцепился в ее ладонь, позволил поднять себя на ноги. Ноги подкашивались, но она держала крепко. Подвела его к зеркалу, встала за его спиной. Их отражения смотрели на них из глубины комнаты. Он увидел себя — растрепанного, с мокрыми от слез щеками, с припухшими, алыми губами. Щеки горели, под глазами залегли тени. Чокер — тот самый, подарок Хинаты — все еще был на шее, темный, влажный, почти впившийся в кожу. Черный топ задрался, открывая плоский, блестящий от пота живот. На бледной коже бедер алели следы ее пальцев. Он выглядел… покорным. И красивым. И совершенно, безвозвратно чужим. Кушина стояла за ним — высокая, величественная, демонстрируя пышные, но упругие груди, широкие бедра, огромный, уже снова напряженный член, темный и пульсирующий. Ее фиолетовые глаза в зеркале встретились с его глазами — спокойные, властные, любящие. Она положила руки ему на плечи. «Согнись,» — сказала она. «Ноги под прямым углом. Грудью к коленям.» Он не понял, зачем. Но послушался. Согнулся, прижав грудь к коленям, чувствуя, как ее руки скользят по его спине, поправляя позу. А затем мир перевернулся. Она обхватила его сзади — ее руки прошли под его коленями, сомкнулись на задней стороне согнутых ног, — и одним плавным, сильным движением подняла его. Его тело повисло в воздухе, спина прижалась к ее груди, голова откинулась на ее плечо. Он увидел их в зеркале — она держала его как ребенка, как куклу, как свою собственность. Его ноги были разведены в стороны, его раскрытый, влажный вход был выставлен напоказ, ее член темнел у самого его ануса. «Мама… это очень смущает…» — прошептал он, прикрыв лицо руками. Краска залила его щеки, уши, шею. «Убери руки,» — приказала она, и ее голос был мягким, но твердым. «Обхвати мою шею, иначе свалишься. Я хочу, чтобы ты видел свое лицо. Когда я буду входить в тебя.» Она не стала ждать. Ее бедра толкнулись вперед, и член вошел в него — плавно, глубоко, до самого основания. Наруто вскрикнул, инстинктивно обхватив ее шею руками, вцепившись в ее волосы. В зеркале он видел все — как его тело выгнулось от ее толчка, как его рот открылся в беззвучном крике, как его глаза закатились от ощущения полноты. Она начала двигаться. Медленно, глубоко, ритмично. Каждый ее толчок заставлял его тело подпрыгивать в ее руках, каждый выход — содрогаться от пустоты. В зеркале он видел, как ее член появляется из его тела, блестящий от их смешанных соков, и снова исчезает в нем, растягивая, наполняя. Видел свое лицо — искаженное гримасой, в которой смешались боль, наслаждение, стыд и какое-то животное, первобытное счастье. Кушина смотрела в зеркало сбоку от его головы — на его лицо, на ее лицо, на место их соединения. Ее дыхание сбивалось, но она не ускорялась. Она наслаждалась каждым мгновением, каждым его вздохом, каждым движением. «Смотри, цветочек,» — прошептала она. «Смотри, как мамочка тебя трахает.» И он смотрел. Не мог оторвать взгляд от их отражений — от себя, распятого на ее члене, от нее, держащей его как трофей. Смотрел, как она входит в него, как его тело принимает ее, как их глаза встречаются в зеркале — его, полные слез и обожания, и ее, полные власти и любви. Он знал, что никогда не забудет этого. И не хотел забывать. Она ускорилась. Ее бедра задвигались быстрее, жестче, каждый толчок заставлял его тело подпрыгивать в ее руках, каждый выход — содрогаться от пустоты. В зеркале он видел, как ее лицо искажается гримасой усилия и наслаждения, как ее алые волосы развеваются в такт движениям, чувствовал как ее грудь пытаеться подпрыгивать вместе с ним. «Смотри на нас, цветочек,» — прохрипела она, и ее голос был низким, почти неузнаваемым. «Скажи, мы красиво смотримся вместе.» Он смотрел. Не мог оторвать взгляд от их отражений — от себя, распятого на ее члене, от нее, держащей его как трофей. Видел, как его собственный маленький член дергается в такт ее толчкам, как из него выплескиваются прозрачные капли на его живот, на ее руки. Видел, как ее член входит в него, блестящий и темный, и выходит, покрытый их смешанными соками. «Мамочка… я сейчас…» — простонал он, его голос срывался на крик. «Нет,» — приказала она, и ее бедра ускорились еще больше. «Не смей кончать без меня. Ты будешь кончать, когда я скажу.» Она чуть наклонилась вперед, ее грудь ещё сильнее прижалась к его спине, ее губы коснулись его уха. Она дышала тяжело, хрипло, и каждое ее дыхание отдавалось в его теле новым спазмом. «Ты чувствуешь?» — прошептала она. «Я сного заполняю тебя. Я вдолблю это чувство в тебя навсегда.» Он не мог ответить. Только стонать, кричать, выгибаться — и подчиняться. Его тело давно перестало принадлежать ему. Оно было ее инструментом, ее игрушкой, ее собственностью. Она чувствовала, что он на грани. Его внутренности судорожно сжимались вокруг нее, его дыхание стало прерывистым, его крики — отчаянными. Она знала, что если сейчас не остановится, он кончит без нее. Но она не остановилась. Она хотела, чтобы он кончил. Хотела чувствовать, как его тело разрывается от удовольствия, как он теряет контроль, как он становится полностью ее. «Кончай,» — прохрипела она. «Кончай для мамочки. Прямо сейчас. Вместе со мной.» Он кончил первым. Его тело выгнулось в судорожной дуге, из горла вырвался долгий, прерывистый стон, похожий на всхлип. Его анус судорожно сжался вокруг нее, выжимая из нее ответную реакцию. И она кончила следом — глубоко, сильно, выплескивая в него новую порцию горячей, густой спермы, наполняя его до краев, переполняя. Они замерли, тяжело дыша, соединенные, опустошенные, живые. В зеркале он видел их отражения — ее лицо, искаженное гримасой удовольствия, его лицо, мокрое от слез, с приоткрытым ртом, с закатившимися глазами. Она медленно, плавно вышла из него, опустила его на пол. Его ноги подкосились, и он упал на колени, чувствуя, как ее сперма вытекает из него, горячая, липкая, стекая по бедрам. «Руки на кровать,» — приказала она, и он послушно оперся ладонями о край кровати, выгибая спину, подставляясь ей. Она вошла в него сзади — одним толчком, без прелюдий, без подготовки. Он вскрикнул, вцепившись пальцами в простыни, когда ее член наполнил его снова, растягивая, заполняя, входя в самое глубокое место. Ее бедра задвигались быстро, яростно, каждый удар отзывался в его теле электрическим разрядом, каждый толчок заставлял его кричать. «Ах! Ах! Мамочка!» — его голос срывался, слезы текли по щекам, но он не просил остановиться — он хотел большего. Она трахала его жестко, глубоко, не жалея, не сбавляя темпа. Он чувствовал, как ее член разрывает его изнутри, как их тела соединяются и разъединяются с каждым ее движением. В зеркале он видел их отражения — его, согнутого, покорного, и ее, нависающую над ним, властную, неумолимую. А затем она снова подняла его. Обхватила сзади, как в прошлый раз, и он повис в воздухе, прижатый к ее груди. Но теперь она развернула его — лицом к себе. Его ноги обвили ее талию, руки обхватили шею, и они смотрели друг на друга в упор. Она вошла в него — медленно, глубоко, глядя ему прямо в глаза. Его лицо исказилось от ощущения полноты, но он не отвел взгляда. «Смотри на меня, цветочек,» — прошептала она. «Не отводи глаз.» Она начала двигаться — плавно, ритмично, каждый ее толчок отдавался в его теле, в его сердце, в его душе. Они смотрели друг на друга, не отрываясь, не мигая, и в ее глазах он видел любовь, и власть, и обещание, и угрозу. В его глазах она видела покорность, и обожание, и страх, и безграничную, бездонную преданность. Она ускорилась. Ее бедра задвигались быстрее, жестче, и он застонал, запрокинув голову, обнажая шею. Она наклонилась и впилась губами в его шею, оставляя новые засосы, отметины, метки. Его пальцы вцепились в ее волосы, прижимая ее лицо к своей коже. «Я сейчас... мамочка...» — прошептал он, его голос дрожал. «Я тоже, цветочек... вместе...» Они кончили одновременно. Он — с криком, выгибаясь, вцепившись в нее, она — с рыком, толкаясь в него последний раз, замирая, выплескивая в него новую порцию горячей, густой спермы. Их губы встретились в поцелуе — влажном, соленом от слез, полном жизни и страсти. Они целовались, пока их тела содрогались в унисон, пока последние волны оргазма не стихли, оставив их опустошенными и счастливыми. Кушина вышла из него, опустилась на кровать. Рухнула на спину, раскинув руки, тяжело дыша. Наруто остался на полу, сидя на коленях, чувствуя, как ее сперма вытекает из него, стекая по бедрам. «Дай мне пять минут, цветочек,» — выдохнула она, закрыв глаза. «Я просто... отдохну немного. И продолжим.» Он смотрел на нее — на ее раскрасневшееся лицо, на разметавшиеся по подушке алые волосы, на ее грудь, тяжело вздымающуюся, на ее член, мокрый и полуэрегированный, лежащий на ее животе. И понял, что не хочет ждать. Он заполз на кровать, лег между ее ног. Она приоткрыла глаза, наблюдая за ним — устало, но с любопытством. Он наклонился и взял ее член в рот. Провел языком по головке, собирая остатки их смешанных соков. Она тихо застонала. «Цветочек... подожди немного...» — начала она, но он не слушал. Он работал ртом — медленно, сосредоточенно, как учила его она. Обводил языком венки, посасывал головку, опускался ниже, к основанию, массируя языком мошонку. Она застонала громче, ее пальцы запутались в его волосах, но не давили, не приказывали — только гладили. Еще минута — и ее член встал полностью. Огромный, тугой, влажный от его слюны, пульсирующий в такт ее сердцебиению. Наруто отстранился, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на нее снизу вверх. «Теперь моя очередь вести,» — сказал он. Не спросил разрешения. Не попросил. Просто сказал. Он взял ее член за основание, приподнялся и, глядя ей прямо в глаза, медленно опустился на него. Ее лицо исказилось — от неожиданности, от удовольствия, от того, что он сделал это сам. Его тело приняло ее член целиком, и он замер на секунду, привыкая к ощущению полноты. Кушина выдохнула, и в ее голосе не было ни гнева, ни обиды — только удивление и... что-то новое, темное, горячее: «Какой наглый...» Она не пыталась перехватить контроль. Не пыталась ускориться или замедлиться. Она просто лежала, смотрела на него снизу вверх, и в ее фиолетовых глазах снова загорелся тот самый огонек — опасный, голодный, восхищенный. Ей нравилось. Нравилось, что он осмелился. Нравилось, что он взял то, что хотел. Наруто начал двигаться. Медленно, плавно, поднимаясь и опускаясь на ее члене, контролируя глубину и ритм. Его руки лежали на ее груди, пальцы сжимали ее соски, заставляя ее тихо постанывать. Он смотрел на нее сверху вниз — и видел не мать-доминантку, а женщину, которая позволила ему вести. Которая доверилась ему. Которая хотела этого не меньше, чем он. «Ты такая красивая, мамочка,» — прошептал он, ускоряясь. «Когда ты вот так... подо мной.» Она не ответила. Только улыбнулась — криво, почти хищно — и ее руки легли на его бедра, помогая, направляя, но не командуя. Они двигались вместе — в унисон, в такт, в одном ритме. Ее член входил в него и выходил, его тело поднималось и опускалось, их руки искали друг друга, их губы тянулись к поцелуям. Он чувствовал, что близок. И она — тоже. Ее дыхание сбивалось, ее пальцы впивались в его бедра, ее глаза горели. «Вместе, цветочек...» — прошептала она. «Вместе, мамочка...» — ответил он. Они кончили одновременно. Он — с криком, выгибаясь, изливаясь на ее живот, она — с рыком, толкаясь в него снизу вверх, выплескивая в него новую порцию спермы. Наруто обессиленно опустился на нее. Его руки легли на ее грудь, пальцы бессознательно сжали мягкую, упругую плоть. Голова упала ей на плечо, мокрая щека прижалась к ее влажной шее. Он чувствовал, как бьется ее сердце — гулко, часто, в унисон с его собственным. Их дыхание смешивалось, горячее, прерывистое, медленно выравниваясь. Кушина обняла его, прижала к себе. Ее пальцы гладили его спину, поднимались к затылку, перебирали влажные, спутанные волосы. Она не говорила ни слова. И не нужно было. Он лежал на ней, чувствуя, как ее член медленно, плавно выскальзывает из него, освобождая, опустошая. Как их соки смешиваются на его бедрах, на ее животе, на простынях. Как постепенно уходит напряжение, оставляя после себя только тепло, усталость и странное, щемящее чувство покоя. Он закрыл глаза. И позволил себе просто быть — здесь, в ее объятиях, в ее постели, в ее власти. Без мыслей, без страха, без завтрашнего дня. Только сейчас. Только они. ___________________________ Несколько минут они лежали молча, слушая, как стучит их общее сердце. Воздух в комнате был густым и сладким — запах секса, пота, вина и чего-то еще, неуловимого, что появляется только после самой полной, самой беззаветной близости. Кушина не открывала глаз, когда заговорила. Ее голос был тихим, почти сонным, но в нем не было привычной властности — только усталое, теплое удивление. «Это было... неожиданно.» Наруто поднял голову с ее плеча, посмотрел на ее лицо — расслабленное, беззащитное, без обычной маски холодной власти. «Плохо?» — спросил он шепотом, все еще тяжело дыша. Она усмехнулась — одними уголками губ, не размыкая объятий, не открывая глаз. «Нет. Просто...» — она замолчала, подбирая слово, — «...интересно. Когда это в последний раз кто-то брал меня сверху?» Наруто почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Она не сказала «ты взял меня». Сказала «кто-то». Отстранилась ровно настолько, чтобы это не звучало как признание. Но для него это было признанием. Он не отвел взгляда. Ее фиолетовые глаза наконец открылись — спокойные, ясные. В них не было привычной стали. Только усталое, теплое любопытство. «И как тебе?» — спросил он. Она подумала секунду. Настоящую, ощутимую секунду. «Слишком быстро закончилось,» — сказала она, и в ее голосе мелькнула почти детская, непривычная интонация сожаления. «Но... я бы не отказалась от повторения.» Это не было приказом. Не было просьбой. Это была констатация — равного желания, с которым она, кажется, сама еще не до конца примирилась. Наруто улыбнулся — устало, но согласно. «Договорились.» Он снова опустил голову ей на плечо, прижимаясь ближе. Ее пальцы продолжали гладить его спину — медленно, успокаивающе, как когда-то в детстве, но теперь в этих движениях было что-то еще. Что-то, что не имело права быть в материнских ласках. Кушина молчала несколько минут. Пальцы все еще двигались по его спине, выписывая невидимые узоры. Когда она заговорила снова, в ее голосе появилась прежняя, знакомая нота — спокойная, властная, но без прежней жесткости. «Знаешь... завтра я хочу, чтобы ты мне рассказал. О сегодняшнем дне. Всё. Каждую деталь.» Он не вздрогнул. Не напрягся. Только выдохнул ровно, спокойно. «Расскажу.» «Ты не боишься?» — спросила она, и в этом вопросе не было проверки. Только любопытство. Только желание понять, как далеко зашла его новая уверенность. Он подумал секунду. И понял, что нет — не боится. «Нет. Потому что ты не будешь наказывать. Ты просто... хочешь знать.» Ее пальцы замерли на его спине. На секунду. Затем продолжили движение. «Когда ты успел так хорошо меня понять, цветочек?» — спросила она тихо, почти неслышно. Он не ответил. И не нужно было. Она потянулась к тумбочке, выключила лампы по обе стороны кровати. Комната погрузилась в темноту — мягкую, бархатную, таящую в себе запах их тел и только что сказанных, непривычно честных слов. Кушина обняла его крепче, прижимая к себе. Ее губы коснулись его макушки — легко, почти невесомо. «Спокойной ночи, Наруто.» Она назвала его по имени. Не «цветочек», не «сынок». Просто — Наруто. И это было важнее всего, что случилось за этот долгий, странный день.