Список Сэма

В продолжении той ночи, когда мистер Маршалл предавался веселью, а Сэм замахивался кочергой на собственную тень, то необъяснимое, что коснулось его плеча, находилось рядом. Оно всегда было рядом, просто не проявлялось до сих пор.       Сэм же, не ощущая никакой могущественной силы в доме, посвятил оставшееся время до рассвета воспоминаниям. Слёзы щипали раны на лице мальчика, а нос опух так сильно, что пришлось дышать через рот. Вскоре Сэму вовсе пришлось запретить себе плакать, потому что вслед за носом начало предательски сжиматься и горло. Так он узнал, что выражение «слёзы душат», раньше казавшееся ему претенциозным, имеет самое насущное значение.       Вот только не думать о том, что согревает душу, оказалось для Сэма сродни какой-нибудь невыполнимой математической проблеме. Как незаслуженно осужденный на пожизненное заключение несчастный грезит свободой, так и Сэм, не зная за собой никакого греха, мечтал вырваться из тюрьмы невзгод, в которую его заключил Грувер. Он много раз спрашивал себя, где то счастливое время, когда в доме царили мир и понимание? «Увы, — следовал приправленный жестокой действительностью ответ, — оно безвозвратно утеряно».       Но только не в памяти Сэма.       До смерти отца мальчик никогда не чувствовал себя ни подавлено, ни обречённо. Первое он испытал в доме приходского священника, где ежедневные наказания розгой считались его хозяином очень полезными, так как «обеспечивали место в Раю», а второе испытывал теперь, когда Грувер заделался узурпатором. Отнятая надежда на хорошую жизнь, которую так горячо обещал обеспечить брат, совершенно уничтожила Сэма. И если раньше у него была поддержка в лице матери, Грувера и Нормы, то сейчас он остался совершенно один. Витающее напряжение от ожидания пьяного братца отравляло воздух миазмами страха и безысходности…       Будь у Сэма больше свободного времени, он бы не задумываясь занялся приготовлением эликсиров — это занятие дарило его таким густым чувством успокоения, что он забывал обо всём вокруг. Прямо как его несчастная мать, когда отчим избивал её. Полуживая, вся в крови и синяках она уходила в кухню и самозабвенно занималась настойками, пока, должно быть, обида и горечь, подобно пеплу, не оседали в её сердце.       Написанную матушкой тетрадь с рецептами Сэм хранил как реликвию, часто обращался к ней, чтобы что-нибудь приготовить, и просто пролистывал в минуты острой тоски. Ему нравилось, как хрустели взбухшие от чернил страницы, нравился убористый почерк матери, её беглые заметки на полях и старательно выведенные тушью рисунки растений.       А сколькому Сэма обучила Норма! Она была старше его на семь лет, что заочно делало её в глазах мальчика настолько мудрой, насколько могут быть мудры разве что учёные старцы. Конечно, Норма сама только училась, тем не менее матушка называла её способной ученицей, поэтому совсем неудивительно, что каждому её слову Сэм внимал как Евангелию. Она часто хохотала над ним, когда он относился к её выводам с серьёзностью, достойной самой высокой похвалы.       — Брось, Сэмми, — говорила Норма, — я сама многого не знаю.       Сэм до сих пор мог воспроизвести в памяти её смех с предельной точностью — так задорно она хохотала. Да, думая о Норме, Сэм вспоминал не тот безжизненный белый труп, распростертый в гробу и уже тронутый тлетворным оттенком разложения, а румяный лик, дарящий его улыбками…       Под утро, когда в глазах у Сэма уже не осталось слёз, вернулся Грувер.       Отвлекаясь от воспоминаний, мальчик обращался и к нему: не опасаясь быть избитым, говорил о своих обидах прямо и смело. Но все эти речи так и остались невысказанными, когда Грувер переступил порог дома — хозяин, властелин. Сэм тихо ушёл в спальную, чтобы разбудить девочек и уступить ему место.       Наскоро позавтракав двумя картофелинами, втроем они отправились в город — заложить старый кафтан Сэма.       — Почему бы тебе не заняться продажей настоек, Сэм? — спросила по дороге Бетти. — Ты ведь так хорошо разбираешься в травах.       — Смеешься? — сказал Сэм. — Да кто захочет купить у меня лекарство? Люди не поверят в то, что я способен приготовить качественный эликсир, мне даже двенадцати нет.       — А ты попробуй.       — Не всё так просто, Бетти.       — Тогда обмани их и скажи, что эликсиры готовит твой старший брат. Что для них нужно?       — Много чего. В первую очередь хотя бы сами травы.       — Где их найти?       — В лесу можно поискать. Шеффилдский лес, видала, какой огромный?       Бетти просияла.       — Это значит, что ты согласен?       — Значит, — улыбнулся ей Сэм. — Но сперва давай решим вопрос с деньгами, хорошо?       Сэм предвидел, что молодому человеку его возраста вряд ли разрешат заложить вещь, но это, безусловно, удручающее обстоятельство являлось лишь каплей в море. Больше всего Сэм опасался того, что в нём обнаружат скандалиста — если бы Грувер не приложил кулака к его лицу, он бы не выглядел так, словно только и делал, что дрался. Но что ему оставалось? Ждать, когда синяки потускнеют, а ссадины — затянуться? Это же сколько времени надо!       Поэтому Сэм заранее выдумал историю, что заложить кафтан его попросил старший брат, так как сам сейчас на работе и прийти не может, но обязательно пожалует, ежели понадобится какое-то подтверждение. При всей своей внутренней неуверенности и страхе быть изгнанным, Сэм говорил спокойно и даже ни разу не запнулся. В конце концов он пришёл продавать не своё лицо, но кафтан, который, к слову, выглядел более чем прилично — матушка научила Сэма беречь вещи. Кафтан сразу же приняли, даже не глянув на сомнительный внешний вид его владельца.       Выдохнув с облегчением, Сэм поспешил на рынок. Купив масла, муки, овощей и мяса, они с Бетти и Милли отправились домой — готовить обед. На сей раз оставшиеся деньги Сэм спрятал не у себя в кармане, а благоразумно запер на ключ в один из ящичков в кухне.       Когда Сэм готовил обед, Грувер проснулся — видимо, от одуряющего шлейфа жарящегося мяса и выпечки, распространившихся на весь дом.       — Что готовишь? — спросил Грувер, присаживаясь за стол. — Будь я мёртв, всё равно бы очнулся — больно чарующий аромат!       Сэм промолчал. Даже не удостоил Грувера взглядом.       — Эй, я к тебе обращаюсь, — настаивал Грувер.       Сэм стиснул зубы и продолжил, словно его не замечая, нарезать морковь. «Держись, — приказал себе мальчик, — не отвечай ему, проучи его».       — Эй, ты что говорить разучился? — не унимался Грувер. — Или больше со мной не разговариваешь?       Его требовательное давление понудило сердце Сэма затрепетать с такой силой, что он чувствовал его толчки в горле. Руки задрожали.       — Сэм?       — М? — угрюмо выдавил из себя Сэм.       — Что с лицом? Что это ещё за настроение? Почему не отвечаешь, когда с тобой разговаривают? Совсем уже?       — Извини, Грувер, — покорнее и мягче ответил Сэм, — я задумался.       — О чём тебе думать? Не смеши.       Сэм проглотил и это оскорбление. Грувер всегда пренебрегал его чувствами — это у него было в порядке вещей. Еще — вести себя так, словно ничего не произошло. Иногда Сэму казалось, что его брат болен на голову, потому что однажды на вопрос: «Как ты можешь разговаривать со мной как ни в чем не бывало после того, что было?», он отвечал: «А что было?» Эгоистичность и неотёсанность Грувера оставляли в душе Сэма неизгладимый отпечаток; брат никогда не извинялся перед ним, просто делал своё дело — и уходил, а затем возвращался и продолжал жить дальше, тем временем как у Сэма внутри уже всё было отправлено. Грувер становился так ему противен, что он не хотел видеть его лица. Гораздо легче им с девочками было без него. От этой мысли Сэму становилось не по себе, и он тут же укорял себя за неприязнь к этому человеку — к брату! — но еще больше Сэм презирал нечестность. Ведь он был предельно честен, когда желал себе и девочкам спокойной жизни вдали от побоев и свалок…       — Грувер, — всё-таки, набравшись смелости, сказал Сэм после обеда, — давай поговорим?       — Хм, поговорим? — безразлично ответил Грувер, плюхнувшись на диван в гостиной. — Ну, давай.       Сэм опустился рядом.       — Я не хочу, чтобы между нами были недомолвки. Матушка учила меня, что, если тебя обижают, необходимо говорить об этом, но не держать обиду в себе.       — А тебя что, кто-то обидел?       — Ты обидел меня вчера, Грувер! Я честным трудом заработал деньги, а ты их отнял и сделал со мною вот это. — Сэм указал на своё лицо. — Мне очень больно.       Грувер цинично ухмыльнулся и скрестил руки на груди — очевидно, ему было неудобно говорить об этом. В принципе вести диалог.       — Сам виноват, — сказал Грувер. — Я бы никогда не ударил тебя без надобности. Теперь как хочешь, так и залечивай свои синяки.       — Да шут с ними, с синяками, я имел в виду душевную боль. Мне больно на сердце, понимаешь?       — Больно ему! — воскликнул Грувер, резко поднявшись с дивана. — А мне, думаешь, не больно?       — Грувер… — попытался было остановить его Сэм. Однако Грувер угрожающе занёс над ним руку.       — Еще одно слово — и мало не покажется, Сэм!       В итоге, Грувер закрылся в спальной — и был таков. Будь Сэм с ним хотя бы одного роста, быть может, и попытался бы ему противостоять, не страшась снова оказаться искалеченным. Да только был ли в этом смысл? Грувер отказывался его слышать, а насильно мил не будешь.       Оставив Грувера наедине с его злостью и, судя по всему, упрямой глупостью, Сэм, как и обещал, отправился с девочками в лес. Пока осень еще не уступила места зиме и увядающая природа могла предоставить им свои щедроты, следовало запастись всем необходимым. И побольше. Сэм взял с собой большую корзину и чтобы не спутать сорванные травы и цветки, связывал их ниткой в пучки.       Ему было приятно делиться с девочками тем, чему некогда его учила Норма. Бетти и Милли спрашивали, нужен ли им этот цветочек? полезны ли эти ягодки? ядовиты ли эти растения? можно ли есть эти грибы? Сэм с удовольствием отвечал на все вопросы, наконец-то чувствуя себя в своей стихии.       — Расскажи о лавке, которую раньше содержали матушка и твой отец, — попросила Бетти. — Быть может, в будущем мы тоже свою откроем?       — Это было не лавка, — хихикнул Сэм, — а настоящая аптека. Грувер помогал отцу с продажей лекарств, а мы с Нормой помогали матушке в сборке трав и приготовлении эликсиров.       — Прямо как мы с Милли сейчас помогаем тебе!       — Да. — Сэм тепло улыбнулся и притянул девочек к себе: погладил Бетти по плечу, Милли — по головке. — Спасибо тебе, Бетти. Если бы ты не сказала сегодня, что мы можем попробовать, я бы ни за что не решился прийти сюда…       — Враньё, рано или поздно ты бы всё равно сюда отправился. Ты же без этого жить не можешь!       — И то верно! Вот только… для того, чтобы у нас появились покупатели, нужно как-то заявить о себе. Просто с апломбом явиться на рынок и уверить народ в том, что наши снадобья полезны, недостаточно. Нужно, чтобы кто-то нас порекомендовал.       — Быть может, обратиться за помощью к мистеру и миссис Роджерс? Покажи им заготовки.       Сэм задумался.       — Бетти, да ты просто гений! Мистер Роджерс ведь торгует овощами, мы можем попросить его продать парочку наших настоек; людям они придутся по душе и они захотят еще, а потом и вовсе расскажут всем, какие Ньюманы-Картрайты неподражаемые травники… Клянусь честью, в будущем ты станешь великим человеком, Бетти!       Бетти гордо выпятила грудь вперёд и, подняв указательный палец вверх, сказала:       — Уже!       Сэм рассмеялся и подтвердил слова сестры самым искренним одобрением.       — А я? — обиделась Милли. — А я — великий человек, Сэмми?       — Ну конечно же, великий, — сказал ей Сэм, — даже не сомневайся.       Милли так обрадовалась, что, расправив ручки в стороны, побежала вперёд, радостно хохоча и выкрикивая: «Я великая! Я великая!»       С кем Сэм чувствовал себя счастливым, так это с девочками.       Груверу достало наглости съесть все пышки, которые Сэм испёк перед уходом. Хотя Грувер говорил, что понятия не имеет, куда делись «эти проклятые пироги», Сэм снова едва не расплакался от этой несправедливости. Мало того, что брат нагло обманул их, потому что надкусанные с каждой стороны пышки говорили сами за себя, так еще и накричал на Сэма.       — Ты только и делаешь, что попрекаешь меня! — воскликнул Грувер, поднявшись с кровати. — Лучше бы ты и дальше молчал!       — Молчал? — не понял Сэм. — Да когда же я молчал? Если кто-то обижает моих родных, я никогда не стану молчать! Как тебе только сердце позволило отнять лакомство у маленьких сестёр?!       — Закрой рот!       Грувер дал Сэму пощечину. Мальчик приложил ладонь к щеке и застонал. Лицо и без того болело после вчерашнего зверства Грувера, а теперь и вовсе готово было расколоться на мелкие кусочки. Из глаз Сэма брызнули слёзы — он бы и сам не ответил, от боли ли или от обиды? Одно он знал наверняка: ссадины на лице заживут, раненное сердце — никогда. Единственное, что могло его исцелить — это раскаяние. Но прежде рак на горе свиснет, чем Грувер извинится перед Сэмом!       Ему лишь оставалось нежно хранить в памяти период, когда они с братом были друзьями, ну или ему просто хотелось в это верить. Грувер сажал Сэма себе на спину и они бежали, пока в лёгких брата хватало воздуха, а потом плюхались на траву и Грувер рассказывал Сэму истории о славных войнах и сражениях, которые вовсе мальчика не занимали, тем не менее он терпеливо слушал, потому что это вдохновляло его любимого брата. Сэм всю жизнь ценил общество Грувера, тянулся к нему, Грувер же, напротив, Сэма отталкивал. Даже когда между ними наступала оттепель и Сэм едва дышал в присутствии брата, боясь чем-то его огорчить, тот с легкостью преступал черту и уничтожал всё то светлое, что успело между ними зародиться.       — Когда всё изменилось? — тихо проговорил Сэм, не смотря Груверу в глаза. — Когда ты возненавидел меня? За что?..       На последних словах голос Сэма надломился. Грувер недобро осклабился.       — Я тебя ненавижу? Это ты меня ненавидишь! Всё время чего-то от меня требуешь, всё время за что-то меня отчитываешь! Да кто ты такой, чтобы верховодить мною? Кем ты себя возомнил? Один раз заработал пару ничтожных пенсов и возвел себя в королевский сан? Считаешь себя жертвой, Сэмми? Хочешь знать, кто истинная жертва? Я! — Грувер ударил себя кулаком в грудь. — Я, который остался один! Я, который один тяну ватагу детей! Мать только и делала, что не спросясь вас всех рожала! А мне это нужно?!       — Да как у тебя только язык поворачивается говорить такое о покойной матери?!       — А что, не правда, что ли? Я по крайней мере не строю из себя святошу, но предельно честен!       — Хочешь сказать, что мне, как тебе, в тягость родные сёстры, но я скрываю это под маской мнимой добродетели?       — Хочу!       Сэм нервно улыбнулся и развёл руки в стороны:       — Господи, ну брось нас уже, если мы так тебя удручаем, бедный мученик! Что понуждает тебя жить с нами?       — Это мой дом, дружок, и если кто-то и уйдет отсюда, то точно не я. Вы нуждаетесь во мне больше, чем я в вас!       Сэм опешил, да что «опешил» — он был в ужасе, он не верил своим ушам.       — Значит, — спросил он, — мы и вправду не нужны тебе, Грувер?       Понимая, что зашёл слишком далеко, Грувер сглотнул и сказал:       — Не искажай смысл, мною сказанного. Ты понял, что я сказал.       — Я не понимаю, объясни.       — Не строй из себя дурака!       — Ты сказал, что нуждаешься в нас меньше, чем мы в тебе.       — Я сказал иначе.       — Нет, ты сказал это.       — Вот видишь! — Грувер выпучил глаза и пригрозил Сэму пальцем. — В очередной раз упрёки!       — Да, — бесстрастно сказал Сэм, всё ещё потрясённый до глубины души. — Да, мне действительно больше ничего от тебя не нужно, Грувер. Завтра ты проснёшься и претворишься, что ничего не было. Да, я понимаю…       — Ничего такого и не было.       — Не было, значит?       — Не было. У меня — не было!       — А у меня — было. И да — я всё прекрасно понимаю.       — Ничего ты не понимаешь!       И Сэм действительно ничего не понимал. Грувер всегда сначала говорил, потом — отказывался от своих же слов или забывал их, выставляя Сэма виноватым. Так что вместо замешательства мальчик испытывал уже ему знакомое всепоглощающее чувство вины. Рядом не было человека, который уверил бы Сэма в его заблуждении, утешил бы и сказал: «Ты ни в чем не виноват». У Сэма был Грувер и осуждающий внутренний голос, ввергающий его в пучину отчаяния.       Сэму ничего не оставалось, кроме как заняться домашними делами; они помогали ему не думать о том, какой он гадкий и плохой мальчишка. Так, выбросив надкусанные пышки в мешок для мусора, в который они с Бетти сгребали опавшие листья, Сэм повторял себе: «Заслужил, заслужил, заслужил». Он три раза спустился к реке, чтобы набрать воды, искупал Милли в большом тазу, поставленном у камина в гостиной — вечером в доме уже было прохладно, — затем вымылся сам за домом уже остывшими остатками воды и, стуча зубами, забраться к девочкам под одеяло. Они быстро согрели друг друга.       Будь круглый год одно только лето, Сэм бы постелил себе на полу, но теперь об этом не могло идти и речи — мальчику пришлось спать сидя на диване. Бетти и Милли положили головки на его колени и довольно быстро уснули. Прогулка по лесу разрумянила им щёчки и позволила уснуть крепким здоровым сном. Впрочем, и Сэм уснул мгновенно — стоило только откинуться на спинку дивана и закрыть глаза.       Да только проспал мальчик недолго.       За окном уже стояла ночь, когда Бетти и Милли взбрело в голову разбудить его.       — Сэм! — шептала Бетти. — Сэм, проснись!       Едва живой от усталости, Сэм спросонья ничего не понял. Но инстинкт человека, ответственного за безопасность и здоровье младших, не позволил ему отмахнуться от сестёр. Он распахнул глаза и, окинув девочек беспокойным взглядом, спросил:       — Что? Что такое? Вам нездоровится?..       — Сэм, — прошептала Бетти, указывая на спальную, в которой почивал Грувер, — там какие-то страшные звуки. Я боюсь!       Бедняжка готова была расплакаться, что позволяла себе нечасто, Милли же и вовсе обвила ручонками талию Сэма, словно утопающая. Мальчик прижал сестёр к себе и успокоил, а сам стал прислушиваться. Девочки не обманули его: из приоткрытой двери спальной действительно доносился зловещий хрип. Грувер так дышать не мог, скорее — какой-нибудь старик, одной ногою стоящий в могиле.       Поднявшись с дивана, Сэм приложил указательный палец к губам и велел сёстрам не двигаться с места. На всякий случай вооружился кочергой. Однако и умом и сердцем понимал, что она вряд ли поможет.       То, что проникло в спальную, было не человеком.       Сэм на цыпочках дошёл до двери и заглянул в щёлку, и то, что он увидел, заставило его сердце подпрыгнуть к горлу. От парализующего страха мальчик даже не мог пошевелиться.       Сначала он решил, что из-за темноты и плохого зрения — Сэм страдал близорукостью, — его глаза просто-напросто его обманывают. Но это не было обманом. В неверном свете полной луны, освещающей спальную полосами серебристого света, он увидел маленького круглого человечка ростом не выше двух с половиной футов. Карлик стоял в изножье кровати и покусывал Грувера за ноги. Из горла пришельца вырывались те леденящие кровь звуки, испугавшие Бетти и Милли. У Сэма зашевелились волосы. Его ночное видение ожило!       Кажется, он сам издал какой-то тихий звук — быть может, вздох, так как существо резко обернулось к нему. Лицо его было обрамлено черными всклокоченными волосами. Сморщенное и жуткое. Существо осклабилось и издало нечто вроде смешка, после чего продолжило то, от чего его отвлекли.       Грувер завозился и дёрнул ногой.       Сэм, едва не отправившись к праотцам, все ещё стоял, не зная, что делать. К счастью, делать ничего не пришлось: Грувер проснулся и, увидев у себя в ногах нечто, закричал во всё горло. Существо зашипело на Грувера и еще раз цапнуло за ногу, будто тем самым говоря: «Чего орешь?», после чего ринулось вон из комнаты.       Сэм было бросился к девочкам, боясь, что разъяренное чудище нападет и на них, однако оно проскочило мимо него и исчезло в прихожей. Как раз там, где находилась дверь в погреб.