Осенние фотографии

Мне страшно, что я здесь один, И тебя тут вовсе нет. Ты для меня мелатонин, Мой идеальный силуэт. А тело просит о любви И руки молят о тебе. Ты хочешь меня приручить? Давай же прикоснись ко мне. Фэй Ду не мог отделаться от мысли, что всё происходящее в корне неправильно. Неправильно целоваться с едва знакомым человеком, каких бы свободных взглядов ты ни придерживался. Неправильно делать этого едва знакомого человека причиной, по которой ты можешь вылезти из выгорания. Однако, в мире столько неоднозначных вещей. Что есть правильно, а что — нет? Можно ли опираться на суждения, деля мир на белое и чёрное, когда существует столько полутонов? Иногда правильно прислушиваться к логике, но жить, постоянно руководствуясь ей — потерять возможности в установлении взаимоотношений. Ну и руководствоваться абсолютно всегда эмоциями и чувствами — тоже не самый лучший вариант. Импульсы не всегда приводят к хорошему результату и позволяют окружающим обмануть нас. Фэй Ду был человеком, который склонен контролировать свои порывы. На его лице часто возникала дежурная улыбочка. Иногда она выражала показное радушие, иногда — доброжелательность, чтобы клиентам было комфортно вовлечься в процесс. Иногда — сглаживала углы и споры, которые могли возникнуть в ходе работы. Он бы никогда не позволил себе показать при ком-то, что испытывает физическое недомогание или что-то гнетёт его. И даже те, кого он мог назвать друзьями, не знали о его жизни ничего существенного, лишь поверхностные факты. Фэй Ду привык справляться со всем самостоятельно, поэтому ему и в голову не приходило, чтобы полагаться на кого-то, делать смыслом своей жизни или изливать проблемы. Чем старше он становился, тем сильнее укреплялась эта позиция, ведь разве во взрослой жизни мы можем позволять себе такое упущение, как надежду на кого-то? Молодой человек чувствовал себя надёжно и уверенно, зная, что сам для себя является опорой. Люди — непостоянны. Тот, кого сегодня ты называешь другом, завтра может не посмотреть в твою сторону. Тот, кого ты ненавидишь, внезапно может закрыть от удара. Близкие могут не заметить, что ты расстроен, пусть ты и не прячешь этого, а незнакомец, проходящий мимо, бросив взгляд и почувствовав неладное, сказать что-то ободряющее. Иногда люди уходят не потому, что хотят, а из-за того, что смерть забирает их. И во всех случаях ты не можешь повлиять ни на их выбор, ни на сложившиеся обстоятельства. Но ты будешь с собой до самого конца. И на пороге смерти вряд ли рядом с тобой окажется кто-то, кроме тебя самого. Быть для себя опорой, иметь внутренний стержень, уметь найти баланс внутри себя — всё это лучший выбор в мире, где всё постоянно меняется. Даже ты меняешься, но от себя никуда не денешься. Поэтому для Фэй Ду осознать, что он в выгорании, было сравнимо удару под дых. Его угнетал не сколько факт того, что он не способен увидеть в своих фотографиях то же, что видел раньше. Его угнетало, что он не может вытащить себя самостоятельно. Что его цели, принципы, взгляды, мировосприятие и всё, что он ценил или хотел выразить в своих работах — стали тем, чего определённо недостаточно, чтобы он чувствовал себя лучше. Потому что это означало, что он сам себе отказал в поддержке. Что он ошибся на каком-то из этапов доверия к себе и подвёл сам себя. Ведь стало бы ему так дурно, прислушивайся он к себе, своим желаниям и идя верным путём? Нет. Нет ничего страшнее и больнее, чем предать самого себя. Эта мысль ошеломила его. Но что ошеломило его ещё больше, что именно этот капитан стал тем, кому он доверял. Почему? Мы, люди, постоянно задаёмся этим вопросом, ищем причины, ломаем голову. Иногда над теми вещами, которые нужно просто принять. Фэй Ду хотел бы это принять, но он не готов был смириться так легко с тем, что зависит от человека. Почему ему должно быть лучше только рядом с ним? Когда он фотографирует его? Когда общается? Когда наблюдает перемену эмоций? Разве это правильно? «Ведь все уходят». Осознавая эту простую истину, сможешь ли ты спокойно принять факт, что твой творческий запал стимулирует конкретная личность? Поначалу всё это воодушевляет и мотивирует, но что будешь делать, если будешь полагаться только на это? Что станет с твоим путём? Можно ли его называть твоим, если ты цепляешься за человека, потому что он возвращает давно забытые ощущения? Даже если предположить, что Ло Вэньчжоу никуда не уйдёт, что этот поцелуй значит нечто большее, чем тот факт, что они оба поддались чувствам, правильно ли наделять его существование таким смыслом? Уместно ли спрашивать себя о правильности в этом вопросе?

Вообще, ты мой любовный шлейф. Твой взгляд — мой свет. Я горю, и ты сгораешь за мной вслед. Пьяный режиссёр или плохой поэт? Дай мне выпить всё в тебе, Мысли становятся слаще, Целую тебя, такую изящную, Ты по моей шее губами горящими, Текут ощущения, боже, ты настоящая.

Столкновение привычной логики и анализа с эмоциями, которым предпочтение отдавалось в разы реже, грозило обернуться неминуемой мигренью. Про себя Фэй Ду подумал, что он слишком категоричен. Если задуматься, разве мы не тянемся к людям по той причине, что они позволяют нам сделать нужные выводы? Что если Ло Вэньчжоу появился как раз потому, что Фэй Ду, запутавшись в своём пути, не мог найти дорогу назад? Что если он стал смыслом не потому, что Фэй Ду не мог найти опору в себе, а чтобы привести его к осознанию, которое вернёт всё на круги своя? Ведь только с ним всё в его работе было «по-прежнему». И эмоции, и краски, и ракурсы, и реалистичность, и подача — Фэй Ду, глядя на сделанные снимки, даже не верил, что был тем, кто их сделал. Настолько далёким казалось прошлое, в котором он последний раз добивался таких результатов и сопутствующих им чувств. Молодой человек взглянул на Ло Вэньчжоу: капитан, задержавшийся по его просьбе на пару стаканов глинтвейна, был занят тем, что бережно снимал со стен фотографии. Одну за другой он откреплял кнопки, которыми те крепились к обоям, и складывал их в аккуратную стопку, постоянно выравнивая. Неужто беспокоился, что испортит чужие творения? (Словно у Фэй Ду они не хранились на флэшке). Сам хозяин квартиры закончил нарезать фрукты, добавив их в кастрюльку, и принялся искать высокие стаканы. Глинтвейн планировался безалкогольный — один зануда-капитан утверждал, что завтра ему на работу. За окном тем временем снова испортилась погода: набежали тучи, затянув небо, поднялся ветер, тормоша несчастные кроны деревьев, листья которых пожелтели. Под нещадными порывами они, кружась, падали друг за другом, клубясь в едином танце, уносимые вдоль дороги далеко-далеко вперёд. А после послышался стук капель по стеклу. Всего за пару секунд морось превратилась в разразившийся ледяной ливень — вскоре стало невозможно рассмотреть в окне хоть что-нибудь. И листья, и силуэты людей, и машин, и фонарей — всё это выглядело размыто. Ло Вэньчжоу закончил собирать собственные — и не только — фотографии, сложив их на край стола, и прошествовал на кухню. Стоило восхититься уверенностью этого человека. Фэй Ду думал, что с его бессовестностью не сравнится никто, однако… Несмотря на недавний спонтанный поцелуй, никто из них не спешил ретироваться прочь или выказать намёк на смущение. И уж точно никто не собирался задавать глупых вопросов. Фэй Ду думал, что один полицейский минимум из рабочей привычки склонен устраивать нежелательные дорасспросы. Ло Вэньчжоу если и порывался, то сразу же себя останавливал. Сначала Фэй Ду думал, что тот не обделён чувством такта, а потом заметил, как капитан изучает обстановку его квартиры. Наверное, творческое выгорание Фэй Ду — особенно после «уборки» в его спальне — говорило за себя лучше любых слов. Не нужно было ничего понимать в профессии фотографа и спрашивать, когда по долгу службы приходится много и часто анализировать. Безусловно, Ло Вэньчжоу уважал его личные границы — вероятно, лишь из соображения, что они недолго знакомы, — он ничего не сказал вслух, но продолжал делать выводы, изучая и его поведение, и квартиру. Молодой человек ему не препятствовал, он предпочёл сделать вид, что не замечает этих многозначительных и проницательных взглядов. И снова туше. Нежные планы: Залезу в твою душу и спальню. Здравый смысл рушит желания, Помни, я тоже знаю твои тайны. Да, стирай меня, Прямо до потери сознания, Языками тела и пламени. Ло Вэньчжоу почему-то впервые в жизни не желал действовать бесцеремонно и в лоб. То ли чувствовал, что сейчас это не тот метод, то ли не мог определиться, что испытывает к этому фотографу, чтобы понять, как далеко он может переступить через проведённую невидимую черту. Капитан обычно не оставлял никаких подтекстов в общении с людьми, но с Фэй Ду иначе не получалось. Он чётко чувствовал, что они оба находятся на грани, но что это значит и что останавливает каждого — не понимал в полной мере. Казалось, он уже поддался импульсу и поворачивать назад смысла не было. К тому же, на импульс ему ответили. Это было очень похоже на ситуацию, когда тебе завязали глаза и сказали определить, кто перед тобой, просто коснувшись его ладони. Ты может знаешь этого человека, он стоит прямо перед тобой, но по какой-то причине ты сомневаешься в своих ощущениях и не решаешься огласить личность. Потому что не привык ошибаться или потому, что признание личности того, кто перед тобой, заставит признать серьёзность чувств? И здесь, казалось бы, речь всего-то о касании к ладони, какие там страшные чувства можно признать, но… вы когда-нибудь ловили себя на мысли, что помните малознакомого человека лишь по тому, как звучат его шаги? Узнавали его по аромату шампуня? По звуку дыхания? По шороху одежды? Нормально ли это, встретить человека всего раз и быть уверенным, что ты ничего не запомнил, а после встретиться вновь и осознать, что ты подметил так много деталей, сам того не осознавая? Почему? Напротив него с глухим стуком опустился стакан с горячим глинтвейном. Пряный аромат заполнил кухню, Ло Вэньчжоу обхватил пальцами стакан, решительно сталкиваясь с этим обжигающим ощущением, как если бы оно могло отрезвить его. И в этот момент скользнул взглядом по опустившемуся на соседний стул Фэй Ду, чтобы заметить, как тот столь же необдуманно прижал кончики пальцев к стремительно нагревающемуся стеклу. Им абсолютно точно не нужен был алкогольный глинтвейн. Поймав на себе его взгляд, Фэй Ду повёл бровью. — Сяньшэн, вы что, проклинаете меня за завтрашнюю переработку? — в голосе молодого человека прозвучали ставшие знакомыми смешливые нотки. — Осмелюсь заметить, что я всего лишь предложил вам согреться в этот осенний день глинтвейном, вы вольны были отказаться. К тому же, — он перевёл красноречивый взгляд в сторону окна, — боюсь, сама погода хочет, чтобы вы остались у меня на ночь. Но можете считать, что у меня сделка с законом подлости. Ло Вэньчжоу сделал небольшой глоток, наслаждаясь сочетанием вишневого сока и яблок. Если бы в помещении вместо люстры горели свечи, если бы на плечах Фэй Ду был плед, если бы… если представить, что они давно знакомы, это бы ощущалось, как вечер после работы, проведённый с человеком, с которым вне зависимости от ударов судьбы ты чувствуешь себя спокойно и в безопасности. Дождь за окном нагонял серость и ощущение холода даже здесь, в квартире. Горячий глинтвейн же согревал изнутри, и Ло Вэньчжоу поймал себя на мысли, что возьми он ладонь Фэй Ду в свою — и всё перестало бы иметь значение снова. Как пару часов назад в момент того нелепого импульсивного поцелуя. Ло Вэньчжоу не был романтиком. Возможно, сказывалась творческая натура Фэй Ду, обстановка у него дома и все те фотографии, которые капитану снова довелось просмотреть, пока он снимал их со стен. Нечто, чего Ло Вэньчжоу не замечал, потому что ему было некогда и из-за того, что с подобной работой нет времени и сил искать красоту в «мимолётном и настоящем», было запечатлено на старых фотографиях Фэй Ду, сделанных в начале его пути. Собирая их, Ло Вэньчжоу не мог отделаться от мысли, сколько чувств могут вызывать обыденные вещи и какими они могут казаться, если задержать взор. Сколько чувств может вызвать пустая улица, неоновые вывески или оставленный на скамье шарф. Думая об этом, он вспоминал ту самую первую фотосессию. Тогда он ещё не получил результат на руки, но испытал столько эмоций лишь от истории, рассказанной ему Фэй Ду. Было ли это свойственно Ло Вэньчжоу? Нет. Выдуманные истории никогда не трогали его сердце. И хоть с ним никогда не случалось того, что запечатлел в своём рассказе Фэй Ду в тот дождливый день пару недель назад, он все равно проникся. Вот и сейчас, всё ещё находясь под впечатлением после недавней «шутки», он никак не мог избавиться от наваждения. Даже кусочки яблок на дне стакана рисовались как-то по-особенному. Так странно было замечать это. Акцентировать внимание. И это словно позволяло даже во вкусе напитка уловить нечто большее, чем если бы он просто прямо сейчас зашёл после работы в квартиру, выпив тот же самый глинтвейн. Уставший и загруженный мыслями о расследовании, не отвлечённый этой фотосессией, столкнулся бы он с теми же мыслями, эмоциями и ощущениями, что и сейчас? Нет. Ло Вэньчжоу не романтизировал свою жизнь. Так почему вдруг представил Фэй Ду в пледе и при свечах на кухне за безмятежным разговором? Фэй Ду, который улыбался бы искренне, а не потому, что это рабочая привычка. Ло Вэньчжоу разве был его клиентом? Он ни гроша не заплатил ни за первую, ни за вторую фотосессию. Он всего лишь проходил «мимо». В этот миг, словно услышав его мысли, за окном сверкнула молния, громыхнуло протяжно и угрожающе и… свет нервно мигнул и погас. За окном наступила кромешная темнота, нарушаемая лишь всполохами молнии. В районе отрубилось электричество. Тем же моментом послышался глухой удар об угол стола. Ло Вэньчжоу почувствовал, как задрожал стакан с глинтвейном, про себя порадовавшись, что уже отпил достаточно, чтобы ему на колени не вылился кипяток. А вот судя по приглушенному и сразу стихшему шипению, Фэй Ду не только стукнулся о стол, собираясь встать за телефоном и включить фонарик, но и оказался жертвой нападения горячего напитка. — У тебя есть свечи? — поинтересовался Ло Вэньчжоу, вслушиваясь в звук шагов. Видимо, Фэй Ду неторопливо и наощупь пытался найти на столешнице свой телефон. — Есть, — отозвался он. — Не хотите тратить заряд на фонарик? Разумное решение. — Нет, ранее ты сказал про фотосессию для влюблённых, — спокойно проговорил Вэньчжоу, извлекая телефон из кармана, и секундой позже яркий луч света осветил фигуру молодого человека, который едва не вписался в холодильник. Вообще-то Фэй Ду почти привык к темноте, резкое изменение освещение выбило его зрение из колеи. Он прикрыл ладонью глаза и поморгал. Прежде, чем он успел подшутить над Ло Вэньчжоу, капитан продолжил: — У нас есть глинтвейн, свечи, плед и твой фотоаппарат. После того поцелуя ты всё ещё сомневаешься, что я могу не изобразить нужных эмоций? Ло Вэньчжоу поднялся, наклоняя телефон так, чтобы свет падал больше на пол, чем на чужую фигуру, не ослепляя. Он приблизился к Фэй Ду, замерев на расстоянии вытянутой руки, и в это мгновение молодой человек как раз избавился от цветных пятен перед глазами. Приподняв подбородок, он взглянул на Ло Вэньчжоу и глаза его хитро блеснули, намекая на готовую вот-вот сорваться с языка подначку. — Вы что, приглашаете меня на свидание в моей же квартире под предлогом фотосессии? Но Ло Вэньчжоу всё ещё был человеком не из робкого десятка. Какое бы смятение он не испытывал где-то там, на фоне, из-за противоречивых чувств и некого наваждения, он был не мальчишкой, которого легко смутить. В общем-то, его нельзя было смутить в принципе. — А что если да?

Соединяем чувства с горьким вкусом риска, Да-а, возродил карьеру. Я целую её губы каждый раз, как в первый, Чётко связываю мысли в диалоге с небом. Мне кажется, мои мечты уже давно не небыль. Чувствами до неба, мы на полпути к забвению, Из тысячи людей я встретил своё отражение. Вспышками свободы в постоянном наблюдении. Бери меня всего, моё вдохновение.