Яндере профили Honkai: Star Rail

1. Общий образ: каков он? Как он ведет себя рядом с тобой? Есть ли какие-то тревожные звоночки? О, Эоны! Ты самое очаровательное создание, которое ему когда-либо доводилось видеть. Воскресенье прикрывает ладонью нижнюю часть лица. Это скорее инстинктивная реакция, ведь он привык скрывать чувства. Хотя сейчас ему приходится сознательно подавлять улыбку, невольно тронувшую уголки его рта. Он только что вошел в общий вагон со стороны вагона для вечеринок; за спиной тихо щелкнула дверь, выдавая его присутствие. Воскресенью показалось, что здесь раздавался какой-то шум, и, осмотревшись, он понял, что не ошибся. Его галовианские крылья напряглись, когда он увидел тебя на четвереньках рядом с одним из опрокинутых бордовых кресел. Рядом с тобой, с открытым ртом и широко распахнутыми глазами, застыла Март; она протягивала к тебе руки, словно пытаясь поймать тебя в падении. Судя по развернувшейся сцене, затея не увенчалась успехом: достаточно было взглянуть на твою ногу, все еще зажатую креслом, и на перепуганное лицо, чтобы понять, что произошло всего несколькими мгновениями ранее. Твой взгляд метнулся от ноги к креслу, затем к Март и, наконец, остановился на Воскресенье. Ты тут же начала рассыпаться в извинениях. — Простите, я не хотела! — залепетала ты, пытаясь поскорее подняться на ноги, но тут же согнулась, зашипев от резкой боли. Стиснув зубы и поморщившись, ты потянулась вниз, чтобы закатать штанину, и обнаружила на колене ярко-красную ссадину. Март в ту же секунду оказалась рядом. Она засуетилась, размахивая руками, и принялась разглядывать твою рану так пристально, будто та была музейным экспонатом. Девушка невольно скопировала твою гримасу, поджав губы, и вы обменялись полными тревоги взглядами. Какое-то время казалось, будто вы обе вообще не замечаете присутствия Воскресенья, но когда ты наконец поправила одежду и вернула кресло в вертикальное положение, прочистив горло, решилась обернуться к нему. Ты немного смущенно представляешься. Это выглядит почти трогательно: ты прикусываешь нижнюю губу изнутри, прежде чем снова извиниться за беспокойство, слегка заикаясь от волнения. Ах да, господин Янг упоминал, что кто-то взойдет на борт Экспресса для короткого путешествия. Ты оказалась совсем не такой, какой он тебя представлял. Твоя манера держаться и стиль одежды едва ли позволяли заподозрить в тебе межзвездную путешественницу. Не то чтобы это было невозможно — в его положении непозволительно делать столь поспешные выводы, — но Воскресенье всегда отличался критическим складом ума. Он бы солгал, сказав, что не увидел в тебе некоторой... беспомощности. Но в то же время ты показалась ему невероятно привлекательной — этот факт Воскресенье не мог просто проигнорировать. Хотя он и не понаслышке знаком с красивыми людьми — будучи главой Клана Дубов, он повидал немало признанных красавиц со всех уголков звездных систем, — в тебе было нечто особенное. Нечто невероятно притягательное, какое-то неуловимое очарование, от которого его кожу предательски обдало жаром. Мужчине пришлось на мгновение отвести взгляд. Секунды тянутся, пока он осмысливает собственную реакцию. И, пожалуй, он затянул молчание чуть дольше дозволенного, прежде чем наконец прийти в себя и ответить на твое приветствие. С привычной для него вежливостью Воскресенье приложил ладонь к груди, официально представился и даже попытался выдавить подобие улыбки. Сразу после этого он осознал, что со стороны этот жест, должно быть, выглядел ужасно натянутым. Впрочем, Воскресенье все равно счел ваше знакомство успешным, когда в ответ ты лишь кивнула, нежно улыбнувшись. В этот момент в разговор вклинилась Март и принялась восторженно щебетать, расхваливая его острый ум и надежность, едва ли не превознося его до небес. Мужчина ничего не мог поделать с тем, как нервно затрепетали его крылья, пока она без умолку повторяла: «Ах, Воскресенье такой замечательный, он во всем так хорош!». Ты же слушала ее с искренним интересом и — как ему хотелось верить — с нескрываемым восхищением в глазах. Он едва ли осознавал, как в животе у него в этот миг запорхали бабочки. Однако долго наслаждаться видом твоего лица не удалось: за спиной снова щелкнула дверь. Обернувшись, Воскресенье увидел вошедшего в вагон Дань Хэна. Приподняв бровь, тот обвел комнату взглядом и поинтересовался причиной шума. Как всегда, Март тут же оживилась и выложила все, что произошло пару минут назад. Явно сдерживая страстное желание вдаваться в лишние подробности, она умудрилась одним длинным предложением и представить тебя, и указать на твою травму. Тебе оставалось лишь согласно кивать, позволяя ей вести рассказ и лишь изредка вставляя извинения за переполох. Воскресенье почти видел, как в голове у Дань Хэна ворочаются шестеренки, пока тот осознавал масштаб «катастрофы». Но когда Дань Хэн на мгновение перевел взгляд на него, галовианец не мог не заметить странный блеск в его глазах. Он не привык к такому: за время пребывания среди Безымянных Воскресенье успел понять, что его спутник — человек весьма сдержанный. Впрочем, гадать о значении этого жеста пришлось недолго: Дань Хэн взял ситуацию в свои руки. — Дай-ка я посмотрю, — парень на мгновение коснулся перил лестницы, прежде чем спуститься и подойти к тебе. Хотя твои глаза широко распахнулись от удивления и ты, казалось, была немного ошарашена таким напором, вскоре тебе вновь удалось обрести самообладание и сесть в то самое кресло, о которое только что споткнулась. Ты безмолвно позволила ему опуститься перед собой на колени и осторожно закатать штанину до середины бедра. Придерживая твою голень ладонью, он осмотрел содранную кожу, слегка проведя большим пальцем по краю ссадины. Март застыла рядом, внимательно наблюдая за процессом. Наконец, спустя целую вечность — по меркам Воскресенья, — Дань Хэн поднялся и сообщил, что принесет дезинфицирующее средство и бинт. Ты несколько раз моргнула, прежде чем поблагодарить его. Взгляд Воскресенья остановился на твоем лице как раз вовремя, чтобы заметить, как ты пытаешься скрыть восторженную улыбку. В животе неприятно кольнуло. Ему потребовалось время, чтобы понять природу этого чувства, но когда Дань Хэн, возвращаясь, задел его плечом, Воскресенье без труда подобрал имя для эмоции, расцветающей в груди. Это ощущение вызывало дискомфорт. Одновременно обжигающе горячее и ледяное, оно растекалось откуда-то изнутри к самым кончикам пальцев, заставляя руки невольно сжиматься в кулаки. Ему хотелось смотреть на тебя, смотреть на него и в то же время полностью закрыться от этого зрелища; забыть, что это вообще было — и запомнить каждую мельчайшую деталь. Тем не менее Воскресенье усилием воли заставил себя сделать глубокий, затяжной вдох через нос. Он чувствовал, как воздух наполняет легкие, приподнимая грудную клетку, а затем медленно покидает их. Следом за этим, как делал всегда, мужчина загнал нежеланное чувство обратно в ту тесную коробку, где хранил подобные мысли, запечатав крышку коротким выдохом. Тяжело сглотнул и, коротко извинившись, решил покинуть вагон, прежде чем вернется Дань Хэн. На самом деле он стремительно влюбляется. Воскресенье не из тех, кто идет на поводу у низменных импульсов, тем более романтических, но, оставив позади свою прежнюю, куда более сдержанную и жесткую версию, он все же смог признаться себе, что влюбился в тебя мгновенно. Ты словно его околдовала. Дело было не только во внешности, но и в том, как ты двигалась, говорила, общалась — за считаные секунды ты заняла все его мысли. Сначала он хотел верить, что это лишь невинное мимолетное увлечение, из тех, что угасают через пару дней близкого знакомства. Однако мужчина вскоре с ужасом осознал: его чувства к тебе усиливаются гораздо быстрее, чем все, что он когда-либо испытывал. По плану следующие восемь недель тебе предстояло делить комнату с Март. Не самый идеальный вариант для обеих сторон, но, учитывая плачевную ситуацию со свободными местами на Экспрессе, это было лучшее решение. Как он понял, тебя такой расклад вполне устраивал, впрочем, как и саму Март: она радовалась предстоящей двухмесячной «ночевке», как ребенок. Когда матрас был расстелен, а твои вещи разложены, ты казалась воодушевленной предстоящим вояжем. Воскресенье оставался в тени, наблюдая, как ты смотришь в окно и машешь тающему силуэту родной планеты со светлой и немного печальной улыбкой. Он не был уверен в цели твоего путешествия — речь шла о какой-то крошечной планетке в нескольких системах отсюда, о которой он слышал лишь вскользь, — но, как бы ему ни было стыдно это признать, Воскресенье буквально считал часы, которые ему суждено провести с тобой. Даже сама мысль об этом немного его смущала: он ведь еще толком тебя не знает, однако след, который ты оставила в его душе, заставлял все внутри скручиваться в тугой узел. Возможно, впервые с того памятного инцидента он почувствовал, как подступающее бессилие перед собственными эмоциями подтачивает его решимость. И все же уже в тысячный раз он попытался логически обосновать эти сложные чувства и велел себе не забываться. В тот момент ему даже в голову не приходило, чем в итоге станет это увлечение. Однако всего через полторы недели после начала этого короткого странствия среди звезд все изменилось. Ты довольно быстро влилась в жизнь Звездного Экспресса и, как следствие совместного проживания, сблизилась со всеми обитателями поезда — включая Воскресенье. Ты приветствовала его в коридорах, садилась рядом во время общих ужинов, расспрашивала о нем и его прошлом. И хотя это не требовало особых усилий, в вашем общении обычно именно ты оказывалась более разговорчивой. Воскресенью это нравилось, но ему приходилось прилагать сознательные усилия, чтобы просто слушать, что ты говоришь — само твое присутствие обрушивалось на него лавиной. Ты сидела слишком близко — ближе, чем он позволил бы кому-либо другому, — и он мог без спешки изучать каждую деталь твоей внешности. Линию челюсти, цвет глаз, то, как изгибаются твои губы, когда ты произносишь согласные. Будь у него время, он бы с удовольствием пересчитал каждую твою ресничку. Когда он засыпает ночью на диванах в общем вагоне, у него перед глазами стоит твой образ. Воскресенье, кажется, мог бы безошибочно назвать координаты каждой крошечной родинки на твоем лице или по памяти нарисовать форму твоего носа, даже если бы его разбудили посреди самого глубокого сна. И все это время он продолжает падать в эту бездну, неизменно поддерживая с тобой общение. Несмотря на то что Воскресенье обычно предпочитает держать новых знакомых на подчеркнуто вежливой дистанции, он отвечает на все твои вопросы. Рассказывает тебе о себе: о том, что любит, о своей безымянной сестре, которую обожает до глубины души, о безрадостной истории своей семьи. Ты впитываешь каждое слово с тем внимательным любопытством, которое заставляет его открываться все больше и больше. И он не в силах остановиться. Ты все глубже проникаешь в его мысли. Воскресенье всегда был из тех, кто находит утешение в одиночестве и собственных раздумьях, но теперь ему кажется, что ты рядом, даже когда он один. В его душе живет творческое начало — пусть ему и редко удается дать ему волю, — и ему свойственно время от времени предаваться грезам. Но когда он ловит себя на том, что уже пятнадцать минут увлеченно воображает сценарии вашего идеального романтического будущего, ему приходится признать — в его душе определенно что-то назревает. Поначалу это осознание приводит его в замешательство. Состояние, которое можно было бы назвать паникой, у него проходит не так бурно, как у других, — все же у него колоссальный опыт в усмирении собственных эмоций. Но внезапно Воскресенье охватывает какое-то мучительное чувство. Ему трудно облечь это в слова, но это та самая гнетущая тревога, которую он помнит со времен своей «прошлой жизни», когда ему не удавалось достичь абсолютного совершенства в делах, или когда он не мог быть рядом с Зарянкой, когда той было тяжело. В конечном счете все сводится к мыслям: «я делаю недостаточно» и «ничего никогда не будет достаточно» — состояние, с которым ему приходилось сталкиваться бесчисленное количество раз. Только на этот раз Воскресенье не уверен, что эта тревога когда-нибудь утихнет. Дни сменяют друг друга. К этому моменту ты уже больше месяца живешь на Экспрессе. Галовианец замечает, что ты давно приспособилась ко всем привычкам экипажа; будь он посторонним наблюдателем, то не отличил бы тебя от постоянного члена команды. За то время, что вы провели вместе, мужчина узнал тебя глубже, чем кто-либо другой: он помнит имена всех твоих родственников, твои хобби, любимый цвет, еду, питомцев — все до мелочей. Узнавать о тебе новое и запоминать каждую мелочь стало для Воскресенья почти навязчивой привычкой. Очень скоро он понимает, что самый долгожданный момент его дня — это время, когда он может поговорить с тобой. И чем больше времени он проводит в твоей компании, тем сильнее жаждет новой встречи. Как бы усердно мужчина ни старался держать свои порывы при себе, он видит, что его спутники не совсем слепы к происходящему. Он ловит на себе странные, многозначительные взгляды Первопроходца, а однажды случайно слышит, как Март спрашивает тебя о том, что вообще между вами происходит. К тому же вы неожиданно часто оказываетесь в одной смене по мытью посуды. И хотя Воскресенью хотелось бы, чтобы никто не вмешивался в его довольно очевидное стремление сблизиться с тобой, он не может отрицать, что подобное содействие со стороны играет ему на руку. Но есть еще кое-кто, с кем ты сблизилась довольно сильно. С Март все понятно — Воскресенье осознает прелесть общения с человеком своего пола. Но Дань Хэн... Сперва он думает, что просто слишком остро реагирует на твое общение с человеком, которого подсознательно считает соперником. Но дни идут, и в его уме укореняется пугающая догадка. Воскресенье изо всех сил старается не поддаваться ревности, но чем пристальнее он наблюдает, тем больше находит тревожных знаков. Он замечает, что ты немного краснеешь, когда говоришь с Дань Хэном. Видит, как ты накручиваешь прядь волос на палец в его присутствии и мечтательно улыбаешься после того, как он составит тебе компанию. И именно здесь в нем пробуждаются самые темные чувства. Это ощущение почти невыносимо: Воскресенье знает, что сам построил свои воздушные замки. Винить в этом некого — но боль от этого не становится слабее. Мужчина даже не уверен, реально ли то, что он видит. Возможно, все это лишь плод его собственного воображения, но в том состоянии, в которое он впал, он уже не способен отличить правду от вымысла. Тем не менее, струны в его сердце натягиваются все туже. Предполагаемая угроза заставляет Воскресенье спешить, хочет он того или нет. Впервые в жизни, пусть он все еще частично придерживается тех же принципов, что руководили им во время управления Кланом Дубов, в его голове зарождается один-единственный вопрос: А как же он? Он знает, что зависть уродлива и отвратительна, что нельзя желать того, что не принадлежит тебе по праву... Но чем Дань Хэн лучше него? В сознании Воскресенья уживаются два абсолютно противоречивых взгляда на мир: «Я — ничто. Я, возможно, вообще пустое место». И тут же: «Но все же я терпелив, прилежен, добр, внимателен. Я умею слушать...» Конечно, Дань Хэн тоже обладает множеством достоинств, и логически мужчина это отчетливо понимает. Он мягкий, спокойный, надежный, благородный… Воскресенье не испытывает к нему неприязни — даже наоборот, — но ему всегда было трудно не сравнивать себя с другими. Более того, он хочет быть морально безупречным и старается не мыслить слишком категорично, но в итоге именно эти качества становятся фундаментом для его извращенных чувств. Это одновременно мысль: «Я — зло, я глубоко порочен и не заслуживаю искупления» — и зарождающаяся идея о том, что «это — единственное дурное дело, которое я совершу за всю свою жизнь». Его мозг словно выворачивается наизнанку. И есть еще одна проблема — время. С каждым днем Воскресенье все сильнее осознает, что срок, отведенный на то, чтобы заполучить тебя, ускользает. Хотя само слово «заполучить» оставляет неприятный осадок: от мысли о том, что его едва уловимые попытки ухаживания на самом деле являются настоящим завоеванием, его коробит. Но чем больше мужчина думает об этом, тем яснее становится истина. У него хватает рассудительности понять, что он каким-то образом стал одержим человеком, которого встретил всего несколько недель назад. И если он не сможет гарантировать, что ты останешься рядом, эта дыра в его груди останется незаполненной до конца его дней. Воскресенье чувствует себя по-настоящему загнанным в клетку — подобно той маленькой птичке, которую они с Зарянкой когда-то нашли в своем приемном доме. И в сложившихся обстоятельствах его отчаяние достигает апогея. В конце концов, с одной лишь горечью вспоминая участь той птицы, Воскресенье видит единственный выход: больше не пытаться сбежать из клетки самому, а запереть тебя в этой клетке вместе с собой. Все тревожные знаки на лицо. Если бы ты была из тех, кто не привык рисковать, единственным препятствием между тобой и спасением от незавидной участи был бы тот факт, что вы заперты в космосе. Но если бы ты попросила об этом раньше, Экспресс мог бы высадить тебя в другом месте. Если бы ты вовремя распознала его странное поведение, ты могла бы собрать вещи и уйти, и тебе никогда больше не пришлось бы бояться его преследования. Но если ты осознаешь ситуацию лишь тогда, когда остальной экипаж начнет вести себя странно — значит, ты уже опоздала. 2. Обеспечение безопасности: как он тебя похитит? Когда, где и как? Воскресенье не знает: то ли ты действительно ничего не замечаешь, то ли ведешь с ним жестокую игру, пытаясь пощадить его сердце и делая вид, будто не замечаешь его чувств. Но так или иначе, как бы мужчина ни старался гнать от себя эти мысли, он начинает рассматривать… возможность. Сперва не всерьез — скорее просто задаваясь вопросом: а что бы произошло, чисто теоретически? Он мог бы похитить… нет, Экспресс мог бы… Ах, но Экспресс, разумеется, никогда не станет пособником в подобном деле. Но если бы стал, он бы тебя похитил, и ты бы осталась с ним, и ты бы… Ты бы плакала. Ты бы очень много плакала, если быть точным, но ты бы осталась с ним, и… возможно, он бы все равно пытался сделать тебя счастливой, несмотря ни на что, и… В его голове так громко звучат эти мысли… Воскресенье едва может вспомнить, что чувствовал в первые недели после знакомства с тобой — это было чистое, невероятно теплое чувство близости и невинное желание быть рядом. Теперь же все его существование свелось к одному лишь «а что, если». Он больше не может просто смотреть на тебя — его разум заполняет парализующий страх перед выбором: либо отпустить тебя навсегда, либо совершить одно из самых гнусных преступлений против мирового порядка. Поступить так с другим человеком, лишить тебя свободы и счастья — это настолько непостижимо жестоко, что он искренне недоумевает, почему Шипе до сих пор не низвергла его с небес. И все же, как бы Воскресенье ни пытался обуздать свой разум и сколько бы усилий ни прилагал, чтобы сохранить рассудок, твой образ в его глазах изменился. Очертания твоего лица искажались, превращаясь в изогнутые прутья птичьего вольера; цвет глаз темнел, становясь мутным, бездонно-черным, а слова, слетающие с твоих губ, оборачивались призывом: «возьми меня, владей мною, люби меня». Мужчина все еще отчаянно гонится за тем состоянием, что испытывал раньше. Он хочет смотреть на тебя и ощущать такое же безмятежное удовлетворение и покой, как в тот момент, когда впервые увидел тебя. Ведь теперь он чувствует лишь тошнотворную смесь всепоглощающего страха и первобытной, концентрированной одержимости. Все закрутилось, когда Воскресенье допустил небольшую неосторожность в своем поведении. Чем больше он грезил о том, что ты не уйдешь — что он не позволит тебе уйти, — тем сильнее давала трещину его тщательно выстроенная маска. Сжатые челюсти, напряжение, с которым он сжимал книгу на своем поясе, и то, как хмурился каждый раз, когда ты проходила мимо, — все это были знаки, которые заметил бы любой достаточно проницательный человек. И Вельт Янг заметил. Воскресенье готов был поклясться, что едва не встретился с высшими силами раньше срока, когда господин Янг однажды предложил ему поговорить наедине. Они садятся в вагоне для вечеринок: Вельт наливает ему стакан воды, и воцаряется тишина, которая обоим показалась бесконечной. Человек, которого Воскресенье никогда не видел в состоянии стресса, теперь нервно переминается с ноги на ногу и сверлит взглядом узор на деревянном столе, терпеливо ожидая, пока галовианец сделает несколько глотков — которыми тот, честно говоря, едва не подавился. И вот, когда Воскресенье уже решил, что его бешено колотящееся сердце больше не выдержит, тишина была прервана. — Я понимаю, что ты чувствуешь, — произносит Вельт, и напряжение в комнате мгновенно лопается, словно перерезанная струна. Сперва Воскресенье думает, что ослышался, но когда плотину прорывает и Вельт пускается в длинный рассказ о своем прошлом, места для недопонимания не остается. Честно говоря, Воскресенье был не в силах усвоить и половину этой истории — что-то о ком-то, в кого Вельт был безумно влюблен и кто едва не довел его до безумия, — но главный посыл до него доходит. — Если пожелаешь, мы можем кое-что устроить, — говорит Вельт. И в этот миг Воскресенье ломается. Он выплескивает все, что копилось внутри с той самой секунды, когда его взгляд впервые упал на тебя, и Вельт слушает его с предельным вниманием. Это был странный, искаженный разговор двух мужчин: оба сохраняли внешнее спокойствие, но было очевидно, что их беседа превратилась в нечто, чему никогда не следовало видеть дневного света. Они говорили и говорили, минуты превращались в часы, и за это время они заложили основу для грядущего плана. В ту ночь Воскресенье ложился в постель с чувством, будто тяжесть в его груди стала свинцовой и в то же время удивительно легкой. Если он в чем-то и был по-настоящему хорош, так это в умении лгать самому себе. Или, вернее, это нельзя было назвать осознанным самообманом — в какой-то момент он просто начал принимать желаемое за действительное. Воскресенье был слишком рассудителен, чтобы утверждать, будто похитить тебя — это благое дело, но он быстро выстроил в голове простую и стройную цепочку аргументов, которые стал методично подтверждать. Да, это аморально. Да, ты не будешь счастлива. Но на Экспрессе ты будешь в безопасности. Он будет относиться к тебе безупречно, у тебя будет все необходимое, и тебе больше не придется ничего бояться — а значит, в конечном счете это пойдет тебе на пользу. Воскресенье буквально вживил эту логику в свой мозг. Каждый раз, когда его снедало чувство вины, он запускал этот процесс рационализации, шаг за шагом выстраивая оправдание для своей безумной логики. И как только внутреннее согласие было достигнуто, он перешел к следующему этапу, который стал для тебя последним гвоздем в крышку гроба. Именно тогда план окончательно созрел. Учитывая обстоятельства, похищению не нужно было быть зрелищным или эффектным. В конце концов, ты уже там, где ему «нужно» — и пока ты остаешься на Экспрессе, затею можно считать исполненной. Более того, к тому моменту, когда мужчина окончательно на это решился, до твоего отбытия оставалось всего несколько дней. Все, что ему требовалось, — не дать тебе покинуть Экспресс. Приготовления прошли быстро, но знание о том, что должно произойти, осталось только между ним и Вельтом. В идеальной ситуации стоило бы поделиться планом с остальными, но по обоюдному соглашению они решили не ставить в известность даже Химеко до тех пор, пока все не свершится. Март и Первопроходец, разумеется, были последними, кого стоило посвящать в задуманное, а Дань Хэна Воскресенье опасался — тот мог намеренно сорвать план, если бы прознал о нем. Химеко же могла занять любую позицию. В итоге они решили: знать должны только двое. Как говорится, легче получить прощение, чем разрешение. Ты, конечно же, оставалась в полном неведении до последнего момента своей нормальной жизни на поезде. Воскресенье всегда мастерски умел сохранять непринужденность даже под нечеловеческим давлением, и именно это он делал в последние дни твоего пребывания. Он разговаривал с тобой как обычно, отвечал на вопросы, наблюдал, как ты безмятежно проводишь свой день. Внутри у него буквально все сжималось каждый раз, когда ты заговаривала о том, как «скучаешь по семье и друзьям, и как не можешь дождаться встречи с ними», или когда ты восторженно твердила, что «все были так добры к тебе и ты не знаешь, как отблагодарить экипаж за такой теплый прием». В такие моменты он невольно задавался вопросом: можно ли это назвать сглазом и не искушает ли он судьбу подобными мыслями? Но несмотря на то что чувство вины росло наравне с предвкушением того, что скоро ты будешь принадлежать только ему, мужчина сохранял ледяное спокойствие. До тех пор, пока не пробил час «икс». Это было твое последнее утро на поезде. Не только ты была в приподнятом настроении — весь остальной экипаж, столь же блаженно не ведающий о том, что случится через несколько часов, помогал тебе с последними сборами. Воскресенье наблюдал со стороны, как Март поправляла тебе прическу, а Дань Хэн аккуратно складывал твой багаж у выхода. Химеко, наконец ненадолго освободившаяся от обязанностей навигатора, стояла у одного из столов. Экспресс еще не пришвартовался, но от тебя, как солнечные лучи, исходило предвкушение скорой встречи с родным домом. Эта атмосфера оживляла всех, кроме него, ведь единственное, чего он хотел — укрыться где-нибудь от этого всеобщего веселья. У него леденеют кончики пальцев, во рту пересыхает — все его тело замирает в ожидании момента, который вот-вот наступит. Воскресенье наблюдает, как ты смотришь в широкие окна общего вагона на приближающийся силуэт планеты, пока Март возится с твоими локонами. В твоих глазах горит тот самый огонек надежды, который он несколько дней назад и представить себе не мог. И который он собирается погасить. Экспресс приближался к пункту назначения. Однако если бы кто-то внимательно присмотрелся, то заметил бы, что курс поезда уже едва заметно сместился относительно изначально заданной траектории. Вельт оставил ему право отступить в любой момент, если вдруг почувствует, что не сможет довести задуманное до конца. И все же, хотя сама душа Воскресенья, казалось, была готова вот-вот разорваться на куски, он не потянулся за телефоном в карман. Он переключил внимание на Химеко. Это было едва уловимо, но мужчина понял по ее выражению лица: она заметила странную смену курса. Все именно так, как и предсказывал Вельт, — женщина поспешно извинилась и направилась в другой вагон — скорее всего, в кабину управления. Дань Хэн, почувствовав внезапную тревожную атмосферу в комнате, бросил взгляд сначала на тебя, потом на Воскресенье. Обоим участникам этого безмолвного обмена повезло, что Дань Хэн не умел читать мысли, иначе никто из них не вышел бы из этой комнаты прежним. Твоя родная планета была уже так близко, что не нужно было обладать острым зрением, чтобы понять: Экспресс летит не туда. Кажется, это начала осознавать и ты: ты нахмурилась, и хотя Воскресенье не слышал твоего голоса, он прочитал по твоим губам вопрос, — «Так и должно быть?», — когда ты повернулась к Март. Планета уже полностью заполнила вид из окна — точнее, заполнила бы, если бы маршрут поезда не пролегал теперь прямо мимо нее. Твое беспокойство стало почти осязаемым, а то ликующее воодушевление, что исходило от тебя несколько минут назад, сменилось леденящим предчувствием беды. Однако Март, все еще стараясь не дать ситуации окончательно выйти из-под контроля, попыталась успокоить тебя, сказав, что «это немного странно, но наверняка переживать не о чем». «Как удобно», — подумал про себя Воскресенье, хотя наивность в словах девушки неприятно кольнула его совесть. Дань Хэн, разделяя общую тревогу, подошел к вам, чтобы лучше видеть происходящее. С обеспокоенным видом он взглянул в сторону кабины управления. Воскресенье наблюдал за ним без единого следа беспокойства на лице. Если бы он хотел отступить, последний шанс был именно сейчас. Но именно в эту секунду все сомнения в нем испарились навсегда. Он медленно подошел к месту, где ты и Март прильнули к окну. Мужчина почти не осознавал, как его рука инстинктивно потянулась к книге на поясе, когда он присоединился к зрителям, чтобы воочию увидеть успех своего плана похищения, в то время как его жертва находилась прямо рядом с ним. Вчетвером вы наблюдали за тем, как Экспресс проносится мимо твоей родной планеты. Твои глаза округлились, рот приоткрылся от шока, когда ты резко перевела взгляд на Март, затем на Дань Хэна и, наконец, на Воскресенье. Естественно, ты совершенно не подозревала, что именно он был виновником происходящего, и все же задала очень точный вопрос: — Почему?.. Как и ожидалось, первой тишину прервала Март. Однако как только прозвучал тот самый вдох, за которым обычно следует громкий поток вопросов, ее рот захлопнулся: его сила в одно мгновение подчинила себе разум девушки. Точно так же, прежде чем ты успела вымолвить хоть слово, у краев твоего зрения возникла яркая рябящая аура, и все мысли, что роились у тебя в голове, просто растворились в пустоте. И наконец, он повернулся к Дань Хэну. Но вместо выражения шока, предательства или даже страха, которые Воскресенье ожидал увидеть на его лице, он обнаружил, что лицо его спутника осталось абсолютно безмятежным. Нельзя сказать, что Дань Хэн не был удивлен: скорее его вид напоминал человека, наблюдающего за печальной, но неизбежной сценой. Его рука не сжимала древко «Пронзающего облака», не было враждебных слов — лишь напряженная, затянувшаяся тишина. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, после чего Воскресенье ответил Дань Хэну коротким признательным кивком, осторожно взял тебя за руку и повел в сторону комнат пассажиров. Как и обсуждалось заранее, он вел тебя, лишенную собственной воли, в другой вагон, мимо комнат Дань Хэна, Март и Химеко, пока не остановился у последней двери. По привычке он придержал ее перед тобой, пропуская внутрь — в комнату Вельта. Положив ладонь тебе между лопаток, Воскресенье направил тебя к кровати, а затем, разместившись на ней сам, увлек тебя за собой. Он бережно устроил твое тело так, чтобы прижать твою голову к своей груди. Наконец-то, наконец-то он мог обнять тебя, держать в своих руках. В этот миг он почувствовал, что обрел покой — словно нашел нечто, что потерял давным-давно. Воскресенье закрыл глаза, прижавшись щекой к твоей макушке, и вдохнул твой аромат. Хотя ты все еще находилась под действием его сил и не могла пошевелить ни единым мускулом, он чувствовал исходящее от тебя отчаяние. Оно было едва уловимо, но он слышал ту часть твоего сознания, которую не успел занять: она плакала, звала на помощь, была сбита с толку и напугана. Тихо вздохнув, мужчина коснулся твоего лица, убирая выбившиеся пряди со лба. — Все хорошо. Тебе просто нужно отдохнуть, — тихо произнес он мягким голосом. Воскресенье знал, что сейчас эти слова для тебя — лишь неясный шум, но все равно продолжал утешать тебя, медленно и успокаивающе поглаживая по руке. Так он и сидел, баюкая тебя в этом трансе, и терпеливо ждал, пока Вельт завершит спор, который к этому моменту уже наверняка разгорелся в кабине управления Экспресса. 3. Жизнь: каково жить с ним? Как он к тебе относится? Начало твоей новой жизни было бы ужасающим, даже если полностью проигнорировать сам факт похищения и то, что теперь ты целиком находишься в его власти — дрожащая, перепуганная и преданная всеми. На то есть несколько причин. Во-первых, ты только что осознала, что количество людей, которым ты могла доверять, сократилось с шести до нуля всего за один день. Во-вторых, из-за отсутствия свободной комнаты тебе на первых порах пришлось проводить ночи не рядом с Март, а с Воскресеньем, на диванах в общем вагоне. И первой волной шока стало даже не осознание его «любви» к тебе, а полная неопределенность относительно того, что будет дальше. Первые несколько дней ты была словно парализована страхом. До тебя было почти невозможно достучаться: ты едва притрагивалась к еде и питью, которые тебе предлагали, не разговаривала ни с Воскресеньем, ни с остальными членами экипажа, ограничиваясь лишь короткими «да» или «нет» в ответ на важные вопросы. И хотя ты не сопротивлялась физически, ты, казалось, все время стремилась забиться в один и тот же угол вагона. С расширенными от ужаса глазами, обняв себя руками, ты либо сверлила взглядом пол, либо панически следила за любым движущимся предметом. Он видит твой явный дискомфорт и испуг, и хотя нельзя сказать, что это совсем его не задевает, Воскресенье — человек терпеливый. Мужчина дает тебе столько личного пространства, сколько необходимо — по крайней мере, в первые пару недель, — но при этом прикладывает все усилия, чтобы восстановить между вами связь. Поначалу это выглядит неловко для обоих: он понимает, что не может просто подойти и заговорить с тобой как раньше. Но, как бы то ни было, он неустанно задает одни и те же вопросы: «Как ты себя чувствуешь?», «Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится», «Пожалуйста, не бойся со мной говорить». К этому, по сути, сводятся все его попытки завязать беседу, так как он понимает, что сейчас ты не способна на более сложные диалоги. Как и следовало ожидать, ты почти не отвечаешь, если не считать редких просьб «отпустить тебя домой». Ради сохранения твоего и своего рассудка он решает пока не развивать эту тему. Спустя некоторое время и несколько ужасно неудобных ночей на диванах, экипажу Экспресса все же удается выкроить комнату для вас двоих в соседнем вагоне. Это крошечное пространство едва ли можно назвать жилым: его загромождают старые ящики и хлам, оставшийся от прежних приключений Безымянных. Но раз там можете расположиться вы вдвоем, Воскресенье удовлетворен. Трудно понять, о чем ты думаешь, рассматривая слой пыли на потолке и матрас, брошенный прямо на пол, но когда ты молча прошла мимо галовианца, села на постель и прижала колени к груди, он делает вывод, что обстановка, по крайней мере, приемлемая. С этого момента он больше не отпускает тебя от себя ни на шаг, за исключением походов в туалет или душ. Не то чтобы Воскресенье хотел быть невыносимо навязчивым — просто он желает приглядывать за тобой… желательно двадцать четыре часа в сутки. Отчасти — чтобы убедиться, что ты не совершишь какую-нибудь глупость, отчасти — чтобы знать, что у тебя есть все необходимое. В остальном мужчина не возражает против твоих перемещений по Экспрессу, если он находится рядом. Фактически он становится твоей тенью — или наоборот, если учитывать вашу динамику. Что касается твоих вещей, Воскресенье позволяет тебе оставить все — даже телефон. Впрочем, пользоваться гаджетами разрешалось только под его присмотром. В буквальном смысле слова — он будет стоять у тебя за спиной и смотреть в экран. Ему даже не требуется предупреждать вслух, что он применит силу Гармонии в ту же секунду, как ты откроешь мессенджер, — ты достаточно умна, чтобы понять это сама. Но если ты просто хочешь убить время за играми, чтением, просмотром фотографий или листанием межзвездных аналогов соцсетей, он не препятствует. Меньше всего ему хочется ограничивать тебя сверх абсолютно необходимого. В его представлении было бы эгоистично лишать тебя хотя бы крошечного ощущения нормальности в той гуще событий, в которую тебя втянули. Поэтому ты можешь заниматься своими хобби, насколько это позволяют доступные ресурсы. Более того, Воскресенье будет очень рад, если ты будешь посвящать время тому, что тебе нравится — или хотя бы тому, что нравилось раньше. И хотя он не может обещать выполнить каждую твою просьбу — ведь ему приходится балансировать между желанием сделать тебя счастливой и стремлением не обременять остальной экипаж, — если дело касается мелочей вроде книг, принадлежностей для творчества или даже музыкального инструмента, которого тебе не хватает, он делает все возможное, чтобы достать это для тебя. Вскоре ты замечаешь, что этот человек — раб своих привычек. Воскресенье по натуре очень организован и щепетилен в вопросах распорядка дня. Например, он ложится спать в одно и то же время каждую ночь, и час перед сном всегда проходит по одному сценарию. Его привычки, разумеется, распространились и на тебя: хотя большую часть времени он позволяет тебе заниматься своими делами, ты неизбежно втянулась в тот же ритм вскоре после начала своего заточения. Прежде чем ты сама это осознала, ты начала просыпаться в одно и то же время, выбирать одно и то же место за завтраком и сидеть в одном и том же кресле в общем вагоне, ожидая, пока Воскресенье закончит свои дела. Пожалуй, об этом лучше не задумываться, если ты хочешь сохранить хотя бы крупицу собственной индивидуальности. Что касается общения с остальными членами экипажа, он предоставляет выбор тебе. Конечно, в идеале ему хотелось бы, чтобы ты хоть немного контактировала с другими: он видит, что Март отчаянно скучает по твоей компании, и считает, что общение может немного тебя взбодрить. Но в конечном счете не принуждает. У него хватает эмпатии, чтобы понять: возможно, тебе еще долго не захочется ни с кем разговаривать. Тем не менее у него нет и строгих запретов на этот счет: если бы ты захотела пойти и выговориться его спутникам, он разрешит — просто будет стоять на расстоянии вытянутой руки все это время. Степень близости с ним зашкаливает — между вами словно натянута невидимая нить, которая заставляет его следовать за тобой, куда бы ты ни пошла. Ты не понимаешь, в чем смысл, ведь ты почти никогда не остаешься наедине с собой из-за присутствия других членов экипажа рядом. Тем не менее Воскресенье начинает сильно нервничать, как только ты исчезаешь из его поля зрения. У него всегда была скверная привычка контролировать все вокруг, и слежка за тобой не стала исключением. Хотя у него есть свои причины не гореть желанием часто покидать Экспресс, Воскресенье делает все возможное, чтобы выводить тебя наружу при каждом удобном случае. Его способности галовианца — поистине удобный инструмент, когда нужно не оставить свидетелей. И пусть это требует от него огромных ментальных усилий, он готов идти на такие издержки ради того, чтобы ты могла подышать свежим воздухом. Разумеется, мужчина отдает предпочтение безлюдным местам, где вас никто не сможет увидеть, но риск стоит того, чтобы увидеть в твоих глазах чуть больше жизни. Если есть хоть какое-то относительно уединенное местечко, которое ты хотела бы посетить — только скажи, и он, возможно, рассмотрит это предложение. Впрочем, не надейся на излишнюю свободу: тебе все равно придется терпеть его общество каждую секунду. Пока вы вне поезда, твоя ладонь ни на миг не покидает его руки. Что ж, весьма скромная плата за такую привилегию. Несмотря на все ожидания, чаще всего тебе вообще ничего не приходится делать в те дни, что ты проводишь с ним. Он не позволяет тебе заниматься никакими делами, которые входили в твои обязанности на Экспрессе до того, как обстоятельства изменились — он берет все это на себя. Это почти негласный способ компенсировать украденную у тебя автономию: меньше всего он хочет, чтобы ты думала, будто он — или весь экипаж в целом — использует твое присутствие в качестве рабского труда. Впрочем, если бы ты проявила неописуемый восторг от возможности вынести мусор в основной бак, Воскресенье не стал бы тебе препятствовать. То же касается и любой другой деятельности. Если ты явно против, он, в общем и целом, не станет заставлять тебя выходить из комнаты даже на ужин. Если тебе не хочется никого видеть, он может просто принести еду в комнату. С другой стороны, ему тяжело дается необходимость заставлять тебя заботиться о своем благополучии: он предпочитает не использовать свои силы, чтобы принуждать тебя к базовым жизненным функциям. Но если дело примет совсем скверный оборот, Воскресенье, стиснув зубы, буквально заставит тебя есть, пить или спать. Так что голодовки или подобные протесты — не самая лучшая стратегия в отношениях с ним. Воскресенье не так уж часто покидает поезд ради миссий или чего-то подобного, но когда это случается, ты отправляешься вместе с ним. Протокол тот же, что и во время ваших прогулок: рука в руке, никаких разговоров с посторонними, полное послушание и так далее. Если он чувствует себя достаточно смелым, то может положить ладонь тебе на талию или чуть выше, ведя себя в подчеркнуто старомодной, джентльменской манере. Это пережиток того, как его учили обходиться с дамами в его бытность на прежнем посту — старые привычки и впрямь умирают последними. Впрочем, он мгновенно прекратит, если ты укажешь на это: любой дискомфорт в вопросе физического контакта вызывает у него острое чувство раскаяния. Если ты хочешь, чтобы Воскресенье прекратил тебя касаться, он подчинится — за исключением держания за руки. Наконец, возвращаясь к предыдущему пункту: если это тебя угнетает, он не принуждает тебя обниматься во сне. Конечно, ему бы этого хотелось — мало что в мире приносит ему такое наслаждение, как возможность прижаться к твоей спине, пока вы лежите под одеялом, — но твой покой для него важнее. Даже несмотря на то что матрас, на котором вы спите, довольно узкий, одеяло тонкое, а в комнате довольно прохладно, он готов буквально спать на полу и отдать тебе всю постель, если ты попросишь. Или же, если Воскресенье совсем отчаялся, то может пойти на хитрость: дождаться, пока ты уснешь, чтобы бесшумно придвинуться ближе и осторожно положить руку тебе на бок. Когда ты крепко спишь, то не вздрагиваешь от его прикосновений, и твое лицо не искажается от испуга, когда он обнимает тебя. Ему кажется, что это может даже приносить тебе некое подобие покоя в мире снов: в конце концов, в состоянии отдыха человеческое тело не способно распознавать источник приятных физических ощущений. А еще есть одна относительно обыденная, но оттого не менее приятная часть вашей утренней рутины, которую он редко пропускает. Лишь изредка ты просыпаешься раньше него. Обычно именно Воскресенье будит тебя. Он из тех форменных психопатов, что просыпаются ровно за пять минут до будильника, независимо от времени, так что тебя ждет довольно мягкое пробуждение, прежде чем на его телефоне заиграет песня Зарянки. Сначала он зовет тебя по имени — тихо, приглушенным голосом, желает доброго утра и сообщает время, просто чтобы проверить, не проснулась ли ты уже. Когда единственная реакция, которую он получает, — это едва заметно сморщенный носик, он переходит к следующему шагу и осторожно кладет ладонь тебе на плечо. Обычно этого достаточно, чтобы вырвать тебя из объятий сна. Как правило, тебе требуется всего пара секунд, чтобы вспомнить, где ты находишься, и в итоге испуганно отпрянуть от его руки с сонным, ошеломленным выражением лица. 4. Правила: какие правила он устанавливает? Насколько он строг? Как он держит тебя под контролем? Как бы ни была ему неприятна сама эта мысль, Воскресенье намечает основные правила еще до самого похищения. Чтобы избежать хаоса, который неизбежно возникнет, когда ты начнешь прощупывать границы дозволенного в своей новой жизни, он старается объяснить все как можно менее двусмысленно. Мужчина надеется, что в этой ясности ты сможешь найти хоть какое-то утешение, пусть даже весьма сомнительное. Как и большинство яндере такого типа, он немного колеблется, не желая сковывать тебя излишними ограничениями. Более того, обозначив совершенно необходимые пункты — вроде запрета ломать вещи, причинять кому-либо вред и упоминания, что было бы «крайне желательно» не пытаться выпрыгнуть в открытый космос, — он не может придумать почти ничего действительно важного. Ты можешь отказываться говорить с ним, можешь оскорблять его, можешь кричать — Воскресенье не против. При условии, разумеется, что это не мешает остальным обитателям Экспресса. Собственно, к последнему и сводится суть всех его правил. Ты ни при каких обстоятельствах не должна мешать нормальной жизни экипажа без крайней необходимости. Сам он до сих пор не чувствует себя полноправным членом команды, сколько бы его в этом ни убеждали, и меньше всего мужчине хочется злоупотреблять предоставленной ему привилегией, позволяя тебе обременять других. Он готов вытерпеть что угодно в свой адрес, но пожалуйста... только не беспокой остальных. Только не это. Скорее всего, Воскресенье записывает этот краткий список и отдает его тебе на всякий случай — совсем как сделал бы это в прошлом, только теперь пунктов в нем в разы меньше. Для пущей убедительности он завершает свою речь просьбой: «Просто будь вежливой, как и всегда. Большего от тебя не требуется», после чего молча наблюдает, как ты за несколько секунд пробегаешь глазами лист. Ты смотришь на него пустым, совершенно растерянным взглядом, затем поднимаешь глаза на мужчину и снова опускаешь их на листок. Но в итоге лишь сглатываешь ком в горле, сворачиваешь бумагу в маленький квадратик и бросаешь ее на пол рядом с багажом. Последовавшая за этим тишина становится актом взаимного признания: ни он, ни ты больше не хотите видеть этот список. Впрочем, этим все и ограничивается, ведь любые другие твои возможные выходки так или иначе пресекаются тем фактом, что Воскресенье постоянно находится рядом с тобой. По сути, именно так он и держит тебя «в узде» — тяжелого взгляда, устремленного тебе в затылок, вполне достаточно, чтобы удержать тебя от любых глупостей. 5. Последствия: какие наказания тебя ожидают? Как и за что он наказывает? Воскресенье действительно не может заставить себя наказывать тебя. За этой нерешительностью стоит несколько веских причин. Прежде всего, мужчина не в силах обмануть самого себя: почти никакой поступок не может оправдать лишение тебя большего, чем он уже отнял. Вдобавок ко всему прочему он не стремится к тому, чтобы ты возненавидела его еще сильнее. Кроме того, его воспитание и прошлое сформировали у него весьма специфическое представление о действиях и последствиях. Воскресенье растили в атмосфере запредельной требовательности к себе, и первое, что приходит ему в голову при слове «наказание», — это телесные дисциплинарные меры, резкие слова и лишение элементарных привилегий, таких как еда, тепло и так далее. Разумеется, ни о чем подобном не может быть и речи — в своем нынешнем состоянии, после произошедшего на Пенаконии, мужчина ясно осознает, насколько это было бы несоразмерно. Он в ужасе от одной мысли, что вообще может связывать твое имя с такими вещами. Более того, Воскресенье не склонен к насилию и не питает к тебе ни капли злобы, поэтому идея наказывать тебя за проступки дается ему с трудом. Впрочем, иногда его косвенные действия сами по себе служат наказанием. Например, когда ты переходишь черту, у него есть весьма скверная привычка демонстративно молчать. Очевидно, что он и так не входит в категорию профессиональных болтунов, но если ты совершаешь что-то, выходящее за рамки его краткого списка правил — например, намеренно ломаешь вещь, — он замолкает окончательно. Вместо ответа на любой твой вопрос ты увидишь лишь его поникшие галовианские крылья и печальный, разочарованный взгляд — при этом ни единого произнесенного слова. Даже если ты будешь тянуть его за руку или кричать прямо в ухо, ты не вытянешь из него больше пары фраз. Воскресенье возвращается в нормальное состояние только спустя час или два, после того как приведет мысли в порядок. Это намеренно лишь отчасти: он понимает, какой эффект его молчание оказывает на тебя, но ему действительно просто нужно время, чтобы взять себя в руки. Еще одна не до конца продуманная дисциплинарная мера заключается в том, что, если у него есть время, он может запереть тебя в вашей общей комнате — разумеется, оставаясь там вместе с тобой. Это не слишком отличается от вашего обычного досуга, и порой ты даже не замечаешь, что Воскресенье пытается тебя наказать, так как ведет он себя почти так же, как обычно. Однако со временем этот метод начинает раздражать, ведь он не позволит тебе свободно перемещаться по Экспрессу до тех пор, пока не сочтет, что «наказание» исчерпало себя. Но отсутствие желания быть жестоким не означает, что твои проступки его не задевают. Каким бы бесстрастным человеком он ни казался, некоторые вещи ранят мужчину так сильно, что даже его маска невозмутимости дает трещину. Это всегда нежелательно, но иногда возникают ситуации, когда Воскресенью приходится оставлять тебя одну на какое-то время. В идеале за тобой должен кто-то присматривать, но он не всегда решается потребовать подобной самоотверженности от своих спутников. Поэтому порой ему приходится прятать абсолютно все вещи, которые ты могла бы использовать для побега, прежде чем запереть тебя в комнате на час или два. Воскресенье еще ни разу не забыл закрыть дверь. Он раздражающе исполнителен и дотошен во всем, что касается тебя, но в этом уравнении он не учел один фактор: истинный масштаб того, на что ты готова пойти ради того, чтобы вернуть себе свободу. Его не было всего десять минут, но ты уверена — он и старшие члены экипажа уже добрались до другого конца поезда, где, по словам Воскресенья, у них есть дела. Честно говоря, ты даже понятия не имеешь, что находится в вагонах дальше по составу, но сейчас это интересует тебя меньше всего — ты целиком сосредоточена на том, чтобы довести план до конца. Дверь комнаты старая и изношенная: петли заржавели, а лак на деревянной раме местами облупился. Каждый раз, когда ты отступаешь на несколько шагов и с разбега врезаешься в дверь, с потолка на тебя сыплется пыль. Несмотря на то что плечо ноет от боли, а на коже наверняка уже проступают багровые пятна, ты лишь стискиваешь зубы, сдерживаешь слезы и совершаешь очередную попытку. Ты даже не знаешь, что будешь делать дальше. Экспресс не пристыкован, и ты не сможешь просто так его покинуть. И все же ты полна решимости: твой телефон должен быть где-то поблизости, или, может, тебе удастся разыскать какой-нибудь другой способ связи… Должен же быть способ, чтобы хоть с кем-то связаться! Ты вскрикиваешь, когда в очередной раз врезаешься в дверь. Ты уверена, что этот грохот слышен далеко за пределами комнаты, но никто до сих пор не пришел проверить, что происходит. Насколько тебе известно, только Химеко, Вельт и Воскресенье ушли по делам — насчет Дань Хэна, Март и Первопроходца ты не уверена, но, судя по поднятому тобой шуму, они явно вне пределов слышимости. Сначала ты ненавидела сам факт, что межвагонный переход отделяет тебя от остального экипажа: в обычных обстоятельствах твои крики о помощи не слышит никто, кроме твоего похитителя. Но сейчас именно это становится решающим фактором для твоего плана. Вдыхая запыленный воздух, ты снова отступаешь в глубь комнаты. На мгновение заставляешь себя забыть о боли в плече, вскидываешь подбородок, разворачиваешься к выходу и снова бросаешься к двери. Оглушительный треск разнесся по пустому вагону. На тебя посыпались щепки, путаясь в волосах и цепляясь за одежду, когда замок наконец поддается. По инерции ты вылетаешь в коридор вместе с тем, что осталось от разрушенного дверного проема. От удара голова идет кругом. Колени царапают обломки дерева, пока ты пытаешься нащупать опору и обрести равновесие. Резкий звук рвущейся ткани эхом раздается в пустом пространстве — рукав кофты окончательно испорчен. Ты упираешься руками в усыпанный щепками пол и поднимаешься на ноги. Ты прекрасно понимаешь, что нельзя терять ни секунды, и, не долго думая, переходишь к действиям. Бегло осмотревшись, ты обнаруживаешь в вагоне еще три двери, не считая той, которую только что выломала. Даже не потрудившись отряхнуть одежду от щепок, ты спешишь к первой ручке. Заперто. Бежишь к следующей, но средний засов тоже не поддается, как бы ты его ни дергала. Третья, третья... ты уверена, что удача не может оставить тебя в такой момент, но все напрасно. Заперто, заперто, заперто. На твои глаза наворачиваются слезы, взгляд мечется по вагону в поисках хоть чего-то, что может помочь. Однако остаются только двери в концах вагона: одна ведет в глубь Экспресса, другая — в пассажирский вагон. Поддаваясь нарастающей панике, ты бежишь через весь коридор к выходу в хвостовую часть поезда — туда, куда ушел твой похититель. Но еще до того, как прикоснуться к ручке, ты понимаешь: Воскресенье не был бы так неосторожен. Кажется, ты кожей чувствуешь, как надежда ускользает сквозь пальцы и стекает лужей к твоим ногам. Тем не менее, борясь со страхом перед тем, что ждет тебя после поимки, ты собираешься с духом и несешься в другой конец вагона. Тревога подтачивает твою решимость с каждым шагом — ты отлично знаешь, что за этой дверью всего лишь жилой отсек. Но, несмотря ни на что, ты хватаешься за защелку, раздвигаешь двойные створки так тихо, как только можешь, и вступаешь в следующий вагон. Одного взгляда по сторонам достаточно, чтобы ты всерьез задумалась, не повернуть ли назад, обратно в свою тюрьму, поджав хвост. Даже издалека ты видишь, что дверь в Архив открыта настежь. Значит, внутри кто-то есть. И хотя адреналин притупляет рациональное мышление, ты не настолько глупа, чтобы надеяться проскользнуть мимо Дань Хэна незамеченной. Тебе хочется свернуться калачиком на полу, проклиная всех существующих Эонов самыми отборными ругательствами за такую жестокость. Хочется просто отключиться, позволить экипажу найти тебя в луже собственных слез и сделать с тобой все, что им вздумается. Наконец отчаяние достигает предела. И все же, когда ты смотришь на пустой коридор сквозь пелену слез, последний прилив решимости подталкивает тебя вперед. Больше не заботясь о шуме, ты делаешь шаг, второй, третий, переходишь на бег и несешься прямиком к открытой двери архива. Дань Хэн сидит перед одним из небольших экранов, но он уже повернулся на шум. Похоже, парень услышал, как ты приближаешься, и ожидал, что в дверях появится кто-то другой — возможно, Март. Но когда его глаза встречаются с твоими — расширенными до предела от ужаса, — его обычно бесстрастное лицо меняется. Парень вскакивает в ту самую секунду, когда ты пересекаешь порог, пробегаешь по комнате и влетаешь на ведущие к нему ступеньки. Он, как всегда, реагирует мгновенно, протягивая руки, чтобы подхватить тебя, словно боясь, что ты упадешь. Но ты не даешь ему времени и вцепляешься мертвой хваткой в его куртку. Ты сама не понимаешь, что говоришь — слова просто льются потоком. Даже всегда собранному Дань Хэну требуется несколько секунд, чтобы осознать происходящее. Он едва ли может разобрать половину той истеричной мешанины, что срывается с твоих губ, но побелевшие костяшки твоих пальцев, сжимающих его одежду, делают смысл твоего «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста» предельно ясным. Он кажется растерянным. Дань Хэн обычно не склонен к бурным реакциям, но сейчас он выглядит совершенно оцепеневшим. Ты тянешь его за воротник, кричишь во весь голос, умоляешь его о помощи — это в сотни раз больше эмоций, чем он когда-либо от тебя видел. На его лбу проступает испарина. Шум со стороны выхода заставляет его на мгновение отвести взгляд от тебя. Ты замечаешь это, но, несмотря на ледяную, пробирающую до костей дрожь, которая чуть не сбивает тебя с ног, не оборачиваешься. И даже слыша отчетливый звук приближающихся шагов, не понижаешь голос. — Помоги мне, ты должен мне помочь! — повторяешь ты Дань Хэну снова и снова, не обращая внимания на то, как зрение затуманивается от новой волны слез. Ты отгораживаешься от всего мира позади себя — от звуков, видов, ощущений — и концентрируешь все свое существо на человеке, что застыл перед тобой. Ты пытаешься воззвать к той мягкой стороне, которая, ты уверена, у него есть, пытаешься как-то достучаться до него, воззвать к самой его душе, чтобы... Кто-то сзади кладет руку тебе на плечо. Хватка не такая уж сильная, но она кажется такой же ледяной и непоколебимой, как металлические кандалы. Дань Хэн смотрит мимо тебя — на того, кто стоит у тебя за спиной. Чистое, безграничное отчаяние захлестывает тебя, когда в поле зрения появляется рука Воскресенья. Он тянется дальше и мягко обхватывает твое запястье. Вскоре присоединяется и вторая рука, осторожно пытаясь разжать твою хватку на Дань Хэне. Ты чувствуешь надвигающуюся беду, обреченно принимая это бездушное прикосновение, которое, кажется, станет последним, что тебе доведется познать когда-либо снова. Но даже тогда ты цепляешься за остатки своего упрямства, вскидываешь голову и встречаешься взглядом с Дань Хэном. Сделав глубокий вдох, наполняя легкие воздухом до предела, ты вкладываешь в этот взгляд всю свою боль и отчаяние. На мгновение время замедляется: тебе кажется, что ты достучалась до самой его сути. Его выражение лица трудно понять, но в этот раз ты точно знаешь: за этой каменной маской скрывается не просто безразличие. Ты видишь это в его глазах, чувствуешь исходящее от него колебание. Ты же видишь это… видишь. Дань Хэн тянется к твоей руке, сжимающей его куртку. Сердце уходит в пятки — то ли в надежде, то ли в ужасе, — ты не успеваешь понять за этот краткий миг. Но когда он осторожно переплетает свои пальцы с твоими и отцепляет твою руку от своей одежды, ты теряешь все. Ты издаешь крик такой силы, что его наверняка слышат в соседних вагонах. Вырвавшись из их рук, ты вонзаешь ногти в руку Дань Хэна, впиваясь в его кожу и цепляясь за него как за последнюю надежду. Голос хрипнет, когда ты в перерывах между рваными вдохами снова и снова выкрикиваешь: — Ты не можешь так со мной поступить, ты не можешь! — и, задыхаясь от напряжения, впиваешься в него еще сильнее, плачешь, плачешь и плачешь. И все же, несмотря на безграничное сочувствие, которое, ты готова поклясться, читается в его глазах, он лишь перехватывает твою ладонь и высвобождается из твоей хватки. Воскресенье обхватывает тебя за талию и начинает тащить назад к двери. Ты упираешься пятками в пол, продолжая повторять: «Пожалуйста, ты не можешь так со мной поступить, не делай этого, прошу, не надо...», но все бесполезно. Ты задыхаешься от накрывающей тебя панической атаки и царапаешь затянутую в перчатку руку своего похитителя так, словно от этого зависит твоя жизнь. Кажется, в легкие совсем перестает поступать воздух. Затем твой голос обрывается прямо посреди очередного надсадного вопля. В одно мгновение у краев поля зрения возникает успокаивающая, пестрящая цветастыми красками аура. Ты внезапно забываешь все то, что чувствовала доли секунды назад, и единственным свидетельством твоей стремительно набирающей обороты панической атаки остается жжение в глазах. Мышцы полностью расслабляются, и твое тело безвольно падает в руки Воскресенью. Это странное ощущение: находиться полностью в его власти и при этом не чувствовать абсолютно ничего. Это нельзя назвать чем-то однозначно плохим или хорошим — это просто есть. Ты просто есть. Словно наблюдая за происходящим со стороны, как на киноэкране, ты видишь, как твои ступни покачиваются из стороны в сторону, пока тебя тащат по коридору, обратно через двойные двери, к тому месту, где обломки выломанной тобой двери все еще валяются на полу. Тебя клонит в сон. Даже когда ты видишь, как тебя затаскивают в комнату и осторожно укладывают на матрас, ты не можешь заставить себя хоть как-нибудь реагировать. Лишь тогда туман в голове рассеивается. Пульсация в висках возвращается, всепоглощающее отчаяние вновь берет над тобой верх — боль в плече, прерывистое дыхание, сердцебиение, молотящее в ушах, паника. Твой мечущийся взгляд едва успевает зацепиться за силуэт, возвышающийся у твоих ног, грудь судорожно вздымается, пытаясь втянуть воздух. Но едва ты успеваешь вернуть контроль над легкими, как они снова прекращают тебе подчиняться. Ты физически не можешь вдохнуть. На секунду ты почти теряешь сознание от ужаса, думая, что Воскресенье пытается задушить тебя, используя твой собственный разум, но мгновение спустя твоя диафрагма снова расширяется. Дыхание снова становится глубоким и размеренным. Это первый раз, когда Воскресенью приходится использовать свои силы подобным образом. Глядя на тебя сейчас, он не может подобрать слов, чтобы описать происходящее: видеть, как человек задыхается от паники, пока он подавляет этот рефлекс своими силами, — признаться, мужчина не думал, что ему когда-либо придется стать свидетелем подобного. Он смотрит, как слезы текут по твоим щекам, слушает твои приглушенные всхлипы и мольбы о помощи; его взгляд скользит к твоим рукам, которые дергаются в тщетной попытке освободиться от сил Гармонии. Но все, что ты можешь сделать, — это лежать на постели и страдать под тяжестью душевной боли. Воскресенье одним лишь легким усилием мог бы причинить тебе худшую боль, которую ты когда-либо испытывала. Он мог бы заставить тебя пройти через такой ад, о существовании которого ты даже не подозревала; он мог бы заставить тебя пережить столько страданий, что ты никогда не стала бы прежней. Это было бы проще, чем щелкнуть пальцами. Его взгляд затуманивается. И все же, хотя он понимает, что его прежнее «я», вероятно, так бы и поступило, он также осознает, что никогда, никогда не смог бы заставить тебя пройти через это. Воскресенье считывает твое состояние прямо из твоего сознания — самой сокровенной части твоего существа — и чувствует, как сильно ты напугана. Его ранит то, что ты испытываешь это, искренне ранит. Наблюдая за тем, как твоя душа рассыпается на куски, он чувствует, что его собственная делает то же самое. Прежде всего, этот опыт оставляет глубокий психологический шрам — другого слова и не подобрать. Чувство предательства, как с твоей стороны, так и со стороны Воскресенья, — это не то, что, по его мнению, ты сможешь просто пережить. Он, как и всегда, справляется со своими эмоциями там, где ты их не увидишь — мужчина не хотел бы обременять тебя ими, даже переступив через свои прежние чересчур строгие привычки. Но твой взгляд, полный отчаяния и неутешимого горя, неизбежно затягивает и его в ту же яму на долгие недели. Возможно, в одиночестве, за закрытыми дверями он из-за этого плачет. Это вовсе не полноценный нервный срыв — Воскресенье всегда умел обходиться без них, — и все же он не может сдержать слез, когда никого нет рядом. Он пытается использовать привычные методы, чтобы утешить себя: ищет название своей эмоции, прокручивает в голове, что пошло не так, и решает, что сделает, чтобы это не повторилось. Но на этот раз мужчина просто не может найти подходящего слова для этой невыносимой душевной боли. Он замирает в тишине, воскрешая в памяти твое искаженное паникой лицо, багровые пятна на отбитом плече и то, как ты цеплялась за Дань Хэна, словно это было последним, что ты сделаешь в жизни. В оглушительной тишине темной кладовой, где он спрятался, Воскресенье стягивает перчатки, всхлипывает и вытирает слезы тыльной стороной ладони. И, пожалуй, самое худшее наказание, которое ты можешь от него получить, — это бремя необходимости справляться и со своими эмоциями, и — невольно — с его эмоциями тоже. Воскресенье не хочет, чтобы его видели таким, но, хотя он мягок и спокоен, из-за отсутствия той уверенности, которой мог бы обладать кто-то вроде Цзин Юаня, его тревога за будущее невольно передается и тебе. Он становится отрешенным и еще более задумчивым, чем прежде, а необходимость постоянно находиться в атмосфере, пропитанной этой мрачностью и унынием, может быть ничуть не лучше любого физического наказания. 6. Эмоции I: как он выражает любовь? Как пытается добиться любви от тебя? Прежде всего, Воскресенье выражает свою любовь и восхищение безмолвно. Хотя он из тех, кто порой не прочь прибегнуть к словесным способам выражения привязанности, он верит, что поступки говорят громче, и потому предпочитает оставлять свои истинные чувства между строк. Воскресенье вообще предпочитает тишину. Не обязательно абсолютное отсутствие звуков — галовианец, например, очень любит слушать музыку, — но лучше всего он чувствует себя в атмосфере, где нет лишних раздражителей. Поэтому большую часть времени он просто предпочитает находиться рядом с тобой: это безмолвная близость, когда вы сидите почти вплотную, но все же не соприкасаетесь, чтобы сохранить в тебе чувство безопасности и спокойствия. Конечно, если бы ты проявила хоть малейшее желание, чтобы он обнял тебя за талию или сделал нечто подобное, он бы примчался к тебе, словно потерявшаяся птичка, но благодаря своему исключительному умению чувствовать обстановку, он чаще всего оставляет тебя в покое. Однако, когда дело доходит до того, чтобы обеспечить тебе приятные сенсорные ощущения, у него в запасе масса тонких приемов. В начале твоего заточения Воскресенье избегает прикосновений, понимая, что это, вероятно, последнее, чего бы тебе сейчас хотелось, но спустя время он становится чуть смелее. Все начинается с мимолетных касаний то тут, то там. Мужчина не хочет напугать тебя или заставить чувствовать, что он грубо нарушает твои границы, поэтому тщательно оценивает свои действия, изучая твои реакции на них и стараясь запомнить, что именно вызывает у тебя резкое отторжение. Воскресенье проводит рукой по твоему плечу, проходя мимо; слегка касается поясницы, придерживая перед тобой дверь; поправляет выбившуюся из прически прядь. Как уже говорилось, он очень осторожен: если ты вздрогнешь или проявишь неприязнь, он тут же остановится и даже извинится. Но попытки не прекратятся, просто станут еще деликатнее. Продолжая ту же тему: Воскресенье относится к тому типу яндере, которые обожают расчесывать и укладывать твои волосы. Это умиротворяющий процесс, достаточно интимный и при этом не воспринимающийся как грубое посягательство. Зарянка носила длинные волосы столько, сколько он себя помнит, так что у него было предостаточно возможностей отточить мастерство в этой области. Он умеет плести косы: классические, «рыбий хвост», жгуты — что угодно — и сделает это безупречно. Кроме того, Воскресенье принадлежит той редкой породе людей, которые никогда не тянут и не дергают за пряди — он распутывает их так нежно, словно проводит пальцами по воде. Точно так же у него есть привычка поправлять твой внешний вид, стоит ему заметить какой-то изъян. Это вовсе не оскорбление — он просто подмечает мелкие детали, которые можно исправить за секунду, и незаметно делает это. Ты можешь внезапно почувствовать прикосновение к своей шее, когда Воскресенье поправляет тебе воротник или заправляет выбившуюся бирку под воротник кофты, или может заметить торчащую ниточку на рукаве и тут же ее убрать. Хотя тебе такие вещи не кажутся чем-то особенным, для него подобная забота о тебе очень важна, и если ты от нее откажешься, он заметно падает духом. Более интимные проявления физической привязанности Воскресенье приберегает для моментов за закрытыми дверями, а точнее — для тех случаев, когда ты не сопротивляешься. Как уже упоминалось ранее, он позволяет себе обнимать тебя только во сне, и только тогда, когда ты уже уснула. Сам он засыпает с трудом и обычно ворочается гораздо дольше тебя, так что у него полно времени, чтобы дождаться момента, когда можно будет к тебе прикоснуться. Поза всегда одна и та же: его грудь едва прижата к твоей спине, одна рука накрывает твое тело, а другая неловко подложена под его собственную голову. Теоретически ему было бы удобнее спать одному, заняв весь матрас, но желание держать тебя рядом пересиливает соображения удобства. Ты редко ловишь его на этом, так как у него, кажется, есть шестое чувство на твое пробуждение — он отстраняется раньше, чем ты откроешь глаза. Но порой ты все же выныриваешь из сна и обнаруживаешь, что Воскресенье не совладал с искушением. Впрочем, иногда ты с досадой ловишь себя на мысли, что в его объятиях есть и свои плюсы. В вашей комнате время от времени становится прохладно, и хотя он не то чтобы ходячий обогреватель, его близости достаточно, чтобы тебе стало тепло и уютно. И, как бы ни было стыдно в этом признаваться, иногда просто приятно... когда тебя держат в объятиях. В состоянии полудремы у тебя порой нет сил бороться за свои принципы, и ты просто позволяешь этому происходить. К тому же Воскресенье — идеальный партнер для объятий: нежный, внимательный и очень приятно пахнет. К слову, у тебя неизбежно возникнет та же проблема со сном, что возникла бы с Дань Хэном — с Воскресеньем трудно выспаться. И дело даже не в режиме, а в том, что спит он очень чутко. Мужчина так и не нашел способ, чтобы справиться с этим — это просто данность, с которой он живет всю жизнь. Воскресенье часто просыпается ночью, ворочается, поправляет одеяло, и как бы он ни старался вести себя тихо, ты, постоянно находясь в напряжении, все равно просыпаешься. Это раздражает до безумия — настолько, что тебе часто хочется его стукнуть, когда он тебя беспокоит, — но вы оба ничего не можете с этим поделать. Качество твоего сна резко падает, и в итоге ты часто клюешь носом в течение дня. Он ни капли не против твоей дневной дремоты — было бы верхом лицемерия запрещать тебе выспаться, ведь он сам мешает тебе ночью. Поэтому, пожалуйста, используй его в качестве подушки. Бывают моменты, когда ему нужно заниматься делами Экспресса вместе с остальными, и хотя он не хочет мешать твоему отдыху, Воскресенье предпочитает не оставлять тебя одну запертой в комнате. И вот, пока ты зеваешь, глядя в пустоту и дрожа от накатывающей усталости, он вытаскивает тебя из постели в общий вагон — и, предсказуемо, тебя тут же тянет к диванам. Усталость — странная вещь, размышляет он, ведь достаточно всего пары бессонных ночей, чтобы ты стала удивительно покладистой и смирилась с мыслью о том, чтобы продолжить сон, прижавшись к нему. Хотя Воскресенье всегда немного смущается и извиняется за это, остальной экипаж быстро привыкает к тому, что ты спишь, положив голову ему на колени, а твои плечи мерно поднимаются и опускаются в такт дыханию. Он объясняет это остальным, говоря, что «у тебя возникли небольшие трудности со сном», а сам в это время нежно гладит тебя по волосам и следит, чтобы у тебя не затекла шея. О последнем тебе точно не стоит беспокоиться: в роли «профессиональной подушки» Воскресенье мог бы получить ученую степень. Спи сколько угодно — он само терпение, и твои потребности в какой-то мере определяют его планы на день, так что мужчина может просидеть так несколько часов — ему будет только в радость. Что касается его инстинктивного желания поправить твою одежду, пока ты спишь у него на коленях, Воскресенье начинает заниматься своего рода «уходом» за тобой. Поскольку в данный момент ты, похоже, не против физического контакта, он позволяет себе возиться с твоими волосами: перебирает пряди, ищет посеченные кончики и избавляется от них или мягко массирует кожу головы, аккуратно соскребая крошечные чешуйки сухой кожи. Это почти машинальное движение, продиктованное скукой: ты рядом, его руки свободны, и хотя обычно Воскресенье умеет сидеть смирно, ты вызываешь в нем нервозность, которую трудно игнорировать. Но, как и прежде, если ты выкажешь недовольство, он сразу же прекратит. Помимо физического аспекта, нельзя сказать, что он не хочет или не может говорить о чувствах — просто это случается редко. Главная преграда для него в плане словесных нежностей — понимание того, что у него очень специфическая, выверенная манера речи, из-за которой он может казаться несколько неискренним. Воскресенье боится, что ты примешь его слова за фальшь. Его учили быть крайне осторожным в общении, и ему обычно требуется время, чтобы подобрать верные слова, что создает впечатление некоторой отстраненности. В каком-то смысле искренние признания для него — тема весьма деликатная. Когда Воскресенье хвалит тебя, то сосредотачивается преимущественно на простых и осязаемых вещах: твоей внешности или хобби. Если ты занята творчеством или рукоделием, он может внимательно оценить результат и мягко, но искренне произнести: «Это выглядит чудесно». Если же речь о твоей красоте, он касается твоей руки или волос и просто говорит: «Ты прекрасна». Воскресенье не видит нужды излишне приукрашивать истину, которую видит так ясно. И хотя обычно он кажется немного отчужденным, у него бывают и моменты веселья. Он часто сдерживается, опасаясь, что ты сочтешь его улыбку насмешкой, но время от времени ты ловишь его на том, что мужчина любуется тобой, когда ты делаешь что-то особенно милое. У него есть эта очень характерная, мягкая манера улыбаться, в которой проскальзывает даже капелька дерзости — именно такая улыбка заставляет тебя смущаться, хмуриться и бросать ему робкое «что?». Он, конечно же, делает это не нарочно, просто в нем от природы заложена эта крохотная озорная жилка. «Лукавый» — именно так его можно описать в такие моменты. Это вовсе не наглая дерзость — Воскресенье вежлив до мозга костей, — но иногда, когда момент кажется подходящим, он может позволить себе легкое подтрунивание. Обычно это касается сущих пустяков, но от этого становится только более неловко, когда мужчина мягко вздыхает, заправляет тебе прядь за ухо и говорит: «Какая же ты несобранная». Он говорит это безо всякого злого умысла, но, о, Эоны, невозможно не растеряться, когда кончики его пальцев в перчатках касаются твоего виска. Он мягко улыбается тебе, и в его глазах читается лишь бесконечная нежность. Точно так же он может стать смелее, если поддразнивать начинаешь ты. Воскресенье остроумен, и если ты пытаешься вывести его из себя просто забавы ради, он может ответить встречной колкостью. На оскорбления в адрес его манер или слов он может ответить: «О, но посмотри на себя, пожалуйста», — вскинув брови и едва заметно, озорно улыбнувшись. Естественно, когда ты заливаешься краской и начинаешь лепетать что-то в оправдание, он тут же издает тихий смешок и добавляет: «Прошу прощения», — легонько похлопывая тебя по макушке. Очевидно, что Воскресенье никогда не будет подшучивать над тобой, если увидит, что ты не в духе для подобных шуток. Как уже говорилось, он хорошо чувствует атмосферу, так что внимательно следит за тем, чтобы ты никогда не чувствовала себя действительно обиженной его словами. Напоследок: как и в случае с его «прошлой версией», у тебя есть огромное преимущество, если ты хоть как-то связана с музыкой. Пение, игра на инструментах, виды спорта или искусства, где все строится на мелодии, или даже что-то вроде сведения и микширования — он не делает различий. Сам он играет на пианино, и если ты проявишь к этому хоть малейший интерес, он поддержит тебя без тени сомнения. Воскресенье считает, что музыка способна достичь тех глубин души, которые неподвластны словам, преодолевая пространство и время. Очень трогательным, но в то же время душераздирающим жестом с его стороны станет исполнение мелодии с твоей родной планеты. Он приложит все усилия, чтобы найти ноты и сыграть ее для тебя. И только от твоего настроения зависит, подарит ли это тебе надежду или заставит разрыдаться. Более того, если ты когда-нибудь захочешь брать у него уроки, он будет на седьмом небе от счастья. Воскресенье не привык кого-то учить, но, ох, одна мысль о том, что ты сидишь рядом с ним на скамье, бедро к бедру, пока он направляет твои пальцы по клавишам... заставляет его сердце трепетать. 7. Эмоции II: как он справляется с твоими эмоциями? Как реагирует на срывы? Как пытается утешить? Воскресенью не привыкать к человеческим эмоциям во всем их многообразии. Выслушивать чужие горести было его работой, так что ему довелось повидать все: от сокрушительной ярости до душераздирающей скорби. Поэтому любые чувства, которые ты на него обрушишь, давно ему знакомы. Как уже упоминалось, Воскресенье привык подавлять собственные чувства до последнего. Он научился этому в раннем детстве, потому что того требовал долг, и эта привычка укоренилась намертво. Однако это не значит, что ему трудно понять твою боль — будь то гнев или печаль, — он готов ко всему. С гневом, по его мнению, справляться проще, чем с другими эмоциями — это чувство куда прямолинейнее. У ярости есть очевидная причина, пик и неизбежное затишье. К тому же ты редко опускаешься до брани, выкрикивания проклятий или попыток навредить себе, ему или окружению, ведь он недвусмысленно дал понять, какова цена подобного бунта. Но время от времени давление становится невыносимым, и самообладание тебе изменяет. Его реакция раздражает своим спокойствием. Что бы ты ни выкрикивала ему в лицо, Воскресенье выдерживает все это, сохраняя бесстрастное выражение лица, и не пытается заговорить, пока ты окончательно не выдохнешься. Впрочем, это не может длиться долго: позволять тебе нарушать покой остального экипажа недопустимо. Если он чувствует, что обстановка накаляется до предела, то усмиряет твою истерику галовианскими способностями. Он даже не делает никаких предупреждений перед тем, как тебя захлестывает транс. Так же быстро, как вспыхнул гнев, твое состояние сменяется унылой, безмятежной пустотой, в навязанном покое которой ты вынуждена оставаться наедине со своими мыслями. Осторожно удерживая твой разум под своим контролем, Воскресенье заставляет тебя полежать так какое-то время, пока сам находится рядом, чтобы убедиться, что с тобой все будет в порядке, когда он выпустит тебя из этого дурмана. Смириться с твоей печалью ему гораздо сложнее — ведь скорбь куда коварнее ярости. Не то чтобы он не ожидал увидеть тебя в таком состоянии, ведь последствия изоляции предсказуемы, однако в такие моменты он теряется. Способов утешить человека множество, и порой Воскресенье просто не знает, что именно тебе необходимо в данный момент. Он прикладывает все усилия, чтобы не дать унынию полностью поглотить тебя. Воскресенье, пожалуй, один из лучших слушателей во всем космосе и, если ты хоть в какой-то мере готова к разговору, он с радостью тебя выслушает. О чем бы ты ни хотела поговорить, мужчина готов принять все, даже если это обернется яростными нападками на него самого. Так ему даже проще: становясь твоей отдушиной, он может чутко улавливать малейшие перемены в твоем настроении и мгновенно подстраиваться под них. Возможность дать тебе выговориться — это его главный инструмент, и он искренне надеется, что ты станешь прибегать к нему как можно чаще. Но, конечно, иногда ты все равно срываешься на плач от безысходности. В конце концов, это лишь естественная реакция на запредельное напряжение и стресс, приносящая минутное облегчение. Как и в случае с другими внешними проявлениями чувств, сам он обычно не плачет, но вид твоих слез неизменно задевает его. Ты стараешься избегать слез в его присутствии. Воскресенье догадывается о причинах подобного поведения: потребность сохранить крупицу уязвимости только для себя, стыд от того, что ты сломлена до такой степени, что не можешь сдержать рыданий или страх перед его реакцией. Но в конечном счете все сводится к одному — ты не хочешь, чтобы он наблюдал за твоими страданиями. Ты пытаешься делать это незаметно, подгадывая моменты, когда точно не попадешься ему на глаза, но время от времени мужчина все равно застает это зрелище. Может быть, он провел в душе меньше времени, чем планировал, а ты надеялась, что тебе хватит тех двадцати минут, чтобы выплеснуть тревогу. Он заходит в комнату как раз в тот момент, когда ты сидишь, закрыв лицо руками, а по щекам текут горькие слезы. Его взгляд скользит к твоим заплаканным глазам. Ты замираешь, испуганная, словно загнанный зверек. Плечи вздрагивают, глаза расширяются, рот приоткрывается в немом испуге. Единственная его реакция на это — при все еще влажных волосах и со сменной одеждой в руках — флегматичный взгляд и едва заметно приподнятые брови. Чаще всего, когда тебя ловят, ты даже не пытаешься скрыть улики. Ты понимаешь, что такие детали от Воскресенья не утаишь, но все же отворачиваешься, вытираешь слезы рукавом и выскакиваешь за дверь, словно героиня подростковой драмы. Однако это лишь временное решение: он позволит тебе отойти всего на несколько шагов, прежде чем последует за тобой. Мужчина не станет пытаться мешать тебе скрыться из виду — он позволит тебе эту малость, — но, как ты уже привыкла, все равно будет оставаться поблизости. Так что в моменты слабости у тебя почти всегда будет зритель, хочешь ты того или нет. Воскресенье знает, что ты чувствительна. Он не хотел бы ничего в тебе менять — в глубине души он и сам несколько сентиментален, — но он искренне желает, чтобы ты полагалась на него, когда тебе плохо. Он сделал все возможное, чтобы дать тебе понять, что он всегда будет рядом и поможет тебе, если ты в этом нуждаешься. Однако ты позволяешь ему по-настоящему утешить тебя лишь в те моменты, когда находишься на грани полноценного нервного срыва. Обычно Воскресенье находит тебя сжавшейся в комок в каком-нибудь темном углу и еще до того, как увидит, понимает: зрелище будет тяжелым. Звуки, которые ты издаешь, не оставляют пространства для воображения — это отчетливые, душераздирающие рыдания и вопли. В такие моменты тебе, кажется, все равно, кто тебя увидит или услышит — все просто стало слишком невыносимым, и твоя психика не нашла иного способа справиться с накопившимся напряжением. Мужчина подходит к тебе очень осторожно, стараясь идти достаточно тихо, чтобы не усугубить твое беспокойство, но при этом не настолько бесшумно, чтобы застать тебя врасплох. Воскресенье внимательно следит за твоей реакцией на его приближение. Он осмеливается приблизиться к тебе вплотную только тогда, когда ты не предпринимаешь ни малейшей попытки его оттолкнуть. Его попытки всегда начинаются немного неловко. Воскресенье осознает, что у него довольно бесстрастное лицо, поэтому не пытается изображать красноречивые жесты сочувствия. Вместо этого он медленно опускается рядом с тобой на пол, бедро к бедру. Следя, чтобы пальцы не запутались в твоих волосах, он обнимает тебя за дрожащие плечи и мягко укладывает твою голову себе на плечо. На этом этапе ты уже не сопротивляешься, просто продолжая безудержно рыдать. На этот раз он не уговаривает тебя говорить о своих переживаниях — Воскресенье достаточно внимателен и деликатен, чтобы не затрагивать эту тему прямо сейчас, — но все же тихо, почти беззвучно бормочет: «Что случилось?». Хотя это звучит как вопрос, слова эти скорее являются признанием того факта, что он видит твою боль. Поэтому мужчина не ждет ответа. Ему важнее помочь тебе снова почувствовать связь с реальностью. Его близость выверена до миллиметра: достаточно ощутимая, чтобы дать опору, но при этом оставляющая тебе возможность отстраниться, если захочешь. Более того, в его прикосновениях есть нечто такое, что трудно описать словами. Ему самому это чувство никогда не было до конца понятно, ведь он не считает себя самым спокойным человеком, и тем не менее именно это умиротворение передается тебе в каждом его жесте. Словно в его кончиках пальцев скрыто успокоительное: как только его рука в перчатке начинает поглаживать твое дрожащее предплечье, тебе уже становится чуть легче. Воскресенью удается лишь мельком разглядеть выражение твоего лица за руками, которыми ты изо всех сил пытаешься закрыться от его взгляда. Но даже того немногого, что ему удается разглядеть в твоих опухших от слез глазах, достаточно, чтобы понять, как тебе тяжело. Твое дыхание — тяжелое, прерывистое — с каждым прикосновением становится чуть ровнее. Спустя время, когда самое страшное явно осталось позади, он набирается смелости и просовывает свободную руку под твои согнутые колени. С небольшим усилием он пересаживает тебя к себе на бедра, усаживая боком, чтобы ты могла полноценно на него опереться. Одной рукой он обнимает тебя, а второй мерно, круговыми движениями, поглаживает затылок. Поначалу ощущение его ладони на одном из твоих самых уязвимых мест кажется почти невыносимым, но через несколько секунд ты снова погружаешься в тот комфорт, которым он тебя окутывает. Воскресенье заметил, что лучше всего помогают медленные, очень размеренные движения. Не торопясь, мужчина мягко растирает твою шею, чувствуя очертания позвонков под кожей. Если позволяет поза, его галовианские крылья могут опуститься тебе на голову, словно защищая, пока он продолжает успокаивать тебя в меру своих сил. Затем, если спустя время он все еще чувствует, что ты вздрагиваешь и шмыгаешь носом, Воскресенье может прибегнуть к последнему средству. Это нечто, что он смутно помнит из детства — так делала его мать, когда ему было грустно. И хотя сама мысль об этом кажется ему немного неловкой, в конце концов он пересиливает нерешительность. Ты едва веришь своим ушам, когда впервые слышишь тихое гудение, исходящее от него. Он и близко не так талантлив в пении, как его сестра, но его голос звучит безупречно чисто. Это может быть классическое произведение, вовсе не предназначенное для пения, или знакомая тебе песня — возможно, даже одна из песен Зарянки, — но в любом случае это лишь глубже погружает тебя в состояние покоя. Грудь мужчины вибрирует в такт тихой мелодии — этот мотив проникает в само твое существо. Ноты, полные тепла, окутывают тебя нежными объятиями, и в конце концов ты, словно под действием его чар, прижимаешься к нему всем телом. Вы остаетесь в таком положении до тех пор, пока напряжение в твоих мышцах полностью не исчезнет. Он держит тебя все это время, даже если это значит, что ему придется часами сидеть на холодном полу. Хотя его сердце болит при виде тебя в таком плачевном состоянии, Воскресенье находит некоторое успокоение в том, что способен облегчить твою боль. Это странное чувство, но он не может сдержать тепла, разливающегося в груди, когда смотрит вниз на подсыхающие дорожки слез на твоих щеках. Наконец, есть еще одна, возможно, трогательная деталь: каждый раз после того, как тебе было особенно плохо, Воскресенье на следующий день дарит тебе маленький подарок. Сначала ты подозреваешь, что это своего рода подкуп, но время идет, а он так и не просит ничего взамен, и ты понимаешь, что его намерения действительно искренние. Подарок не представляет собой ничего выдающегося: обычно это какая-нибудь сладость, которую ты любишь, или мелочь для твоих хобби. Тем не менее, ты воспринимаешь это как своего рода жест доброй воли. О, и если ты когда-нибудь впадешь в настолько тяжелое состояние, что ему придется гадать, выдержит ли твоя психика эти мучения дальше, Воскресенье может снова прибегнуть к ментальному внушению. Это трудное решение, так как он понимает, что ты выражаешь глубокую боль и за твоим поведением стоит причина, но в то же время он просто не может на это смотреть. Видеть твои слезы, слышать твой отчаянный плач, практически физически ощущать исходящие от тебя мучения — это переходит черту того, что он способен вынести. Поэтому мужчина вынужден использовать тот единственный метод, который редко его подводил. Воскресенье понимает, что это легкий путь, что пустое, безжизненное выражение, застывшее на твоем лице вызвано искусственно, и все же, когда все остальные варианты исчерпаны, это — последний оставшийся у него инструмент. 8. Чем можно воспользоваться: каковы лучшие шансы выбраться? Что можно обратить в свою пользу? Как облегчить себе жизнь? Как и следовало ожидать, попытка побега от Воскресенья таит в себе примерно те же опасности и преимущества, что и в случае с Дань Хэном. Положение дел очень похожее, но есть несколько ключевых отличий. Разумеется, основные проблемы остаются неизменными: ты находишься в космосе, чаще всего посреди ничего, и за стенами поезда — лишь пустота. Таким образом, у тебя есть лишь несколько возможностей для побега, но и они осложняются тем, что галовианец едва ли не каждую секунду сверлит взглядом твой затылок. К тому же остальной экипаж тоже присматривает за тобой, что делает попытку побега еще труднее. Тем не менее, Март и здесь остается твоим самым очевидным шансом. Хотя Воскресенье следит за вашим общением еще строже, чем Дань Хэн, если тебе удастся остаться с ней наедине, у тебя появится шанс выудить у нее какую-нибудь информацию. Нужно быть предельно осторожной, так как Воскресенье всегда начеку, когда ты находишься с кем-то кроме него, но задать пару вопросов, пока он не слышит, вполне реально при должной сноровке. При этом на Химеко и Вельта рассчитывать не стоит, пусть последний и может стать для тебя опорой. Химеко безоговорочно на стороне твоего похитителя по причинам, которые тебе трудно понять. А вот Вельт, как ни странно, иногда проводит с тобой время. Твой похититель доверяет ему — ведь именно Вельт приложил руку к тому, чтобы все это началось, — и при необходимости он играет роль твоего психотерапевта. Всем, что тебе слишком больно, страшно или неприятно обсуждать с Воскресеньем, ты можешь поделиться с ним. И хотя мужчина никогда не поможет тебе сбежать и пресечет любые попытки, если станет их свидетелем, он — тот, кто может облегчить ментальное бремя твоего пребывания здесь. Дань Хэн старается не вмешиваться, желая соблюдать дистанцию в том, что он считает личными делами Воскресенья. Однако еще в первый день на Экспрессе, задолго до всей этой катастрофы, у тебя возникло впечатление, что он испытывает к тебе как минимум… симпатию. Хоть и ненавязчиво, но иногда он будто пытается дать тебе передышку от присутствия Воскресенья, вызывая его по делам Экспресса, о которых тебе якобы «слышать не положено». На него не следует полагаться в плане побега, но, как и на Вельта, на него можно опереться в трудную минуту. Впрочем, его намерения трудно разгадать — иногда тебе кажется, что он намеренно завлекает тебя в свои сети. Если оставить в стороне проблему присутствия остального экипажа, твой лучший шанс — это сам похититель. Совершенно очевидно, что физическая угроза от него невелика: грубо говоря, он — типичный худой белый парень. А значит, технически у тебя есть шанс одолеть его грубой силой. Единственная загвоздка в том, что на его стороне нимб, и ему достаточно мгновения, чтобы поставить тебя на место, если ты вздумаешь бунтовать. Но если ты действительно решишь вложить в это все силы, это выполнимо. Стоит, однако, помнить, что он почти единственный из экипажа — не считая Март — с кем такой фокус может сработать, так что радость победы, скорее всего, будет недолгой. Но у Воскресенья есть уязвимость — он далеко не бесчувственный человек. Он искренен, достаточно рассудителен и способен испытывать чувство вины — это именно то, чем разумнее всего воспользоваться, если ты планируешь побег. Как ты уже знаешь, он скрупулезен до крайности — ни одна дверь не останется незапертой и ни одна деталь не будет упущена, когда дело касается твоего заточения. Но если ты заставишь его почувствовать себя достаточно виноватым, он будто начинает терять бдительность. Внезапно он «забывает» закрыть засов в комнату, уходя в ванную, или, кажется, его не смущает наличие у тебя нескольких острых предметов. Ты не знаешь, делает ли он это намеренно или просто становится удивительно небрежным в вопросах, к которым прежде относился с болезненной щепетильностью, но, в любом случае, похоже, что его собственное подсознание активно восстает против него самого, желая вернуть тебе свободу. Что касается того, как облегчить себе жизнь, тут ты мало что можешь сделать, так как все удобства в роли его возлюбленной и так преподносятся тебе на блюдечке. Честно говоря, Воскресенье совершенно не жестокий яндере: ты можешь просто быть собой, заниматься своими повседневными делами в той мере, в какой это возможно, и время от времени позволять ему прикасаться к себе — и тогда все будет настолько хорошо, насколько это вообще достижимо в подобной ситуации. 9. Дополнительно: что отличает его от других яндере? Какие у него уникальные черты? Как и его прошлая версия, Воскресенье очень ценит чистоту, порядок и гармонию во всем. Он вырос в атмосфере строгих правил и просто не знает, как может быть иначе. И хотя комната, в которой ты находишься, довольно пыльная и завалена стопками коробок с неизвестно чем, он все равно ухитряется наводить тот минимальный порядок, который возможен в этом тесном пространстве. Например, он заправляет постель каждый раз, когда ты встаешь, даже если знает, что через несколько минут ты снова на нее ляжешь. Или, если ты оставляешь вещи на полу, можешь быть уверена: если они пролежат так дольше пары минут, он вернет их на место или сложит в твою сумку, заодно почистив ее. Это просто привычка: Воскресенье стремится упорядочить то немногое, на что может повлиять. Это не обязательно навязчивый ритуал, хотя со стороны порой так и кажется, и это никак тебе не мешает, но, признаться, иногда ты чувствуешь себя немного униженной из-за того, что ему приходится убирать за тобой. Собственная безупречность важна для него во всем, и это требование неизбежно распространяется и на тебя. Воскресенье одержим желанием создать у остального экипажа иллюзию, будто твоя жизнь на Экспрессе вполне благополучна. Если тебе предстоит выйти к людям, он лично позаботится о том, чтобы ты не выглядела живым трупом или жалкой тенью прежней себя. Он сам расчесывает твои волосы, бережно стирает платком следы слез и внимательно проверяет, не выдают ли тебя жесты и одежда, — и лишь убедившись в отсутствии явных следов стресса, выпускает в общие вагоны. Более того, его смущает твое общение со спутниками без его непосредственного присмотра, пусть тебе и разрешено разговаривать с другими, пока он находится неподалеку. Но перспектива оставить тебя наедине с некоторыми из его товарищей вызывает у него смешанные чувства, хотя он и понимает, что взаперти и без чужого общества, ограниченная общением только с ним, ты быстро сойдешь с ума. К тому же ничего особо страшного не случится, если ты побудешь в компании Март. Как бы маниакально он ни пытался контролировать каждый твой шаг, перекрыть абсолютно все пути к отступлению невозможно, и эту реальность ему трудно принять. В конце концов, немного поразмыслив, он решает пойти на уступку: если ты когда-нибудь захочешь, он позволит тебе провести немного времени с остальными без его молчаливой фигуры за спиной. Если ты изъявишь сильное желание, то он готов даже оставить тебя наедине с Дань Хэном, хотя и не сможет скрыть свою неприязнь к этой затее. Воскресенье ни за что не назвал бы это банальной ревностью — в его понимании это слово слишком примитивно для тех сложных чувств, что он испытывает, — но это именно она. Мужчина привык подавлять свои негативные чувства и считает слабостью потакание собственным эгоистичным порывам. Поэтому, если непродолжительная беседа с Дань Хэном поднимет тебе настроение, он не откажет. Но приготовься к тому, что после этого он еще долго будет обижен и подчеркнуто отстранен. А вот с кем он тебя точно не оставит — так это с Первопроходцем. И это не обсуждается. Дело не в безопасности или предвзятости — просто этот человек кажется ему невыносимо, беспардонно любопытным. Личные дела «Воскресеньки» интересуют Первопроходца по какой-то неведомой причине гораздо больше, чем этого хотелось бы самому Воскресенью, и этот интерес, естественно, распространяется и на тебя. Они уже несколько раз вваливались в вашу комнату без стука, самым бесцеремонным образом нарушая ваш покой. Заставить смутиться такого человека, как Воскресенье — задача не из легких, но — о, Эоны милостивые! — это стихийное бедствие в человеческом обличье справляется с этим на ура. Кажется, будто они совершенно намеренно выжидают самые неподходящие моменты: ты можешь мирно дремать, а в следующую секунду подскочить от резкого звука и внезапного прилива адреналина, растерянно наблюдая, как распахивается дверь и Первопроходец театрально ахает при виде того, как Воскресенье тайком тебя обнимает. «Ха-ха, а Воскресеньке она очень нравится!» — кажется, именно в этом для них и заключается удовольствие от собственных проделок. Кроме того, вас с Воскресеньем редко видят порознь. Быстрее, чем тебе хотелось бы, вы становитесь чем-то вроде «одного целого»: где ты, там и он, и наоборот. К своему дискомфорту ты понимаешь, что, должно быть, уже начала терять свою индивидуальность в глазах окружающих, потому что они почти никогда не видят вас порознь. Однажды, когда нужно обсудить срочное дело, ты ловишь себя на мысли, что вас больше не зовут по отдельности. Вместо этого, постучав в дверь, Химеко зовет вас обоих сразу, используя дурацкое прозвище-гибрид, составленное из слогов ваших имен. Женщина заканчивает фразу коротким смешком — будто она только что не произнесла самую психологически разрушительную фразу, которую ты когда-либо слышала. И, конечно, пройдет совсем немного времени, прежде чем Март и Первопроходец с восторгом подхватят эту манеру. Ты это ненавидишь, и Воскресенье знает об этом. Но в то же время, пытаясь взглянуть на ситуацию глазами остального экипажа, ты не можешь их винить — по крайней мере тех, кто не приложил руку к твоему краху. Это довольно точно отражает то, кем он для тебя стал. Когда что-то идет не так — по-настоящему, остро не так — ты не идешь к Вельту, не идешь к Химеко, к Дань Хэну, Март или, упаси Эоны, к Первопроходцу. Ты идешь к Воскресенью. И каждый раз, какой бы тяжелой ни была проблема, он делает все возможное, чтобы помочь тебе. Ты осознаешь, что он стал для тебя… надежной опорой, и как ни крути, этот факт нельзя просто проигнорировать. Сама того не замечая, ты стала на него полагаться. И пусть Воскресенье не показывает этого внешне, осознание того, что ты начала на него полагаться, — одна из главных причин, по которым он каждое утро находит в себе силы вставать с постели. И все же время от времени ты просыпаешься посреди ночи с удушающим осознанием абсолютного одиночества. Не буквально, конечно — ведь на Экспрессе полно людей, и ты можешь общаться с ними ежедневно. Но за этим фасадом дружелюбия скрывается горькая правда: ни один из них тебя не поддержит. Что бы ни случилось, никто не встанет на твою сторону. Хотя твой разум кричит об обратном, в моменты слабости ты невольно начинаешь сомневаться в своих убеждениях, в собственных чувствах. Словно само понятие морали вывернулось наизнанку, и ты — лишнее звено в этой грандиозной схеме. Тебе не к кому обратиться, нет ни единой души, которой ты могла бы открыться и которая бы тебя поняла, а не просто мягко посочувствовала. Эта изоляция давит на совершенно ином, кошмарном уровне. Впрочем, все могло быть хуже. Иногда Воскресенье задается вопросом, как все сложилось бы, если бы тебя встретил и полюбил не нынешний «он». Порой, когда ему не спится ночью и он лежит на узком матрасе рядом с тобой, еще не решаясь коснуться тебя на случай, если ты проснешься, он тешится пугающей, но захватывающей мыслью: «А что если?». Что, если бы он все еще был тем суровым и непреклонным главой клана Дуба, который впадал в ярость, если что-то шло не по плану? Он почти может представить себя в прежнем белом костюме, и рядом с ним — тебя. С застывшим от смертельного ужаса лицом. Эта мысль вызывает у него сильнейшее чувство тревоги. Хотя он знает, что этого никогда не случится и что он никогда не сделает с тобой ничего из того, на что было способно его прошлое «я», ему все же время от времени снятся об этом кошмары. Он неисправимый любитель накручивать себя, но, к счастью, когда сценарии в его голове становятся слишком безумными, ему достаточно почувствовать очертания твоего плеча, головы или изгиб спины под своей ладонью — и все снова становится на свои места. Наконец, есть деталь, которая одновременно приносит неимоверное облегчение и в той же степени ужасает: хотя он вполне мог бы, он не читает твои мысли, если в этом нет крайней необходимости. Воскресенье солгал бы, сказав, что у него не возникает искушения — не обязательно в духе «я знаю, что ты что-то скрываешь» — хотя иногда и в этом тоже, — а в банальном любопытстве. Ему искренне любопытно, чему ты тихонько улыбаешься и о чем думаешь, подолгу всматриваясь в окно Экспресса остекленевшим взглядом. Если бы он захотел, ответ на все вопросы был бы делом одного применения его силы, но с самого начала он пообещал себе оставить тебе хотя бы эту крупицу неприкосновенности. В конце концов, нет ничего более кощунственного, чем бесцеремонное вторжение в чужой разум. И до тех пор, пока у него не появится исключительно веской, жизненно важной причины, он оставит твои тайны в покое. 10. Общая сексуальность: как проявляется его сексуальность? Что для него значит секс? Насколько он похотлив? Как бы ему ни было трудно это признать, у него есть свои потребности. В силу его натуры и воспитания, Воскресенье не приемлет открытых проявлений сексуальности, и даже самый поверхностный, сугубо научный разговор на эту тему заставляет его чувствовать себя крайне неловко. Таков уж он — Воскресенье считает, что личные дела должны оставаться личными, и плотские отношения, безусловно, относятся к категории строжайших тайн. И все же порой его охватывает невыносимое возбуждение. С ним это случается нечасто, и до твоего появления на Экспрессе он, вероятно, мог бы пересчитать по пальцам случаи, когда испытывал серьезные эрекции. Но теперь достаточно даже самого незначительного визуального стимула, чтобы его брюки стали тесными. Впрочем, ты бы никогда об этом не догадалась. Воскресенье до нелепости искусен в сокрытии подобных вещей: его взгляд никогда не задерживается на тебе слишком долго, он держит руки при себе и при первой же необходимости удаляется под самым невинным предлогом. Ты никогда не узнаешь, какие порочные картины рисует его воображение, ведь сам он глубоко стыдится своей слабости. Разумеется, как и в прежние времена, вид твоей обнаженной лодыжки порой все еще оказывается для него непосильным, греховным испытанием. Тем не менее, он остается предельно почтительным. Его прикосновения всегда целомудренны, и хотя он иногда украдкой разглядывает твою фигуру, он бдительно следит за тем, чтобы эти взгляды не вызвали у тебя тревоги и не были замечены кем-то еще. В каком-то смысле он считает, что влечение к тебе делает его уязвимым, и он обязан полностью подавить эти порывы. Но, увы, задача оказывается невыполнимой. Воскресенье относится к собственным мыслям почти как к преступлению — чем отчаяннее он становится, тем меньше позволяет себе прикасаться к тебе, но эта суровая аскеза лишь сильнее затягивает его в тупик. В какой-то момент он просто вынужден признать, что у его душевной стойкости есть предел. И хотя это его ужасно раздражает, ему не требуется много времени, чтобы прийти к мысли, что, возможно, есть… альтернативные способы решения этой проблемы. Его ночи полны пугающих, откровенных сновидений. Он мастерски контролирует свои помыслы в мире бодрствования, но когда бразды правления берет подсознание, начинается совсем другая история. Сколько бы раз он ни обещал себе, что этой ночью в его снах не будет ничего откровенного, ему достаточно лишь уловить твой запах в полусне, как он тут же проваливается в привычный сценарий. Больше всего эта мучительная утренняя эрекция раздражает его самого, а не тебя, поскольку он обычно успевает избавиться от нее задолго до того, как ты начнешь просыпаться. Но чем чаще это происходит, тем сильнее становится его осознание того, что так продолжаться не может. 11. Временное ограничение: сколько времени ему нужно, чтобы получить тебя? Каким будет первый раз? Важно ли для него твое согласие? Для того чтобы Воскресенье дошел до точки, в которой он наконец решится взять тебя, ему приходится преодолеть колоссальный внутренний барьер и выстроить в голове сложнейшую систему самооправданий. В первые недели твоего заточения он убежден, что сможет прожить, не прикасаясь к тебе в сексуальном плане — и это его вполне устраивает. Воскресенью многого не нужно, и в каком-то смысле он чувствует, что многого он и не заслуживает. Благодаря его сдержанности ты пользуешься телесной автономией довольно долго по сравнению с пленницами некоторых других… неназванных кандидатов. И, честно говоря, если бы у него не случился определенный разговор с Дань Хэном, он, вероятно, никогда бы не дошел до мысли о близости с тобой. Но, увы, на Экспрессе мало какие секреты остаются достоянием лишь одного человека. Эти двое даже не так часто общаются — к несчастью, теперь еще реже, когда появилась ты, — но однажды, когда Воскресенье в кои-то веки оставил тебя одну, они случайно пересекаются в коридоре. Сначала они обмениваются дежурными, формальными фразами: стандартное «как дела?», обсуждают следующую остановку Экспресса, меню на ужин и прочие бытовые мелочи. Но затем разговор начинает сворачивать в гораздо более деликатное русло. Ты — последняя тема, о которой Воскресенье хотел бы распространяться. Нельзя сказать, что у него нет бесконечного списка вещей, о которых он мог бы говорить часами, дай ему волю, но он чувствует, что подобные излияния стали бы грубым нарушением твоей приватности. Однако что-то в этой беседе заставляет его ослабить бдительность настолько, чтобы поделиться некоторыми подробностями. У тебя менструация. Это очевидно любому, у кого есть глаза — с тобой явно что-то происходит. Это заметно без лишних слов: ты постоянно ходишь туда-сюда в ванную — и Воскресенье, естественно, следует за тобой по пятам, — спишь гораздо больше обычного и часами сидишь, свернувшись калачиком, со следами усталости и страданий на лице. К тому же Дань Хэну даже не нужно искать внешние признаки — благодаря своей природе он буквально чувствует гормональные изменения по запаху. Его это ничуть не смущает, ведь Дань Хэн уже давно живет бок о бок с женщинами, но по той или иной причине он решает поднять этот вопрос в разговоре с Воскресеньем. Их беседа, разумеется, остается сугубо поверхностной. Скорее, Дань Хэн просто дает пару житейских советов: «Если ей нужно, в общем вагоне есть обезболивающее», «У Март можно одолжить грелку», «Вероятно, сейчас лучше дать ей поспать подольше» — в общем, довольно невинные рекомендации, учитывая все обстоятельства. Так продолжается до тех пор, пока он не решает выдать последний совет. — И если бы ты... или если бы она... ну, ты понимаешь. Это может быть очень полезно. И для поднятия настроения, и от спазмов, — Дань Хэн делает легкий, неопределенный жест кистью, позволяя додумать невысказанную часть фразы. Он вовсе не преподносит эту идею как нечто двусмысленное, просто констатирует то, что знает, или, возможно, намекает, что Воскресенью стоит давать тебе больше времени наедине с собой для разрядки. В ответ он получает лишь вдумчивый кивок и несколько вежливых слов благодарности, но Дань Хэн даже не подозревает, что эта идея уже пустила корни в сознании галовианца. «Это могло бы пойти на пользу» — именно эта мысль дает ход грядущим событиям. Будь Воскресенье честен с собой, он бы признал, что еще до этого разговора подсознательно искал любое оправдание, чтобы заполучить тебя полностью — он просто был слишком чопорен, чтобы признаться в этом самому себе. Галовианец одновременно безмерно самоотвержен и ужасающе эгоцентричен — то самое противоречивое сочетание, которого он когда-то смертельно боялся. Но в конце концов его душевные метания приводят к своеобразному «принятию». Это омут, в который он ныряет мгновенно… и ныряет с головой. Внезапно все его мысли начинают вращаться вокруг идеи, что обладание твоим телом может обернуться благом в будущем. Что, возможно, все станет лучше. Где-то на задворках своего искаженного разума он осознает, что снова опасно приближается к тем экстремистским взглядам, которых придерживался раньше, но в итоге решает: иногда, в духе Освоения, выбор нужно просто делать, не оглядываясь назад. Однако Воскресенье решается на это не во время менструации — совсем нет, проходит еще достаточно много времени. И дело даже не в ней — хотя он, честно говоря, хотел бы избежать чего-то... столь неэстетичного, — сколько в том, что ему требуется много времени, чтобы примириться с тем, что он намерен сделать. Проходят недели; Воскресенье несколько раз почти решается, но в последний момент отступает. Однако в конце концов он берет себя в руки и переступает черту. Он искусен, просто пугающе талантлив в сокрытии своих намерений, поэтому ты действительно понятия не имеешь, что тебя ждет, пока не раздается сухой щелчок дверного замка. Даже тогда, хотя он почти никогда не запирает дверь на ночь, твоя первая мысль — рациональное объяснение. Может, ты плохо себя вела? Или он просто тревожится? Может быть, он... может, он... Но его выдает язык тела. Не то чтобы он нервничал или дергался — пугает как раз обратное. Воскресенье до жути, неестественно спокоен. В твоей голове начинают звенеть тревожные колокола, хотя ты и понятия не имеешь, на что именно они реагируют. Безмолвно сидя на матрасе в нескольких метрах от него, ты смотришь на то, как он стоит у входа. Ты инстинктивно замираешь и напряженно в него вглядываешься. Сердце начинает биться чаще, а в глубине живота поселяется липкое, ледяное чувство ужаса, когда ваши взгляды пересекаются. Какое-то мгновение он не может найти слов. Он планировал все заранее, до мелочей продумывал то, что должен сказать, но теперь, когда момент настал, голос подводит его. Долгий, мучительный зрительный контакт лишь сильнее накаляет атмосферу. Ему не нужно использовать свои силы, чтобы почувствовать исходящее от тебя волнение. Галовианец не показывает этого внешне, но встревожен не меньше твоего. Он не может поверить, что действительно делает это. Однако, как он и поступал всю свою жизнь, Воскресенье безжалостно подавляет в себе краткую вспышку слабости, делает глубокий вдох носом и произносит роковые слова: — Я... размышлял, — начинает он, голос его тих, но по-прежнему спокоен. — Полагаю, пришло время мне... нам, возможно, стоит стать бли... За долю секунды твои глаза расширяются, ты вскидываешь перед собой руки, и его фраза обрывается на полуслове звуком резкого вдоха, за которым, скорее всего, последовал бы истошный крик. Однако ты не успеваешь издать ни звука, как тебя накрывает сила Гармонии. Словно пламя залили водой — в одно мгновение паника исчезает с твоего лица. На нем остается лишь странное, отрешенное, едва заметное беспокойство. Но ты все видишь, слышишь и чувствуешь. Сквозь цветную дымку по краям зрения ты видишь, как Воскресенье сокращает дистанцию между вами, затем опускается перед тобой на корточки и кладет руку тебе на предплечье. Слегка приоткрыв рот, он мгновение изучает твое лицо. Тебе кажется, что сердце пропускает несколько ударов. — Все будет хорошо, — говорит он, обнимая тебя за плечи. Воскресенье осторожно укладывает тебя на матрас. Его слова звучат совершенно чуждо: ему не свойственно давать обещания, которые, как вы оба знаете, заведомо невыполнимы. Тем не менее, даже когда твои пустые глаза наполняются слезами, он не может заставить себя остановиться. Издав беззвучный вздох, он отстраняется, чтобы снять верхнюю одежду и обувь. Мужчина аккуратно складывает вещи, прежде чем опустить их на пол рядом с постелью, после чего стягивает перчатки. Воскресенье делает это почти механически, будто в воздухе не витает невыносимого напряжения. Он не поднимает глаз и даже не пытается встретиться с тобой взглядом. По правде говоря, ему стыдно: осуществлять такой контроль над тобой — самый трусливый и бессердечный поступок, на который он только способен. Но бороться с тобой физически, усмирять силой — это то, на что он ни за что не пойдет в такой момент. Более того, какой бы ужасной ни была эта ситуация для тебя, он сводит использование своих сил к минимуму, сковывая лишь движения тела и лишая голоса. Он оставляет тебе возможность двигать глазами и, после короткого раздумья, слегка ослабляет воздействие своих сил, позволяя тебе едва заметно шевелиться. Твое лицо тут же искажается в выражении отчаяния, хотя оно все еще слегка подавлено его силами. Ты снова пытаешься заговорить, возможно, закричать, но из тебя вырывается лишь беззвучный, дрожащий вздох. Слезы так обильно стекают по вискам, что кажутся почти несоизмеримыми с внешней слабостью твоего тела в этот момент — словно капли воды разбрызгали по твоему лицу, чтобы имитировать плач. Но Воскресенье знает: именно эти слезы — единственное искреннее свидетельство твоего нынешнего состояния. Он не уверен, стоит ли ему пытаться успокаивать тебя словами или лучше промолчать. Даже сейчас ему приходится концентрироваться на том, чтобы держать себя в руках. Подавление грызущего, тошнотворного чувства вины отнимает значительную часть его внимания, а оставшиеся силы уходят на то, чтобы расстегнуть упрямые пуговицы рубашки. В тишине, которая кажется вечностью, мужчина снимает вещи одну за другой, пока не остается только в брюках, и лишь тогда он снова переводит взгляд на тебя. Воскресенье медленно устраивается над тобой, разводя коленями твои бедра. Безмолвно наблюдает за тем, как вздрагивают твои плечи от подавленных рыданий, как руки безуспешно пытаются сжаться в кулаки, как ты зажмуриваешься, отчаянно отворачивая голову, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Глядя на тебя сверху вниз, мужчина в очередной раз задается вопросом: не стоит ли ему отступить и оставить этот шаг до другого дня, когда у него будет возможность лучше совладать со своими чувствами? Но в то же время он понимает, что ни ты, ни он сам никогда не будете по-настоящему готовы к этому прыжку в неизвестность. Поэтому он прикусывает изнутри нижнюю губу и продолжает. Бережно, настолько нежно и аккуратно, насколько это вообще возможно, Воскресенье кладет ладонь тебе на талию и просовывает пальцы под подол рубашки, но тут же осознает, что его руки ледяные, и мгновенно отстраняется. Острый укол смущения заставляет его бесстрастие пошатнуться; он принимается усердно растирать ладони друг о друга, согревая их, прежде чем продолжить. Мужчина медленно задирает ткань до самых плеч и перехватывает твои руки, сгибая их в локтях. Затем, стараясь ничего не порвать, аккуратно стягивает ее с тебя. Его взгляду предстает твой бюстгальтер. Просунув руку под твою спину, Воскресенье скользит по ней пальцами в поисках застежки. Его почти что окутывает чувство жгучего стыда, когда ему не удается расстегнуть крючки одной рукой, но, задействовав вторую, мужчина успешно избавляет тебя от белья. Когда твоя грудь обнажается перед его глазами, разум Воскресенья на мгновение полностью отключается. В кои-то веки он смотрит на тебя по-настоящему, наслаждаясь открывшимся перед ним зрелищем — жадно, не считая мгновений, — и на несколько секунд полностью теряет дар речи. Словно замерло само время. Его взгляд скользит по округлым формам, по чистой, нетронутой коже, по покрывающим ее мурашкам — и все это с такой степенью болезненной концентрации, о которой и сам не подозревал. Однако очередной судорожный, рваный вздох вырывает его из оцепенения. Взглянув на твое лицо, он снова вспоминает о тяжести ситуации и тут же продолжает начатое. С такой трепетностью, какую только может в себе отыскать, мужчина накрывает твои груди ладонями и начинает мягко ласкать их круговыми движениями. Он почти не замечает болезненной пульсации в брюках, полностью растворяясь в ощущении прикосновений к твоей коже. Ты выглядишь такой несчастной. Воскресенье не настолько глубоко погрузился в собственные фантазии, чтобы забыть об этом — да и никогда бы не смог. И все же, словно надеясь хоть как-то исправить положение и утешить тебя, он наклоняется к твоему лицу и прижимается губами к мокрому виску. Так же нежно, как и напеваемая им мелодия, удерживающая твое тело в покорности, он оставляет поцелуи на твоей щеке, челюсти, медленно спускается к шее, скользит вдоль ключиц к плечу. Затем слегка приподнимает твой подбородок, чтобы прильнуть ртом к нежной коже над гортанью. Это похоже на поклонение; почти с такой же фанатичной преданностью верующие посвящают себя своим Эонам. Вкус твоих слез остается на его языке, подавленный звук душащих тебя рыданий режет ему слух, но Воскресенье не может думать ни о чем, кроме того чистого, первобытного наслаждения, которое приносит ему эта близость с тобой. Вскоре ты становишься полностью обнаженной. Ты можешь лишь беспомощно наблюдать, как вслед за плавным, уверенным движением его пальцев белье соскальзывает с твоих ног. Ты едва способна различить смутные очертания сквозь пелену слез, но тот безошибочно уловимый, полный болезненной любви блеск в глазах Воскресенья невозможно не заметить. Он замирает, молча созерцая открывшуюся перед ним картину. Все это время в его голове на повторе крутится одна и та же мантра: «Это для тебя полезно, это для тебя полезно, это для тебя полезно». Каждый раз, когда его мысли пытаются свернуть к твоим отчаянным, немым всхлипам и беззвучным мольбам, слетающим с искусанных губ, он судорожно цепляется за эту мысль. Это полезно для тебя, это полезно для тебя, это полезно для тебя... Воскресенье заранее наметил план действий и теперь методично ему следует. «Ее тело должно быть готово принять меня, — повторяет он про себя собственные инструкции, — она должна быть влажной, и, по возможности, полностью расслабленной». Он снова растирает руки, чтобы согреть их, и шепчет: — Я буду осторожен, — после чего ты чувствуешь его прикосновение между ног. Ты бы закричала, если бы могла. Странное чувство: ощущать, как голосовые связки сокращаются, пытаясь сформировать звук, но быть совершенно неспособной выпустить его наружу. Ты чувствуешь себя абсолютно, полностью оскверненной. Униженной. Его прикосновения, хоть они и нежнее, чем когда-либо, кажется, прожигают твою кожу и разъедают душу. Слезы не останавливаются. Его средний палец осторожно скользит между твоими складками, едва задевая клитор и останавливаясь у входа. Его брови едва заметно приподнимаются, а галовианские крылья слегка подрагивают. «Ни капли влаги», — отмечает он про себя, отнимая пальцы, чтобы подтвердить догадку. Разочарование болезненно колет грудь, когда он понимает, что не подготовил ничего, что помогло бы облегчить проникновение. Но после секундного колебания, Воскресенье решает, что зашел слишком далеко, чтобы останавливаться. Посмотрев на свои пальцы, он медленно подносит их к губам и берет в рот. Ты зажмуриваешься. Чтобы не видеть, как Воскресенье смачивает пальцы собственной слюной, ты отчаянно пытаешься зацепиться мыслями за что угодно, кроме этого. Ты концентрируешься на жесткости матраса под собой, на едва уловимом запахе сырости в комнате, на глухом, далеком гуле двигателей Экспресса, но ничто из этого не способно заглушить ощущение его влажных пальцев, снова коснувшихся внутренней стороны бедер. — Было бы лучше, если бы ты не сжималась, — слышишь ты его голос, когда два его пальца проникают внутрь тебя, осторожно раздвигая мягкие стенки. Тебе хочется за что-нибудь ухватиться, вонзить во что-то зубы — сделать что угодно, лишь бы отвлечься от ощущения вторжения в твое тело, но тебе не остается ничего другого, кроме как терпеть. Немой плач застревает в горле. Его свободная рука поглаживает твое бедро, пока Воскресенье медленно двигает внутри тебя пальцами, следя за тем, чтобы не причинить явной боли. Он сохраняет пугающее спокойствие, не ускоряясь даже тогда, когда на мгновение частично вытаскивает из тебя пальцы, чтобы описать несколько выверенных кругов по твоему клитору, вызывая непроизвольные, предательские судороги внизу живота. На миг Воскресенье почти поддается искушению заглянуть в твои мысли. Ему любопытно до безумия, что именно ты сейчас чувствуешь. Это не больно — в этом он уверен, — но он жаждет узнать, как именно твои самые чувствительные точки реагируют на его ласки, как внутреннее напряжение постепенно уступает место расслаблению, как каждое ощущение подталкивает тебя дальше по тому пути, на который он тебя обрек. На его щеках горит лихорадочный румянец, пока он любуется твоим лицом. Несмотря на то, что каждая клеточка твоего существа погрузилась в неизбежную пучину страданий, внизу живота начинают расходиться волны непрошеного, тягучего наслаждения. Это чувство нарастает быстро и бесконтрольно. Насколько в этом заслуга Воскресенья, ты не знаешь, — но это одновременно и единственное, на чем у тебя получается сосредоточиться, и что-то настолько недосягаемое, что ты даже не уверена, реально ли это. Подушечки его пальцев давят на чувствительную переднюю стенку внутри тебя, а большой палец кружит по клитору. Когда он снова наклоняется, ты чувствуешь его прерывистое дыхание у своего лица, и все это выливается в неизбежную сладкую пульсацию в животе. Ты кончаешь довольно быстро — настолько быстро, что даже сам Воскресенье кажется немного ошеломленным, почувствовав сокращение твоих мышц вокруг своих пальцев. Транс, в который ты была погружена, сменяется нежной истомой. По твоим бедрам пробегает едва заметная дрожь. Он наблюдает за тем, как ты приходишь в себя, замедляя движения в том же темпе, в каком, по его мнению, утихает твой оргазм. Его член пульсирует. Это ощущение не похоже ни на что, что он когда-либо испытывал. Все его сны, все его фантазии — ничто не сравнится с тем, что он чувствует прямо сейчас. В начале ночи Воскресенье полагал, что этой малости будет достаточно на первое время, но теперь, когда его глаза прикованы к твоему дрожащему, обнаженному телу, его решимость окончательно рушится. Словно в тумане, его руки опускаются к брюкам, и он избавляется от последней преграды. Без единого слова он отбрасывает одежду в сторону, делает глубокий вдох и устраивается между твоими бедрами, нависая над твоим беззащитным телом. Воскресенье упирается локтями по обе стороны от твоей головы, стараясь не запутаться в твоих рассыпавшихся по матрасу волосах. Нежно, так пугающе аккуратно, что твое сердце могло бы разбиться прямо там, он берет твое лицо в ладони и наклоняется, чтобы запечатлеть невесомый поцелуй на твоих приоткрытых губах. В ответ ты издаешь беззвучный вздох и, хоть и не можешь пошевелиться, все же делаешь слабую попытку отвергнуть этот жест. Он на мгновение закрывает глаза. — Это не будет больно, — клянется он шепотом. «Поверь мне», — хочется добавить следом, но, глядя на то, как углубляются ямки под твоими ключицами, когда ты снова напрягаешься и отчаянно пытаешься закричать, понимает, что сейчас любые слова бессмысленны. Воскресенье тянется вниз. Лаская одной рукой твою щеку, он направляет свой член к твоему входу. Мужчина чувствует, как ты сжимаешься вокруг головки, видит, как крепко ты зажмуриваешься, как все твое тело борется, натягиваясь, как струна, но в итоге он входит внутрь без малейшего усилия. Это действительно не больно — ты просто чувствуешь проникновение. Чувствуешь чужеродное давление, его тепло внутри себя, но то, как безжалостно у тебя отнимают остатки достоинства, оказывается мучительнее любой физической боли. Он вновь обхватывает твое лицо ладонями. Его мягкие крылышки ложатся по обе стороны от твоей головы, окутывая тебя нежным объятием. — Пожалуйста, не плачь, — шепчет он, но в словах этих нет мольбы. Воскресенье просит… вернее, советует тебе не проливать больше слез, словно это не предмет для переживаний, а нечто совершенно несущественное. Ты приоткрываешь глаза и видишь его лицо в считанных сантиметрах от своего. Его зрачки расширены, рот слегка приоткрыт, густой румянец горит на щеках, что выглядит на нем почти неестественно. — Пожалуйста, не плачь, — повторяет он. С ним нет боли, нет грубости, нет резких движений или физического напряжения, которого стоило бы бояться. Но когда Воскресенье берет тебя в глубоком, размеренном темпе, последствия оказываются столь же разрушительными. 12. Предпочтения: каким будет секс с ним? Что ему нравится? Какие у него есть фетиши? Воскресенье не из тех, кто любит экспериментировать. Хотя поначалу он чувствует себя немного неуверенно, в его сознании живет четкий образ того, как именно он должен получать удовольствие от близости — и этот идеал служит ему главным ориентиром в интимной жизни. Прежде всего, он ищет эмоциональную связь, а не просто физическое удовлетворение. После событий в Пенаконии он неохотно, но смиренно отпустил свою навязчивую потребность в тотальном контроле и больше не желает встраивать между вами иерархию власти и подчинения… насколько это вообще возможно. С другой стороны, он бы солгал, если бы сказал, что сама мысль о власти его совершенно не интригует, но в нынешних обстоятельствах причинение тебе боли абсолютно исключено. Поэтому твоя близость с ним будет относительно спокойной и размеренной, но при этом обнажит всю твою беззащитность. Очень нежно, очень сдержанно, очень внимательно. Он — человек, живущий мечтами и жаждой близости. Именно это для него по-настоящему ценно. Это тот вид близости, который описывают в сентиментальных любовных романах; он понимает, что именно художественная составляющая делает эти сюжеты такими привлекательными, но в итоге его влечет именно к этому. Близость, ощущение «единения» — все это кажется ему священным таинством, и именно этого он ищет. Он не бывает груб. Кажется, он на физическом уровне не способен применить к тебе силу. Именно поэтому мужчина предпочитает использовать силы Гармонии, а не удерживать тебя собственными руками. Не то чтобы он не справился бы сам — несмотря на изящное телосложение, он — мужчина, что уже дает ему физическое преимущество — но Воскресенье просто не хочет вносить в происходящее еще большее напряжение. Разумеется, в идеальном мире ему вообще не пришлось бы тебя ограничивать, но чаще всего — точнее, всегда — ты отчаянно против его действий. Поэтому первое время он ограничивается мягкими предупреждениями: если ты не прекратишь сопротивляться, ему придется принять меры. Но когда твои пальцы взлетают к его голове в попытке вцепиться в одно из крыльев, Воскресенье решает, что впредь будет достаточно и одного предупреждения. Что касается самого процесса, все, что он делает, наполнено неспешностью. Он медленно раздевает вас обоих, прикладывает усилия, чтобы создать настроение правильными касаниями, словами и действиями, лаская твою кожу размеренными движениями и целуя самые чувствительные точки на твоем теле. Его любимыми местами для поцелуев становятся те, где он может словно бы «спрятаться»: под челюстью, на внутренней стороне бедер и прямо за ушком. Последнее он любит особенно сильно; именно туда он тянется, когда находит стабильный ритм. Сколько бы раз вы через это ни проходили, то, как ты буквально слышишь движения его губ по своей коже, неизменно заставляет дрожь пробегать по всей шее и спине. Каждый раз ты знаешь, что это произойдет, но к этой зашкаливающей чувствительности и беззащитности невозможно привыкнуть. Воскресенье очень любит целовать тебя — в самом традиционном смысле. Да, это немного затруднительно, учитывая, что ты обычно едва можешь шевелить губами, но это своего рода «необходимое зло»: мужчина предпочел бы, чтобы ему не откусили язык в разгар процесса. Воскресенье не из тех, для кого поцелуй — лишь красивый синоним обмена литрами слюны или попытка узнать, каково на вкус твое горло. Его поцелуи — это скорее легкие, мимолетные касания с паузами между ними, так как обычно он одновременно сосредоточен и на других частях твоего тела. Также он склонен к жестам, от которых сердце уходит в пятки, а тело оказывается на грани разрядки от одного лишь прикосновения. Самая пугающая часть этого испытания — не сами действия, а те эмоциональные реакции, которые они в тебе вызывают. Нередко Воскресенье начинает вечер с того, что лишает твое обнаженное тело возможности двигаться, после чего нежно поднимает твою ногу и медленно, сантиметр за сантиметром, скользит губами выше. Ты чувствуешь каждое прикосновение его губ к твоей подрагивающей коже, влажный след, который они оставляют, его мягкое дыхание. От этого по телу разливается тепло, к глазам подступают слезы, а мышцы непроизвольно напрягаются. Но все, что ты можешь, — это лежать неподвижно и позволять ему дойти до самого бедра, прежде чем Воскресенье возьмет твою вторую ногу и повторит процесс. Вряд ли он сам осознает, насколько пугающе искусен в манипулировании твоими нервными окончаниями. И, конечно, все это время он старается тебя успокоить. После того как вы несколько раз прошли через этот ритуал, вид твоих слез больше не вызывает у него прежней паники, и он может сосредоточиться на том, чтобы успокоить тебя всеми возможными способами. Мужчина не слишком многословен в процессе, и те немногие слова, что он произносит, обычно сводятся к: «Все будет хорошо», «Ты в надежных руках» и прямому «Не нужно плакать». Оказывают ли его утешения нужный эффект — зависит от дня, и иногда ему приходится прерваться, чтобы крепко обнять тебя, прежде чем продолжить. Услужливое доминирование Для него нужно создать новый термин: ЖУД — жалкий услужливый доминант. В поведении Воскресенья очень мало истинно властного, но в то же время некоторые его действия выдают в нем того, кто не желает ничего иного, кроме как осуществлять свою власть над тобой самым примитивным и унизительным способом. Это парадоксальное противоречие. Тем не менее его конечная цель — убедиться, что о тебе «позаботились». Это довольно неоднозначное стремление, ведь для него забота заключается в том, чтобы обрушить на тебя лавину чистого физического наслаждения. Воскресенье филигранно балансирует на той тонкой грани, когда ты уже получила достаточно удовольствия, чтобы не хотеть большего, но еще не переступила порог изнуряющей сверхчувствительности. Тебе никогда не приходится умолять или просить — он даст тебе все сполна, не требуя ничего взамен. По его скромному мнению и опыту, ты становишься наиболее покладистой именно тогда, когда твои психологические и физические нужды полностью удовлетворены. Он быстро изучает все особенности твоего тела. И пусть поначалу этот процесс строится на методе проб и ошибок, а его пальцы порой нажимают не туда, он улавливает самую суть буквально после пары-тройки промахов. Его техника проста, выверена и точна. При этом он сохраняет абсолютно пугающее спокойствие, и этот контраст, по сути, становится идеальным рецептом твоей погибели. Помимо самого проникновения, он склонен уделять много внимания и другим аспектам близости. Прелюдия с ним кажется бесконечной. По возможности Воскресенье предпочитает не использовать смазку, так как не хочет усложнять последующую уборку. Поэтому его главный приоритет — убедиться, что ты достаточно подготовлена. Обычно он доводит тебя как минимум до одного оргазма, прежде чем ввести член, — и умело чередует для этого ласки пальцами и ртом. В половине случаев он вообще может даже не входить внутрь. Воскресенье часто использует пальцы. Его руки обладают прекрасной моторикой, поэтому они оказываются идеальным инструментом для ласк. Более того, расхожее представление о ловких пальцах пианистов в его случае оказывается чистой правдой: он точен, скрупулезен и невероятно нежен. Убедившись, что ты достаточно намокла, мужчина аккуратно вводит в тебя два пальца — сначала один, затем второй — и начинает плавно двигать ими, мягко, но настойчиво лаская чувствительную плоть изнутри. Если его вторая рука еще не занята твоей грудью, он начнет поглаживать клитор большим пальцем, чтобы еще больше облегчить процесс. Воскресенье делает это медленно, внимательно наблюдая за твоей реакцией на каждое свое движение и сохраняя ровный, неспешный темп — как уже говорилось, он никуда не торопится. Преимущество подобных ласк заключается в том, что они почти не ограничивают вас в выборе поз. Ты можешь лежать на спине — что случается чаще всего, — на животе, или сидеть у него на коленях, пока его подбородок покоится на твоем плече. Воскресенье не любит слишком уж изощряться в плане поз, но, вырази ты какое-либо мнение по этому поводу, он был бы готов прислушаться. Использование рта также остается неотъемлемой частью интимной близости, вне зависимости от того, какой части тела они посвящены. Помимо поцелуев, он особенно любит подолгу нежно посасывать твои соски, пока ласкает тебя рукой между ног. Поначалу он немного колеблется, опасаясь, что подобные ощущения могут оказаться для тебя слишком интенсивными, но вскоре уступает своим желаниям. Естественно, Воскресенье с радостью практикует оральный секс. Это случается не так часто, так как требует большего терпения от обеих сторон, но примерно раз в несколько сессий он ласкает тебя языком. Если и есть что-то в его действиях, что смущает тебя больше всего, так это та ужасающая тщательность и настойчивость, с которой он подходит к этому. Воскресенье устраивается между твоих бедер и наклоняется к твоей промежности, не обращая никакого внимания на то, что ты из последних сил пытаешься бороться с его силой Гармонии — очевидно, безрезультатно. Затем, осторожно, словно раскрывая книгу, мужчина разводит нежные складки подушечками больших пальцев, открывая твое естество своему взору. С абсолютно бесстрастным лицом он мгновение любуется открывшимся видом, мысленно отмечая, где что находится. Ты чувствуешь его легкое дыхание на своей коже, тяжесть его взгляда невыносима, отчего слезы вновь начинают щипать глаза, но это длится недолго — ему требуется всего пара секунд, чтобы приступить к делу. Наконец, Воскресенье крайне осторожен с твоими оргазмами — это краеугольный камень всего, что он делает. Он неплохо понимает, как устроена женская физиология — он не является полным невеждой в подобных вопросах — но все же предпочитает быть чрезмерно осторожным, чтобы не зайти слишком далеко и не довести тебя до перевозбуждения. С практикой он находит ту самую золотую середину, продолжая ласки ровно столько, сколько нужно, чтобы плавно вывести тебя из пика удовольствия, но время от времени, если присмотреться, можно заметить, что он даже чересчур щепетилен в своих действиях. Игрушки (в умеренных количествах) Поначалу сама эта идея приводит Воскресенье в ужас. Вслух он, скорее всего, сказал бы, что использование столь… грубых предметов в постели не только противоречит его цели — сделать так, чтобы ты не боялась и не испытывала дискомфорта, когда он поддается своим плотским желаниям, — но и потребует от него отказа от устоявшихся взглядов на секс. Однако его собственный разум гораздо сложнее, и мужчина просто не может отрицать появившийся со временем интерес — а какие еще существуют способы доставить тебе удовольствие? И все же Воскресенье никогда не позволит себе ничего настолько... сомнительного, как некоторые другие яндере. Все, что выставляет близость чем-то запретным или порочным, для него неприемлемо. Учитывая это, он не потерпит рядом с собой, тобой или кроватью всяческих непристойно выглядящих или эстетически неприятных предметов. Цепи и плети его не возбуждают — или, возможно, могли бы возбуждать в прошлом, как он нехотя признается себе, но Воскресенье больше не питает той навязчивой потребности в контроле, которая была у него когда-то. Но, поразмыслив еще немного, он начинает пересматривать свое прежнее отношение. Если так подумать, подобные вещи ведь не обязательно должны быть пошлыми или примитивными по своей природе. Хотя он все еще безумно стыдится, когда приступает к изучению вопроса, он не может отрицать, что эта тема его сильно заинтересовала. После этого ему потребуется немало времени, чтобы обдумать бесконечные варианты, которые предлагает чудесный мир интимных товаров. Разумеется, Воскресенье понимает, что есть что — он не был настолько уж замкнутым и не был лишен любопытства раньше, — но ему все равно приходится делать перерывы каждые пять минут, потому что собственные действия приводят его в ужасающее смущение. Однако на этом трудности не заканчиваются. Поскольку Воскресенье, по сути, беглец, то он не может просто пойти и купить что-то сам, а заказать что-то подобное на Экспресс было бы невероятно хлопотно. Единственный оставшийся способ — совершить этот поистине сокрушающий душу «позорный» поход к Вельту и сообщить ему, что «при следующей остановке Экспресса он хотел бы кое-что приобрести». После короткого и ужасающе неловкого разговора Вельт соглашается выполнить просьбу, и через неделю-другую в руках у Воскресенья оказывается выполненный со вкусом и вполне эстетичный вибромассажер. Сначала Воскресенью трудно понять, как вписать его в привычный ход близости. Как человек рассудительный, первым делом он хотел бы спросить твоего мнения, но он достаточно сообразителен, чтобы предугадать твой ответ. Поэтому мужчина решает, что лучший вариант — просто достать вибратор в следующий раз, когда он решит насладиться твоим телом. Тебя это откровение, конечно, совсем не радует. Ты лежишь под ним на матрасе, одна его рука чуть надавливает на твою грудную клетку — на этот раз Воскресенье не использовал на тебе свои силы и ты ощущаешь все в полном объеме. Ты и без того чувствительна и уязвима, поэтому, когда он демонстрирует тебе эту голубую «анафему», ты можешь только широко распахнуть глаза, издать прерывистый вдох и тихо, жалобно прошептать: «Пожалуйста, я не хочу этого». Ему немного жаль тебя, и на мгновение мужчина задумывается, не ограничиться ли сейчас простой демонстрацией, отложив пробу на потом, но в итоге решает — лучше не продлевать твой страх перед неизвестным. Хотя Воскресенье протестировал устройство за несколько часов до этого, он все равно вздрагивает вместе с тобой, когда игрушка оживает в его руках с тихим жужжанием при нажатии кнопки. Он спешит убавить интенсивность до минимума, но ты все равно отстраняешься и слабо пытаешься отстраниться, пока он подносит прибор к тебе. Честно говоря, мужчина растерян почти так же, как и ты — в конце концов, раньше ему никогда не приходилось пользоваться подобными вещами. И несмотря на то что ты с трудом сглатываешь и шепчешь новые возражения, он продолжает. Остановив вибрирующую головку в миллиметрах от твоего бедра — так близко, что ты уже чувствуешь гул на коже, — он переносит руку с твоей груди на плечо, после чего успокаивающе поглаживает по нему. — Это ведь не больно, правда? — тихо замечает он, мягко прижимая игрушку к твоей внешней стороне бедра. — Пожалуйста, полежи спокойно минуту, — добавляет Воскресенье, после чего опускает вибратор ниже. У тебя перехватывает дыхание от того, что он может принять лишь за внутреннее сопротивление, когда кончик игрушки щекочет нежную кожу над лобком. Галовианцу даже не нужно прибегать к своим силам, чтобы понять: ты в любой момент готова впиться ногтями ему в лицо. Тем не менее, ты, кажется, осознаешь, что свобода от его сил Гармонии — это привилегия, которую нужно заслужить, поэтому, несмотря на внутреннее напряжение, остаешься неподвижной. Мужчина одаривает тебя мимолетной сдержанной улыбкой, прежде чем отпустить твое плечо и переместить руку вниз. Воскресенье действует предельно осторожно, раздвигая указательным и средним пальцами твои половые губы, обнажая клитор. Затем, так нежно, как только может, он прижимает кончик вибратора прямо к нему. Ты вскрикиваешь от интенсивного, невыносимо щекочущего ощущения, пронзившего все тело, и резко напрягаешь бедра. Мужчина тут же отдергивает игрушку, глядя на тебя расширенными глазами и с тревожно расправленными крылышками, но ему требуется всего пара секунд, чтобы понять свою ошибку. — Прости, — бормочет он, мельком еще раз осматривая твое лоно, после чего снова придвигается ближе к тебе. На этот раз Воскресенье ограничивается тем, что держит вибратор над капюшоном клитора. Он аккуратно водит им круговыми движениями, стараясь использовать все знания, которые до этого успел получить о твоем теле. И как только он понимает, что нашел нужное место, мужчина перемещает пальцы, которыми раздвигал твои половые губы, тебе на живот и начинает утешительно поглаживать тебя. Для него это одновременно и процесс обучения, и прыжок в неизведанное, но для тебя это лишь еще один способ, с которым тебе приходится мириться и мириться с потребностью Воскресенья доставлять тебе физическое удовольствие. С этого момента вибратор появляется периодически, особенно в те моменты, когда тебе тяжело настроиться на нужный лад. Мысль о том, что его самого недостаточно, немного ранит его гордость, однако мужчина утешается тем, что технически это все равно он доставляет тебе удовольствие, и что, в конечном счете, с подходящими инструментами доставить тебе удовольствие несколько проще. О, но к приспособлениям для проникновения Воскресенье никогда не прикоснется. Он обдумывает их, конечно, но в итоге идея использовать что-то, кроме собственного члена, чтобы познавать твое тело, кажется ему крайне неприятной. Он хочет сохранить хотя бы эту часть акта в категории «священного». Кроме того, он немного боится, что может причинить тебе боль, если начнет вводить внутрь тебя что-то вроде... дилдо. Его передергивает от этой мысли. Сенсорная депривация Опять же, это не из злобы или желания доминировать над тобой — по крайней мере, так он утверждает. Скорее, ограничение твоих чувств дает несколько преимуществ: а именно, ему не нужно беспокоиться о том, как он выглядит или звучит; тебе не приходится отвлекаться на раздражители, которые не служат вашей близости; и, как следствие, тебе не на чем сосредоточиться, кроме него самого. Эта мысль впервые приходит ему в голову, когда он случайно накрывает твои глаза ладонью во время секса. У него не было цели чего-то этим добиться — просто он делает так периодически, когда накал момента слишком сильно действует ему на нервы. Но когда Воскресенье осознает, что ты становишься чуть более чувствительной к его прикосновениям, не видя происходящее перед собой, он начинает задумываться, не стоит ли развить эту идею. Он использует для этого либо свои силы, либо реальные приспособления; годится и то, и другое. Последнее, впрочем, он не станет применять ни к чему, кроме твоего зрения, поскольку не находит вид берушей... эстетичным в данном контексте. Тем не менее, время от времени он завязывает тебе глаза лентой. По его опыту, на физические вспомогательные средства ты реагируешь чуть лучше, чем когда он применяет силу Гармонии: он полагает, что это как-то связано с тем, что человеческий разум плохо переносит подобный диссонанс восприятия. Не то чтобы он мог по-настоящему это прочувствовать — учитывая его галовианскую природу, — но, как бы то ни было, большую часть времени Воскресенье предпочитает использовать повязку на глаза или собственную ладонь. Разумеется, иногда он экспериментирует и со способностями. Если рассуждать прагматично, лишить тебя слуха и зрения без единого материального предмета — куда проще. В мгновение ока ты перестаешь видеть и слышать что-либо, и все, что сообщает тебе о его присутствии, сводится к его запаху, окружающему тебя, и тому, как он скользит кончиками пальцев по твоему бедру. Внезапно в комнате не остается ничего, кроме него, и единственное, чем ты можешь руководствоваться в этом опыте — его прикосновения. Воскресенью это тоже доставляет удовольствие. Когда ты находишься в таком беззащитном состоянии, тебе не на что опереться, кроме веры в то, что он не причинит тебе боли, что он будет нежен и милосерден, что он позаботится о тебе — что он, собственно, и делает. Это позволяет ему чувствовать себя полезным, заслуживающим доверия, надежным... и ах, эта чистая радость от возможности передать так много одним простым ласкающим движением приносит ему такое душевное спокойствие, что он не может поверить в существование подобного восторга. Конечно, он продолжает утешать тебя на протяжении всего процесса, шепча слова, которые, как он знает, ты не слышишь, прижимаясь губами к твоей коже и поглаживая твою руку. Но как бы то ни было, хотя удовольствие от этого физически испытываешь ты, истинное, безраздельное блаженство в эти минуты принадлежит лишь ему. 13. Наказание: как выглядят его сексуальные наказания? Какие методы он предпочитает? О, сюрприз-сюрприз! Воскресенье этим не занимается. В его глазах превращать секс в нечто заведомо дискомфортное ради того, чтобы доказать свою правоту, которую можно донести парой метких фраз или легким воздействием силы Гармонии, было бы верхом глупости. Насколько это в его силах, он не хочет, чтобы ты ассоциировала секс с болью или любым видом неудобства. Более того, галовианец не из тех, кто теряет самообладание, а значит, тебе не стоит бояться спонтанных вспышек насилия, которыми мог бы грешить кто-то вроде Фаенона. В целом, он не стремится причинять тебе страдания или унижения, так что ты вольна делать что хочешь, не опасаясь, что тебя «оттрахают в наказание». Тем не менее, некоторые его привычки все же граничат с этой категорией. Они служат не ради наказания как такового — скорее, в них изливается то глухое раздражение, которое он испытывает, когда ты становишься слишком трудной или вызывающе себя ведешь. По большей части тебе придется терпеть лишь легкую гиперстимуляцию и некоторую угрюмость с его стороны. Подобное случается достаточно редко, так что ты обычно даже не понимаешь, к чему все идет, пока он не увлечет тебя в спальню и не уложит на постель. В моменты раздражения Воскресенье становится в разы настойчивее. По сути, забота о твоем душевном комфорте отходит на второй план, и его цель смещается: теперь мужчине важно не обеспечить твое благополучие, а просто заставить тебя кончить. Оргазмы делают тебя более покладистой и податливой — такова его логика, — а значит, тебе придется вытерпеть несколько раундов подряд. Что касается чрезмерной стимуляции, то это не откровенная пытка, но его щекочущая нежность становится до предела навязчивой. К его чести, мужчина все же дает тебе передышку длиной в полминуты или около того — словно из вежливости — но после этого продолжает, не обращая особого внимания на твой дискомфорт. Обычно он делает это пальцами или ртом, и в среднем тебе придется вынести три или четыре оргазма подряд. Время от времени он задействует и вибратор — в такие моменты ты становишься свидетелем, по сути, худшего, на что способен Воскресенье в сексуальном плане. Это не идет ни в какое сравнение с тем, что могли бы сотворить другие яндере, но, тем не менее, это все равно неприятно. Он выглядит почти что обиженным: хотя в данном случае секс используется в чисто практических целях, для него это все такое же интимное таинство, как и всегда. Если ты посмотришь на его лицо, склонившееся над твоим, то увидишь сжатые губы и нахмуренные брови — выражение, которое редко на нем увидишь. Галовианец полностью сосредоточен на задаче, но выглядит немного раздраженным. По этой же причине он не поддерживает разговоры, ограничиваясь лишь редкими односложными ответами или короткими командами. Его готовность прибегнуть к использованию силы Гармонии в такие моменты тоже обостряется. Ему не нравится применять к тебе внушение, чтобы доказать свою правоту, но если ты станешь совсем невыносимой и выведешь его из себя, он может просто тебя обездвижить, пока его пальцы все еще находятся глубоко внутри тебя. Это один из немногих случаев, когда Воскресенье не видит необходимости объясняться или искать оправдания за применение своих способностей. Ты можешь пытаться воззвать к его мягкой стороне, смотреть на него самым убедительным, полным слез взглядом, на который только способна — он просто ответит на него взглядом, в котором промелькнет лишь едва заметная, ни на что не влияющая капля сочувствия. И самое ужасное — это работает. Даже если в тебе еще теплится желание высказать ему все в лицо или вырвать пару перьев из его дурацких крылышков, твой боевой дух быстро угасает. Естественная реакция организма на неспособность двигаться — замедлять все процессы. Это, в сочетании с его пальцами, методично изучающими пределы твоей чувствительности, не оставляет тебе иного выбора, кроме как безвольно лежать под ним, пока тянущее чувство внизу живота не сменится сокрушительной разрядкой. После этого на тебя накатывает сонливость. Ты какое-то время просто лежишь, тяжело дыша, даже когда он уже вернул тебе контроль над телом. Воскресенье же считает задачу выполненной и спокойно ждет слез, которые вот-вот последуют. 14. Последствия: как выглядит его забота после секса? Есть ли она вообще? Как и в случае с его прошлым воплощением, подход Воскресенья к заботе после близости основателен и строго последователен, но разница в том, что теперь он обращается с тобой предельно деликатно. Он слушает, он наблюдает, он уделяет внимание деталям и прилагает значительные усилия, чтобы помочь тебе справиться с вихрем эмоций, который терзает твой разум и тело после произошедшего. Любопытно, что он не любит долго нежиться в лучах «послевкусия». Или, возможно, он бы и рад, будь ты в состоянии, хотя бы отдаленно напоминающем безмятежность, но, поскольку реальность такова, какова она есть, мужчина почувствовал бы себя ужасным эгоистом, продлив твои мучения таким образом. Разумеется, он дает тебе спокойно прийти в себя после оргазма, заботливо замедляя темп своих действий, прежде чем полностью остановиться и осторожно отстраниться. Как уже упоминалось, Воскресенье очень внимателен к тому, чтобы не переборщить со стимуляцией, и обычно он настолько осторожен в своих движениях, что ты порой даже не замечаешь, что близость завершилась, пока не увидишь, как он осторожно выходит из тебя. Первое, что делает мужчина, — спрашивает, не болит ли у тебя что-нибудь. Обычно именно в этот момент чаша весов склоняется, и относительно спокойная атмосфера в комнате начинает сменяться отчаянием. Это ненавистный для него вопрос — ведь довольно трудно подобрать слова таким образом, чтобы это не прозвучало так, будто он обесценивает твои чувства, но в то же время ему необходимо это знать. Более того, он редко получает прямой ответ: даже если он сформулирует вопрос максимально просто — «Болит здесь? Или здесь?» — ты не в том состоянии, чтобы выдавить из себя хоть слово, и просто замыкаешься в себе. Ему приходится приложить немало словесных и физических усилий, чтобы добиться от тебя хоть какой-то реакции, но это усилия, которые он доводит до конца каждый раз. Как бы ему ни приходилось подавлять собственную тревогу в процессе, он действует постепенно, обещая, что «сегодня больше ничего не произойдет», пока держит тебя за руки. В конце концов, ты срывающимся голосом выдавливаешь тихое, плаксивое «нет, не болит» в ответ на его расспросы. Только после этого он может полноценно перейти к заботе о твоем душевном состоянии. Ты редко обходишься без слез после пережитого. Воскресенье считает это скорее привычной реакцией, и в каком-то смысле он даже рад этому: сами слезы — это воплощение страдания, которое ты изливаешь наружу, и даже если это лишь малая часть напряжения, выходящая таким образом, он часто даже поощряет эту реакцию. К тому времени, как он закончит, велика вероятность, что ты уже шмыгаешь носом, но если ты все еще цепляешься за остатки своего треснувшего самообладания, ему достаточно лишь слегка подтолкнуть тебя. Осторожно обхватив твое лицо обеими руками, он несколько раз проводит большими пальцами по твоим щекам и говорит таким нежным голосом, что плотина прорывается в мгновение ока. — Лучше дать этому выход, — шепчет он, нежно придерживая твой подбородок обеими ладонями и глядя тебе в глаза, хотя и не может полностью скрыть собственное беспокойство. Однако, как только первый всхлип сотрясает твою грудь, его плечи заметно расслабляются, и с его губ срывается тихий вздох. В любой другой ситуации вид тебя в таком состоянии заставил бы его сердце болеть, но сейчас то, что ты наконец дала волю чувствам, приносит ему облегчение. Воскресенье обнимает тебя несколько минут. Поза немного скованная — ты лежишь на спине, пока он прижимает тебя к себе, вынужденный удерживать вес собственного тела, — но он стремится оказать тебе своего рода утешение. Он пытается провести тебя через явно нарастающую панику, прижимая к себе чуть крепче и напоминая о необходимости дышать мягким, ровным голосом. Впрочем, его спокойствие не слишком убедительно: даже посреди своей стремительно нарастающей паники ты слышишь, как он периодически тяжело сглатывает и как быстро бьется его собственное сердце. Каждый раз ты невольно задаешься вопросом: как вообще кто-то из вас может считаться победителем в этой ситуации? Затем, когда через некоторое время он выпускает тебя из объятий, Воскресенье быстро тебя осматривает. Не то чтобы он действительно мог что-то найти — он слишком нежен в своих прикосновениях, чтобы оставлять какие-то следы, — но это помогло бы немного успокоить его тревожность. Увы, от этого он чаще всего отказывается, так как, судя по твоей дрожащей нижней губе и блеску в глазах, любые дальнейшие прикосновения нанесут твоему психическому состоянию гораздо больший вред, чем принесет спокойствия ему самому. Однако есть вещь, которая не подлежит обсуждению, — это мытье. Он почти жалеет, что его это так сильно заботит, что налет пота и прочих выделений начинает беспокоить его в ту же секунду, как спадает возбуждение. Даже сама мысль о том, чтобы лечь в постель грязным, кажется ему тошнотворной. Поэтому, как бы неприятна ни была ситуация, он начинает мягко убеждать тебя «пока не засыпать», укутывает твое обнаженное тело в одеяло и помогает тебе подняться. В такие моменты он больше всего на свете желает быть достаточно сильным, чтобы донести тебя до ванной на руках, так как необходимость вести тебя по коридору, прикрытую лишь одеялом, пока сам он одет лишь наполовину, неизменно заставляет его внутренне содрогаться. Но, к сожалению, это единственный способ доставить тебя туда. В самом принятии ванны нет ничего сексуального. Он заканчивает с этим быстро, в рекордные сроки отмывая и себя, и тебя. Мужчина почти не разговаривает в процессе — максимум тихо попросит поднять руку или наклониться вперед. И даже когда ему приходится проводить рукой по твоей груди или интимным местам, он старается не задерживаться ни на секунду дольше необходимого. Обычно от усталости и стресса ты впадаешь в некое подобие отстраненного забытья и больше никак не реагируешь на его прикосновения. Но иногда ты все же достаточно бодра, чтобы захотеть помыться самостоятельно. В таких случаях Воскресенье не станет тебе мешать, но чаще всего берет все на себя. Галовианец промакивает твои волосы полотенцем, помогает надеть ночную одежду, еще раз крепко обнимает тебя, заверяя и тебя, и себя, что «все будет хорошо». Ты слишком измотана, чтобы спорить. После этого он незамедлительно возвращает тебя в комнату, усаживает на пол на пару минут, пока перестилает постель, и, наконец, укладывает тебя под одеяло и сам забирается следом. Иногда ты засыпаешь мгновенно, а иногда тебя накрывает новый приступ плача — Воскресенье готов ко всему. Хотя он и сам напряжен до предела, мужчина старается этого не показывать, следя за тем, чтобы его дыхание было размеренным, а рука не дрожала, когда он гладит тебя по спине. Он молчалив: даже если бы ты сама попыталась начать беседу, максимум, что ты от него получишь, — это пара слов и молчаливый намек на то, что сейчас он не расположен к разговорам. Воскресенье будет ждать, пока ты уснешь, сколько бы времени это ни заняло, и только потом закроет глаза. Даже если бы он не считал своим долгом убедиться, что ты отдыхаешь, он просто не смог бы сомкнуть глаз, не удостоверившись, что ты уже уснула. Чужие эмоции ощущаются им слишком отчетливо, и только когда ты затихаешь на долгое время, он осмеливается присоединиться к тебе в царстве снов. 15. Дополнительно: есть ли что-то, отличающее его от других яндере в сексе? Есть ли у него какие-то уникальные особенности? Неудивительно, что его воспитание и последующее «падение» играют едва ли не ключевую роль в его отношении к сексу. За неимением лучшего слова, Воскресенье ведет себя довольно скромно, что отражается в нескольких его специфических привычках. Во-первых, он предпочитает близость только в темноте. Воскресенье откажется участвовать в чем-либо «непристойном», если комната хорошо освещена; он просто не выносит этой мысли. Возможно, это связано с его собственной неуверенностью, а может быть, дело в том, что свет слишком сильно разрушает таинство момента — он и сам до конца не уверен. Но неизменно свет остается приглушенным, а лучше — полностью выключенным. Более того, даже после того, как первые барьеры пройдены и близость стала чем-то привычным, Воскресенье все равно испытывает легкое замешательство при проникновении. Галовианец считает этот акт в некотором роде священным, и, участвуя в нем, чувствует, что даже сейчас не совсем его достоин. Конечно, твоя реакция тоже влияет на его ощущения, но даже если бы ты сияла от счастья — чего он, честно говоря, даже представить себе не может — мужчина все равно был бы немного нерешителен. В его глазах это высшая точка единения душ, и это то, что он до смерти боится испортить. Есть одна вещь, на которую он категорически не пойдет, — близость в любой позе, кроме той, где вы смотрите друг другу в лицо. Разумеется, некоторые варианты возможны — хотя он был бы вполне доволен миссионерской позой до конца своих дней, — но мысль о том, чтобы взять тебя сзади, заставляет его содрогаться. Это еще один момент, связанный с его убеждениями: Воскресенье считает, что такая поза для тебя крайне унизительна, а подобный посыл — последнее, что он хотел бы донести до тебя через секс. Так что лучше привыкай к виду его лица. Для него важно быть уверенным, что ты не чувствуешь, будто он пытается лишить тебя достоинства. Однако это цель, которой он, как сам понимает, достичь не может — что становится очевидным сразу после акта и в долгосрочной перспективе. Чаще всего ты выглядишь почти оскверненной, когда он заканчивает: ты сдерживаешь слезы часами позже, подсознательно пытаешься прикрыться от его взгляда и не смотришь ему в глаза. Воскресенье в некотором роде оплакивает это, и чем дольше думает об этом, тем сильнее чувствует себя грязным — словно он запятнал тебя, испортил. Это одна из причин, по которой ему не нужно обладать тобой слишком часто: галовианец понимает важность того, чтобы дать тебе время подумать, осознать и в тишине оплакать то, что ты больше не принадлежишь себе. Увы, влияние его мировоззрения на этом не заканчивается. Шум во время близости — еще один фактор, который он старается обуздать, как бы ему ни хотелось насладиться звуками, которые ты издаешь. Тихие стоны, срывающиеся с твоих губ, — это мелодия, которую он мог бы слушать вечно... если бы не было вероятности, что ее услышит кто-то еще. Воскресенье очень, очень сильно заботится о том, чтобы не беспокоить остальной экипаж, и вряд ли может представить что-то более постыдное, чем если бы они знали, чем он занимается. Поэтому, когда твои вскрики, проклятия или плач становятся слишком громкими, мужчина зажимает тебе рот рукой. Разумеется, он делает это очень нежно, следя за тем, чтобы ты могла дышать, но в то же время это вполне недвусмысленное невербальное «заткнись, черт возьми». Он не хочет, чтобы это выглядело именно так, и пытается сгладить углы фразой «пожалуйста, будь чуть потише», но ты, как правило, не спешишь выполнять его просьбу. К сожалению, именно это чаще всего становится причиной того, что он ограничивает тебя своими силами — в конечном счете он предпочитает, чтобы его личные дела не были услышаны за пределами комнаты. Еще одна весьма специфическая деталь: половой акт всегда должен заканчиваться твоим оргазмом. Его — необязательно. Это не значит, что кончить одновременно с тобой не было бы идеальным финалом, но этого довольно трудно достичь. Он умеет относительно неплохо сдерживаться, что делает это возможным, но иногда все же кончает преждевременно. Тем не менее, каким бы сонным мужчина ни чувствовал себя после, он всегда настаивает на том, чтобы довести до пика и тебя — будь то пальцами, ртом или еще одним раундом. Более того, ему на самом деле не так уж важно, получит ли он оргазм. Естественно, бывают случаи, когда ты достигаешь финала раньше него, и поскольку гиперстимуляция — это не то, что ему нравится, он не может просто продолжать двигаться внутри тебя. Хотя закончить самому было бы приятнее, он вполне готов остановиться на этом ради твоего комфорта. Да, фактически он доводит себя до грани и останавливается, но для человека вроде него отложить простой всплеск удовольствия — невелика беда. К тому же, Воскресенье уже получил от процесса то, что искал: чувство единения. Наконец, неоспоримое преимущество быть его возлюбленной заключается в том, что если ты действительно плохо себя чувствуешь, он не станет тебя ни к чему принуждать. Превыше всего он хочет, чтобы ты была в состоянии получить удовольствие, а это невозможно, если у тебя раскалывается голова или крутит живот. Он обычно проясняет этот момент в начале прелюдии, давая тебе возможность отказаться на раннем этапе, если что-то не так. Однако будь осторожна: это не та карта, которую можно разыгрывать в любой ситуации, так как Воскресенье, к сожалению, способен мгновенно проверить правдивость твоих слов. Действуй с осторожностью.