Список Сэма

Тем временем как Сэм, вооружившись кочергой, нёс караул и размышлял о том, как выйти из бедственного положения, в котором они оказались по вине Грувера, мистер Маршалл и думать не думал о Ньюманах-Картрайтах. Нет, он вовсе не был из числа тех равнодушных джентри, которые ни во что не ставят своих арендаторов. Для мистера Маршалла все эти добрые люди были почти что семьей, а только это не мешало ему предаваться всем удовольствиям помещичьего бытия.       Но так было не всегда. Прежде мистер Джонатан Томас Маршалл мог послужить примером для подражания некоторым повесам — образчик добродетели, столп учёности, уважаемый диссидент и филантроп. Однако человек, придерживающийся самых честных правил, все-таки остается человеком и может занемочь душевными страданиями; это даже извинительно, в особенности, когда жизнь теряет смысл, вот Джонатан и пристрастился к вину да кутежам. В отличие от Сэма, который забывался в трудах и заботах, его помещик нашёл менее болезненный способ забыть о тяготах жизни — в конце концов, у него водились для этого средства.       Так, заливая горе джином, мальвазией и бренди, он, правда, нисколько не помогал своему неизбывному горю. От частых попоек и шабашей Джонатан перестал испытывать прежнее безразличие. Бестолковые встречи с друзьями и отныне не проходящее похмелье стали ему так тягостны, скучны и отвратительны, что он даже подумывал, а не бросить ли это всё? Да что толку? Сколько бы Джонатан не пытался обратиться на путь истинный, сколько бы не уговаривал себя остановиться и начать сначала, безысходность возвращала его обратно к ничтожеству.       После очередного бала кавалькада ведьм и колдунов выехала за пределы Шейдишора — поместья Маршаллов — и двинулась в сторону реки, протекающей в лесу. Раньше Джонатан презирал шабаши, затем стал относится к ним терпимо, а теперь — организовывал их сам. Да и что дурного в безобидных колдовских играх и состязаниях, танцах у костра и ни к чему не обязывающих любовных связях? Всем весело, а это — самое главное. Когда ещё веселиться, если не в молодости? Однажды Джонатан выпалил это своей тетушке — мисс Амалии Маршалл, когда она в очередной раз попыталась вразумить отчаявшегося племянника.       — Молодость! — возмутилась тогда тётя Амалия. — Тебе уже тридцать лет, Джонатан!       — Только тридцать, тётушка, — отвечал он.       — Ах, куда же девался тот сдержанный и благоразумный человек, которого я ставила всем в пример?       И пусть Джонатан никогда не был эпикурейцем, ответил, что радость покорна всем возрастам. Бедная женщина лишь тяжело вздохнула и развела руками: будь по-твоему.       …Мистер Эдгар Белтон натянул вожжи и его конь остановился. Толкнув вперед упитанное брюшко, он приподнялся в седле, прищурился и стал высматривать зачинщика гулянья в рядах нетрезвых всадников и всадниц. Увидев мерно покачивающееся перо шляпы Джонатана, который неторопливо скакал в арьергарде, Эдгар махнул ему рукой:       — Эй, Джон!       Джонатан поднял голову и махнул в ответ — мол, вижу тебя! К тому моменту он уже, правда, видел не так хорошо, как если бы был трезв, однако быть при старом приятеле, подчас от выпитого двоится в глазах, посчитал разумнее, чем остаться одному.       Поравнявшись с Эдгаром, Джонатан сказал:       — Верно, мне не следовало затевать шабаша сегодня, накануне приезда тётушки.       — Бросьте эти напрасные тревоги, друг мой. — Эдгар хлопнул Джонатана по плечу. — Мы только зажжём костер, объявим начало, посидим пару-тройку минут — и назад.       — Хорошо бы, если так.       — Я прослежу за тем, чтобы никто не учинил ни сшибки, ни даже мелкой ругани.       — Нед?       — М?       — Дайте слово, что если во мне хватит безрассудства вытворять какой-нибудь срам, о котором я впоследствии пожалею, вы отвезете меня в поместье. Даже если я стану сопротивляться. Пообещайте.       — Даю слово! — сказал Эдгар.       И слово своё сдержал. Когда Джонатан уже не соображал, что делает — подумать только, он почти разделся догола и намеревался прыгать через костер вслед за молодой колдуньей, с которой еще полчаса назад и без того горел огнем! — Эдгар отвёз его в поместье.       Проспав весь день и проснувшись к вечеру, Джонатан застонал и накрыл лицо подушкой. Стыд просочился в чертоги его сознания вместе с головной болью. Фрагменты вчерашней ночи всплывали на его поверхности, вводя Джонатана сначала в пугающую исступленность, затем — в оцепенение. Неужели он мог поступить так легкомысленно? Куда девалось его достоинство? На что он тратит лучшие годы своей жизни? Тётушка была абсолютно права — он сам себя не узнавал.       Тётушка!       Джонатан глянул на латунный ночник с часами. Без пятнадцати шесть. Адреналин прострелил ему грудь, он вскочил с постели, словно ужаленный, быстро ополоснул лицо, прополоскал рот мятной водой, на всякий случай поскрёб щёточкой язык, оделся в чистое платье и, даже не оклеив волосы помадой, выбежал из покоев. Попадающиеся на пути горничные сообщали, что тётя Амалия прибыла три часа назад и ждёт его у себя.       — Почему меня не разбудили? — вопрошал он.       — Мисс Маршалл не велела, сэр, — было ему ответом.       Едва сдерживая раздражение — ни то на слуг, ни то на самого себя, — Джонатан вошел в покои тетушки и совсем не удивился, застав ее в самом добром расположении духа. Ему ли не знать, что поучать его она станет лишь после всех фигур вежливости? Тётушка вырастила его — конечно, он знал её как никто другой. Благодаря благородной мудрости, незаурядному уму и ревностному чувству справедливости этой маленькой хрупкой женщины с выразительным живым взглядом, Джонатан обладал теми качествами, которыми мог гордиться молодой мужчина его времени. Именно она научила его смотреть на мир глазами добродетели.       Разве заслуживала мисс Маршалл видеть племянника таким, какими видит теперь? Растрепанным, озирающимся на графин с водой и желающим лишь одного — утолить жажду, чтобы снова напиться.       — Не в моем вкусе поучать людей, — начала тётя Амалия, — как им следует жить, однако продолжать молчать, надеясь, что всё измениться, неправильно и тщетно. Будь ты мне безразличен, я бы не стала тратить ни сил, ни времени, пытаясь уговорить тебя взяться за ум. Ты дорог мне, Джонатан, дорог настолько, что я, никогда не нарушающая собственных принципов, на сей раз готова ими поступиться. Видеть тебя, полного молодости и здоровья, увядающим под бременем хандры и пассивности, выше моих сил.       Вспомни: прежде ты состоял в дружбе с такими же страстными и выдающимися личностями, каким являешься сам; прежде ты посещал учёные собрания космографов и писал фельетоны. А теперь? Теперь ты не слышишь ничего полезного или хоть сколько-нибудь умного, только надоедливые антимонии от людей, с которыми раньше бы ни за что не завёл беседы. Ах, как было замечательно на учрежденных тобою балах и благопристойных ужинах, на которых собирались философы, учёные и публицисты! По окончании вечера ты до утра мог засиживаться в библиотеке, за что я часто журила тебя. — Губы тёти Амалии тронула печальная улыбка. — Ты забыл о труде всей своей жизни, Джонатан?       Джонатан вздохнул. Пока тётя Амалия говорила, он не смотрел ей в глаза. Стыдился.       — Я всё это помню, тётушка.       — Нет, Джонатан, ты забыл, к чему стремился. И отчего? Кто сбил тебя с пути?       — Мы оба знаем, кто. Он никогда не позволит мне осуществить задуманное. Он лишит меня поддержки, предаст рукам королевских судей и сам препроводит в темницу.       — Раньше мнение Горация тебя вовсе не волновало — ты бесстрашно печатался в хрониках и на самых передовых страницах газет под псевдонимом. Дело в ней, в Сюзанне.       Джонатан быстро поднял глаза на тётушку и тут же опустил. Сглотнул. Лихорадочно ухмыльнулся.       — Отпусти её, Джонатан. — Тётя Амалия подалась вперёд и взяла племянника за руки. — Твоя обида на неё глупа.       — Обида? — вскричал Джонатан и тут же поморщился — голова взорвалась болью. — Как вы могли подумать, что я могу держать в сердце обиду на женщину, с которой прожил в браке десять лет? Думаете, я не знаю, что между нами никогда не было любви? С детских лет мы с Сюзанной были добрыми друзьями, остаемся ими и поныне. Она часто пишет ко мне.       — За что же в таком случае ты себя губишь?       Джонатан покачал головой. Соломинка, застрявшая в его тёмных волосах и потому сразу же бросившаяся мисс Маршалл в глаза, покачивалась в такт его движениям.       — Джонатан, — мягко сказала тётя Амалия, — если ты хочешь, чтобы я помогла тебе, должен быть со мною честен.       — Я разочарован в себе, тётушка, — сказал Джонатан. — В жизни. За что она так несправедливо обошлась со мной — с человеком, который больше всего заслуживал потомства? Почему природа вознаграждает здоровьем людей, дети которых попадают на улицу, а затем — в эту детскую тюрьму, именуемую приютом?       — Вы с Сюзанной не любили друг друга, и Господь не зря не дарил вас общим чадом, Джонатан. Да, вы действительно были добрыми друзьями и никогда не бранились, да даже не говорили друг с другом на повышенных тонах, однако Сюзанна была несчастна, ведь любила мистера Прайора. Хотя ты и отрицаешь, но любой бы на твоём месте испытал обиду. Признай же: именно обида гложет тебя.       — То, о чём вы говорите, справедливо, тетушка, но прошу вас: не применяйте ко мне этого слова. В моём сердце нет никакой обиды. Я счастлив, что Сюзанна познает радости материнства подле человека, который ей дорог. Признаться, мистер Прайор — честный человек и хороший друг. Вы ведь не хуже моего знаете, что наш брак с Сюзанной был заключен не по любви, но по расчету. За невестой было щедрое приданое и прославленное имя её отца — дядюшка не мог упустить для меня такой блестящей партии!       Мисс Маршалл откинулась на спинку дивана и смерила племянника неверящим взглядом, почти укоризненным.       — Как ты можешь говорить об этом так просто, с такой рассудительностью и искренностью?       — А как, по-вашему, мне должно об этом говорить? Кажется, раньше вы называли меня философом? А философ, да будет вам известно, завсегда сдержан в своих эмоциях.       — Будучи замужней женщиной, — словно его не слыша, сказала тётя Амалия, — Сюзанна связалась с этим выскочкой Прайором, а ты спрашиваешь, как?!       — Сердцу не прикажешь. Обижаться на Сюзанну за её любовь было бы глупо и жестоко с моей стороны. Вы же можете переживать в своей душе все что угодно, но будьте так любезны не связывать мои чувства в один узел со своими.       — Это невыносимо!       Джонатан ничего не ответил, ведь понимал: тётушка волнуется о нём. Ей потребуется время, чтобы осознать, что он не испытывает никаких душевных мук в отношении Сюзанны и её новонаречённого. Первое время мистер Маршалл действительно был смятён, но не столько решением Сюзанны получить развод — этого он и сам желал, — сколько общественным переполохом. Все, кому не лень, набросились на бедную Сюзанну, проклиная её последними словами, тогда как мистера Маршалла обласкали истовыми сожалениями. Никто не подумал вознаградить Сюзанну заслуженными лаврами за самоотверженность и смелость, с которыми она решилась на сей шаг. Бедная женщина знала, что свет выльет на неё ушат нечистот, тем не менее её это не остановило. Впрочем, как было упомянуто выше, и мистер Маршалл не смел её останавливать; напротив — он помог ей самым добросовестным образом.       — Хорошо, — сказала тётя Амалия, — если ты утверждаешь, что это не обида, что тогда толкает тебя в объятия легкодоступных женщин и злоупотреблению горячительных?       — Моё бесплодие, — ответил мистер Маршалл.       — Ты убежден, что его невозможно исцелить, но, быть может, найти других докторов?       — Есть вещи, которые мы не в силах изменить.       — Джонатан…       — Прошу вас, оставьте этот предмет, тётушка, я смирился со своим положением, примите его и вы. Обращаться за помощью к докторам — пустая трата времени, средств и самой надежды. Они только и делают, что обманывают и еще более калечат больных, пользуя бесполезными декоктами и припарками. Вспомните, сколько недомоганий следовало от такого лечения, сколько отравлений и лихорадок снесла несчастная Сюзанна! А сколько впоследствии меня самого подвергали сему сомнительному врачеванию? Подобно Мольеру, коего в своё время не исцелил ни один врач, я отказываюсь от каких бы то ни было манипуляций над собой, довольно!       — Согласна, — кротко сказала тётя Амалия. — Каких бы высот не достигли доктора нашего времени, среди них водится достаточно обманщиков. Быть может, напишешь об этом в газету? Врачебную гильдию давненько пора расшевелить!       — Вы говорите с таким энтузиазмом, тётушка, что, право, сторонний наблюдатель решил бы, будто мои страдания вызывают у вас улыбку.       — Несносный мальчишка!       — Вы хотите расшевелить не врачебную гильдию, но меня на совершение прежних привычек и действий, я прав?       — Привычек! — изумленно и с каким-то даже отвращением повторила тётя Амалия. — Ты называешь «привычкой» свой безупречный талант? Для тебя писательство стало не более чем «привычкой»?       — Я так не сказал.       — Не гневи Бога, Джонатан! Общество пребывало в самой справедливой экзальтации от высокого гения твоего пера!       Джонатан хмыкнул.       — Общество…       — Право, друг мой, я совсем тебя не понимаю! Ты рассержен на общество после того, какими горячими похвалами оно вознаграждало тебя? Ты несправедлив.       — Несправедлив, тетушка? Да я в ярости!       — Разве можно?       — Общество зло. Как смело оно попрекать Сюзанну? Почему считало её болезной и неполноценной, но даже мысли не допустило о том, что проблема во мне? Я сам не допустил! Я мог бы отпустить Сюзанну раньше, не будь таким слепцом. А знаете, тётушка, я даже счастлив, что все эти злые языки разом заткнулись, подчас узнали непреложную причину расторжения брака! Наконец-то обвинять женщину стало не в чем! — Джонатан глубоко вздохнул и прикрыл ладонью глаза. — Господи, бедная Сюзанна!       — Будет тебе, Джонатан. Сюзанна теперь счастлива.       — Я отнял у нее столько лет…       — Ты отнял? Отняли доктора, эти негодяи!       — Я должен был догадаться раньше…       — Ну-ну. — Тётя Амалия погладила племянника по плечу. — Я знаю, как ты хотел стать отцом, но отпусти эту ошибку — никто так не страдает из-за неё, как ты. И, кстати сказать, ничто не мешает тебе взять ребенка на воспитание.       Джонатан резко отнял руку от лица.       — Воспитание? Помилуйте, тётушка! Вы прекрасно знаете, как я к этому отношусь.       — Весьма дурно.       — Весьма дурно!       — А ещё — глупо.       — А ещё… — Джонатан, едва не повторив слова тетушки, вовремя прикусил язык. — Это ещё почему?       — Ах, Джонатан, потому что не следует бояться дурной наследственности. В конце концов, в добропорядочной семье может родиться фат и негодяй, ровно как и в неблагополучной семье — дитя с благородными помыслами и убеждениями.       — Это не одно и то же, тетушка, — возразил Джонатан, хмуря брови. — Если этот фат и негодяй одной со мной крови, то мне уже никуда не деться — значит, так мне было предопределено; но если фат и негодяй — чужой, то это, получается, я наказываю себя добровольно и умышленно. Нет-нет, лучше не иметь никакого ребёнка, чем чужого фата и негодяя!       — А если бы этот чужой ребенок оказался добросовестным и искренним?       — Такого вы найдете лишь на страницах какого-нибудь трогательного романа!       — Значит, ты убежден, что такого ребенка не существует?       — Не исключаю, конечно, что есть порядочные дети, но повторяю вам: мы не в романе.       Тётушка Амалия хитро улыбнулась и прищурилась, отчего россыпь мягких морщинок собралась в уголках ее глаз.       — Заключим пари, — сказала она, протягивая Джонатану руку для рукопожатия, — что я найду тебе такого ребёнка, который растопит твое сердце?       Джонатан хохотнул.       — Пари, тётушка? С вами? Да помилуй бог!       — А что, — сказала тётя Амалия, — боишься проиграть?       — Да нет же, но… заключать пари с вами, с моей любимой тётей — как-то это неправильно!       — Что-то подсказывает мне, что ты просто боишься.       — Я?       — Ты.       — Да разве я похож на труса?       — Тогда пожми же мне руку, Джонатан.       Не секунды больше не колеблясь, Джонатан пожал руку тётушки, при этом совсем не веря в успех её замысла.