Список Сэма

Бабушка вышла из погреба лишь, когда небосвод накрыл непроглядный мрак ночи. Сэму не терпелось поговорить с ней об обмане, отчаянном поступке матери, магических когортах и об их иерархии в колдовском мире. Но сам он на протяжении дня не осмелился нарушить уединения сломленного духа — во-первых, благоразумно рассудил, что ей требуется восстановить силы, во-вторых, Сэму и самому не помешало бы залечить раны.       Вокруг царапины на боку темнеющей армадой собрался бордово-фиолетовый кровоподтёк. Сэм понятия не имел, как к нему подступиться; пробовал промокнуть ромашковой водой, но боль оказалась столь пронзительной, что, даже стиснув в зубах отрез старой ветоши, он ничего не смог сделать. «Подождёт до вечера», — раздражённо подумал мальчик, потому что время поджимало: скоро на горизонте покажется широкоплечая фигура мистера Роджерса. Если Сэм не успеет закончить настойки, завтра фермеру будет нечего предложить страждущим покупателям. И пусть мальчик понятия не имел, разрешит ли Маршалл ему и дальше готовить эликсиры для продажи, сейчас он был крайне озабочен тем, что ничего не готово.       — Боже правый! — первым делом воскликнул мистер Роджерс, увидев разукрашенное ссадинами лицо Сэма. — Кто это тебя так, сынок? Братец, что ли, явился?       Последний вопрос был задан с такой грозностью, что, будь здесь Грувер, Сэм не сомневался, фермер бы почёл своей обязанностью задать ему хорошую трёпку. Мальчику пришлось показать сердобольному мистеру Роджерсу все комнаты, чтобы тот успокоился и поверил, что Грувера здесь нет.       — Нашу тихую гавань, — с горечью сказал Сэм, — посетил сегодня только мистер Маршалл.       К его удивлению, фермер не положил своей огромной руки ему на плечо и не спросил со свойственным ему участием: «Это он тебя так?», вместо этого присвистнул, словно Сэм сорвал солидный куш. Он было разочаровался несообразительностью Роджерса, как тот сказал:       — Ты сначала расскажи, что с тобою сталось, потом — про Маршалла поговорим.        «Почему же вы исключаете, — подумал Сэм, — что это и есть дело рук Маршалла?!» Даже умоляюще воззрился на фермера — пожалуйста, поймите меня, не заставляйте меня признаться! Тем не менее мистер Роджерс ничего не понял. Что Сэму оставалось, как не врать?       — Произошла страшная ошибка, — сказал он. — Мы с девочками хотели угостить мистера Маршалла джемом, который я храню в погребе, но, когда я спускался вниз, оступился — и упал. Если бы не мистер Маршалл, я бы был уже не жилец — он вовремя поспел ко мне на помощь.       — Сейчас-то ты как себя чувствуешь?       — Благодарю за заботу, сэр, я совершенно в порядке.       — Ты уверен? Хотя, зная мистера Маршалла и его заботливый нрав, я весьма сомневаюсь в том, что он оставил бы тебя одного в беде.       Сэм проглотил и эту неправду со сдержанностью, достойной подражания. Кем бы его посчитал мистер Роджерс, скажи он, что чувствует себя совершенно уничтоженным? Причём одного этого слова оказалось бы недостаточно, чтобы в должной мере выразить весь тот диапазон эмоций и ощущений, которые теперь переживал Сэм. Он тонул. Пытался выплыть на поверхность, но воды были так тяжелы, что ему не удавалось продвинуться вперёд ни на дюйм. Они тянули его на дно. Давили ему на обессиленные члены и грудь. Лёгкие горели от недостатка кислорода — и он понимал, что ему ни за что не выплыть. Вот, что он испытывал. Вот, что сделали с ним Маршаллы. Вот, что бы он сказал, имей возможность облечь свои чувства в слова. И чего бы никогда не осмелился сказать.       Сегодня Сэму пришлось лгать о радости, которую он испытывает от столь грандиозных перемен — он, голь перекатная, наконец вкусит все радости безбедной жизни в Шейдишоре, приблизится к благородному сословию и постарается снискать славу хорошего угодника! Разве так уж плохо стать слугой и весь день бестолково влачиться за своей госпожой, претерпевая скуку, усталость и боль в пояснице? Разве это хуже самостоятельности и свободы, которые у него есть? Разве так уж дурно потерять себя и стать тем, кем никогда не являлся — любезником и лицемером? Сэм знал, что иначе ему не обрести благосклонности хозяев. Но сможет ли он льстить и заискивать? А сможет ли сохранить самообладание, если заденут его честь? Он полагал, что сможет, иначе его разлучат с сёстрами. Он должен забыть Сэмюэла Джонатана Ньюмана — джентльмена и хозяина своей жизни; на его место придёт жалкий, терпящий произвол господ паж Сэм. Он же поклялся, что сделает всё, чтобы Бетти и Милли были счастливы — значит, так тому и быть. Мысль о девочках охлаждала его ненависть на это бесчестное принуждение.       И всего бы этого не случилось, когда бы помещик, заделавшийся, как видно, вершителем судеб, потворствуя желаниям своей избалованной тётки, этого не разрешил! Сэм был не просто зол на него, одно имя его откликалось в его сердце уколом такой слепой ярости, что он всякий раз сжимал руки в кулаки, чтобы не выкрикнуть, что на самом деле представляет из себя сей господин. Никому и в голову не приходило, что, пока Маршалл — этот чёртов бонвиван — будет почивать сном праведника, Сэм проведёт бессонную ночь — последнюю в этом доме, ставшим для них с девочками убежищем…       — Как! — изумился мистер Роджерс, узнав о распоряжении мистера Маршалла. — Сердечно поздравляю тебя, Сэм, это большая удача!       — Благодарю вас, сэр, — сказал мальчик. — Но право… всё это так неожиданно. Что же теперь делать с настойками?       — Брось, — отмахнулся мистер Роджерс. — Теперь у тебя начинается новая жизнь, теперь не до настоек.       «Новая жизнь? — с горечью подумал Сэм. — Один человек уже обещал мне новую жизнь. Притом счастливую». Однажды поверив в громкие посулы Грувера, теперь Сэм не ожидал ничего хорошего под сенью Шейдишора. К тому же то, что предлагали Маршаллы, было далеко не тем счастьем, коего он желал.       Единственный человек, которого огорчило известие о новой должности Сэма, оказалась Гарриет. Узнав о том, что её лучший друг вскоре покинет деревню, она помрачнела. Обычно Гарриет задерживалась, чтобы рассказать Сэму обо всех новостях, послушать, что расскажет он или — если повезёт — вместе почитать свежие статьи мистера Дарта; сегодня же она откланялась рано. Обещая заглянуть завтра утром, Гарриет удалилась, понурив голову. «Как она будет здесь одна? — с грустью подумал Сэм. — А как я откажусь от радости видеться с ней?»       За этот год они не просто сдружились, но стали единым целым. Сэм, по натуре своей открытый и доверчивый, даже осмелился рассказать Гарриет о своём даре, который сначала девушку испугал, затем — привёл в восторг. Гарриет бережно хранила тайну Сэма даже от родителей, хотя здесь было бы уместнее сказать — тем более от родителей, ведь те жили святой верой в Господа и восприняли бы неординарные способности мальчика не иначе как «бесовское» отклонение. По крайней мере они с Гарриет так думали.       Милли долго не могла уснуть — всё переживала, что их разлучат. Сэму в очередной раз пришлось обратиться ко всему своему самообладанию, чтобы не поддаться страхам сестры. Он говорил уверенным мягким голосом, почти веря в собственную ложь:       — Бояться нечего, Милли. Теперь мы наконец окажемся под надёжной защитой.       — Разве Бабушка не защищает нас? — резко вставила Бетти.       — Бабушка? — растерялся Сэм. — Да ты что, Бетти? Она же только наша бабушка…       — Мы знаем, что она нам не родственница, Сэм. Хватит уже считать нас глупенькими малышками.       Милли усиленно закивала головкой в знак согласия.       Сэм же так и остался сидеть с разинутым ртом, не зная, что ответить.       — Да-да, — продолжала Бетти. — Я сразу сказала: как-то это подозрительно. У нас никогда не было бабушки — ни со стороны отца, ни со стороны матери. Но даже это было не так странно, как её желание, против которого ты, Сэм, между прочим, никогда не возражал, почивать в погребе. Ты, который позволял Груверу одному спать здесь, — Бетти раскинула руки в стороны, указывая на внушительные размеры их кровати, — не позволил бы бедной старушке ютиться под домом среди темноты и хлама! Но поскольку Бабушка не сделала нам ничего плохого, мы с Милли не возражали против твоего обмана. Правда, Милли? Мы же знаем, что ты желаешь нам только добра. — Бетти подалась вперед и, сделав трогательную гримасу, протянула Сэму мизинчик. Он рассмеялся и зацепил его своим.       — Мы ценим твою заботу о нас, Сэм, — сказала Бетти. — Только не обманывай впредь, ладно?       Мальчик тяжело вздохнул — из-за ноющей раны на боку это вышло у него так, будто слова Бетти глубоко его ранили.       — Хорошо, — сказал он, — больше никаких обманов.       В чаянии отгородить сестёр от всевозможных уродств мира, Сэм совсем забыл о том, что они тоже видят этот мир — со всеми его несовершенствами и пороками. Так что какими бы баснями он не уснастил свой рассказ, заслонить свет от их взоров у него бы не получилось.       — Я знаю, — с гордостью сказал Сэм, — какие вы у меня умные девочки.       После этих слов они крепко обнялись. Да, больше Сэм не мог лгать Бетти и Милли, зато мог развеять их страхи обещаниями, что всегда будет рядом и никакая сила на свете не сможет их разлучить. Это хотя бы было правдой.       Оставив девочек на поруки сна, Сэм снова попытался взять приступом непослушную рану. Будь он взрослее, быть может, смог бы переступить через боль, отвращение и дрожь в руках. Мелкие ссадины и порезы его не пугали, в конце концов он весь день хлопотал в доме и на кухне — обрезаться ножом или занозить палец было делом обычным; но эта царапина была чудовищем. Казалось, тронь её — и она тебя укусит. Без помощи Сэму было не обойтись. И стоило ему только с досадой подумать об этом, как из погреба появилась Бабушка — в привычном облике миловидной старушки в кружевном чепце. Она помогла мальчику и даже пожурила за то, что он не обратился к ней раньше.       Как только Бабушка закончила обработку раны, Сэм попросил её переместиться в гостиную — поговорить. Правда, первое, что он столь бережно вынашивал весь божий день и намеревался уже озвучить, встретило сию же минутный отказ:       «Нет, Сэм», — отрезала Бабушка.       — Почему? — прошептал он.       «Это запрещено. Твоя мать — уже не та, что ты помнишь».       Да, глупо было надеяться, что Бабушка поможет ему связаться с матерью…       — Ну, пожалуйста! — взмолился Сэм. — Вам ведь это под силу! Кем бы она не стала, я должен увидеться с ней, должен всё выяснить! Я понимаю, что она испытывала, однако… я не понимаю, как она могла оставить нас. Неужели чувство мести в ней возобладало над здравомыслием? Ведь она могла уничтожить тех извергов иначе — чтобы на неё не пали подозрения, а после — скрыться…       «Она принесла себя в жертву, — лихорадочно отчеканила Бабушка, — она знала, на что идёт».       — Хотите сказать, она… нас забыла?       «Нет. Духи не забывают своих прошлых жизней, а только обратный путь в неё — нам заказан. Если попытаешься встретиться с матерью, то подвергнешь себя страшной опасности — остаток её души поглотит твою душу целиком. Это наше наказание за сделку с демоном — невозможность встретиться с теми, кого любишь».       Эта страшная истина резко осадила пыл Сэма. Ещё одна надежда скоропостижно канула втуне.       — Мне очень жаль, — сказал он, — что вы с матушкой прошли через это…       «Не стоит, — ответила Бабушка. — Это было давно».       — Так значит, духи всё-таки имеют пол?       «Нет. Как только человек делится с духом частью своей души, то умирает. В загробном мире пол — ничто. Пол — это лишь твоя оболочка здесь, на земле, душа же пола не имеет. А дух есть суть не что иное, как разрозненный осколок души. Дух — не человек, нам не нужно размножаться, чтобы продолжить род и прочая чушь. За наше размножение, знаешь ли, — ухмыльнулась Бабушка, — ответственны только сами люди, которые становятся демонами и присоединяются к нашей труппе смерти! Посему, кем хозяин захочет тебя увидеть, тем ты для него и станешь».       — Я не хочу, чтобы вы менялись из-за меня. Будьте собой, ну, прежней!       Бабушка покачала головой и улыбнулась с видом человека, которому сказали какую-то милую глупость.       «Пойми же, — терпеливо сказала она, — я не могу быть собой, так как моё прошлое… умерло, той меня больше нет».       — Если это не запрещено, вы можете хотя бы сказать, кем были при жизни?       «Если тебя это так волнует, то я была женщиной».       — Значит, я угадал верно. А кем вы были? Чем вы занимались, что любили и в какой век жили?       «В прошлый».       — Совсем недавно!       «Можно и так сказать».       — Так вы расскажете?       «Разве я смею отказать моему хозяину в его желании? — с преувеличенной покорностью сказала Бабушка, склонив голову набок. — Ровно сто лет назад — в 1668 году — я представляла собою зрелище куда привлекательнее прежнего. Первая красавица Лондона, дочь пользующегося популярностью среди знати и любовью среди черни виконта Ларами, Уильяма Питера Блейсвелла, его любимица. Я влюбилась в небезызвестного тогда авантюриста и плута, поверила ему и отдала всё своё сердце. Он же, обесчестив меня и позабыв обо всех обещаниях, исчез. Я понесла. И чтобы свет не узнал о моём позоре, чтобы не потерять любовь и доверие отца, я обратилась к пожирателю душ и пожелала, чтобы он вычеркнул все воспоминания обо мне у тех, кто меня когда-либо знал».       Воцарилась тяжёлая тишина. Сэм не пытался нарушить её неуместными словами сочувствия. Иногда лучшей поддержкой может послужить и уважительное безмолвие. К тому же то, через что прошла Бабушка, не могло быть утешено рядовыми фразами, навроде: «Мне жаль» или «Я соболезную». Человека перестало существовать. Всё, что успела соткать рука времени о её жизни — пусть и самую короткую летопись, — пожиратель душ беспощадно распорол, уничтожив узор и оборвав нити.       — Бабушка, — серьёзно сказал Сэм, — я могу освободить вас?       «Ты первый хозяин на моей памяти, — сказала Бабушка, — который так добр и обстоятелен, поэтому для меня будет лучше, если ты придержишь меня у себя».       — Мне лестны ваши слова, однако я так не могу. И если вы сами не можете принимать решений — так и быть! — их за вас приму я. С этой минуты я хочу, чтобы вы были свободны во всём!       Бабушка поджала губы и похлопала Сэма по руке. Он понял, что его слова растворились в воздухе пустым звуком. Договор сильнее его желаний. По договору она будет свободна лишь после его смерти.       «Спасибо, Сэм, — тем не менее с теплотою в голосе сказала Бабушка, — ты — лучшее, что со мною когда-либо случалось».       В знак признательности Сэм положил ладонь на её ледяную обескровленную руку. Раньше он думал, что Бабушка холодна потому, что у духов просто нет крови, которая бы обращалась в венах. Теперь же, узнав о ней так много, понимал, что эти руки, так похожие на человеческие, на самом деле полая оболочка — надеть на себя другую личину для неё всё равно что смертному сменить платье.       — Пожалуйста, — прошептал Сэм, — примите мои искренние соболезнования. Тот мужчина — мерзавец. Вы не пытались отомстить ему, когда стали пожирательницей душ?       «Когда ты становишься духом, — сказала Бабушка, — земной мир перестаёт тебя волновать. К чему мне причинять боль какому-то жалкому пройдохе? Пустое, Сэм. Кому-то что-то доказывать? Зачем мне это? Мне это не нужно, чтобы чувствовать себя счастливой и, если тебе угодно, отомщённой. Более того — спектр эмоций духов в значительной степени меньше, нежели людской. Я способна испытывать лишь измождение, когда у меня кончаются силы или их подрывают такие сильные маги, как Маршалл. Что же до того человека, то жизнь и без того его наказала — он скончался в самом рассвете лет от болезни французов. Я могу лишь пожалеть его».       — А себя?..       «Я не жалуюсь на жизнь».       — Из-за него вы вынуждены быть слугой!       «Когда-нибудь это закончится».       — Что? — Сэм широко раскрыл глаза. — Как?       «Когда-нибудь, — ответила на его любопытство Бабушка, — никто не призовёт меня и не поделиться со мною частью своей души — и я погибну от голода».       — Вы не заслуживаете такого конца…       «Пока я с тобой. А что будет дальше — кто его знает? Отчаявшихся людей много, быть может, я проживу ещё тысячи лет?»       Сэм не решился спросить о прошлых её хозяевах, так как и без того уже злоупотребил её вниманием, точнее — властью, данной ему над ней.        «Не вешай нос. — Бабушка вдруг щелкнула его по носу, отчего он вздрогнул. — Маршалл предлагает тебе защиту не только от своих недругов, но и от твоих. Грувер не осмелится явиться в Шейдишор».       — Да, я тоже думал об этом, — ответил Сэм. — Но если Маршаллы узнают о том, что мой брат — разбойник…       «Не узнают. Хотя я слабее Маршалла, но кое-что всё же могу — хотя бы повлиять на твоё сознание и увести твои мысли в присутствии Маршалла прочь от Грувера».       — Благодарю вас, Бабушка. Не знаю, что бы я без вас делал…       Бабушка махнула рукой: пустяки! Откинувшись на спинку дивана, она протянула к нему руку. Придвинувшись ближе, Сэм положил голову ей на колени. Поглаживая его мозолистой ладонью, Бабушка, очевидно, использовала какое-то заклинание, так как прикосновения эти не были леденящими. Она вся стала тёплой, чтобы согреть его.       — А как происходит передача души? — спросил Сэм. — Вы поглощаете её и… что испытываете?       «Становлюсь сильнее для нового хозяина. Силы ведь истощаются со временем».       — Вы ведь тоже были светлой, как матушка?       «Была».       — Какой особенностью вы обладали?       «Я была наставницей. Это маги, обладающие проницательным светлым умом; я всегда знала, каким словом утешить, как направить мысли визави в верное русло и какое решение для него будет самым правильным. Смешно, не правда ли? Будучи наставницей, самой угодить в капкан…»       — Думаю, что и я не застрахован от какой-нибудь смертельной болезни, которой не смогу исцелить.       Бабушка издала нечто вроде «гм», прозвучавшее из её уст со зловещей хрипотцой.       «Маршалл прав, — сказала она, — светлые маги используют свой дар лишь во благо. В первую очередь думать о других, затем уже — о самих себе, дело обязательное. Но глупое».       — Хотите сказать, что тот человек, который обманул вас?..       «Да, я сделала благо для него. Однако тогда я думала, что наша любовь — благо общее…»       — Среди духов, наверное, нет ни одного бывшего тёмного мага?       «Ошибаешься. Есть и эти умники, но в значительном меньшинстве».       — Они сильнее светлых?       «Знаешь, какими сильными могут быть светлые? Взять хотя бы твою мать. Да, при жизни её способность к атаке и сопротивлению являлись весьма посредственными, но когда она — целительница — буквально пошла против своей природы и убила… — Бабушка покачала головой. — Могу сказать одно: она сильный дух, сильнее меня. Я лишь перестала существовать, она же — очернила душу убийством».       У Сэма мурашки пошли по коже; он никак не мог сопоставить тихий образ матери с её громкими поступками.       — Значит ли это, что матушка сильнее мистера Маршалла? — спросил Сэм. — Или его душа черна настолько, что ни одному духу не удастся его одолеть?       «Этот человек не так плох, как ты о нём думаешь, — сказала Бабушка. — И душа у него вполне себе чистая и не осквернена никаким пороком, а уж в этом-то я, поверь, разбираюсь. Нам, пожирателям душ, оные видны насквозь. Просто ты — сокровище, редкий дар. Из пяти детей ты единственный унаследовал дар; даже Маршалл это понимает».       — Хм, не уверен, что он что-то понимает. По-моему он просто франт и выскочка. Добрый человек никогда бы не довёл бедную девочку до слёз. Я ненавижу его!       «Будь благодарен ему за то, что отныне мы в безопасности».       — Я благодарен, да, но он мог бы быть с нами и полюбезнее!       Сэм сел и, подтянув колени к подбородку, ощутил в груди тяжесть — тугой узел, который переплетала обида и стискивала злость.       — Я чувствую себя таким униженным! — выпалил он. — Любой может вторгнуться сюда, наговорить мне гадостей и понудить к тому, что мне противно. Почему, Бабушка? Только потому, что я недостаточно зрел? Даже матушка воспринимала меня как… как глупого дитятю! Почему окружающие видят меня таким слабаком?!       «Запомни, Сэм: люди — существа недальновидные и предвзятые. В первую очередь они оценивают оболочку, а уже затем всё остальное. Поэтому сначала в тебе видят ребёнка, а уже потом — самостоятельную личность. И да, мисс Маршалл ты более чем впечатлил, из всех мальчиков в деревне она отличила тебя одного, а это уж о чём-то да говорит. Да и сам Маршалл — будь ты только несмышлёным дитятей, он бы отговорил тётушку брать тебя на службу. Они видят в тебе что-то большее, чем просто ребёнка. И дело не только в твоём даре».       — Правда? — с надеждой спросил Сэм.       «Конечно!»       — А матушка? Она ведь даже ни о чём мне не рассказала! Она думала, что я испугаюсь своего дара?       «Бедняжка Джойс просто оберегала тебя».       — От кого?!       «От тебя самого, Сэм».       — Что?..       «Твоя мать знала тебя. И она вполне справедливо опасалась того, что, узнай ты раньше времени о своей способности, просто не смог бы остановиться — в тебе и теперь пульсирует желание исцелить весь свет. Пойми, так нельзя. Маги не могут круглые сутки расточать силу — иначе они просто погибнут».       — Но как же я смогу пройти мимо страждущего?..       «Всех не спасёшь, Сэм».       — Лучше самому умереть, чем даже не попытаться помочь!       «Вот об этом я и говорю! Да-а, Маршалл ещё совсем не знает, какой его ждёт подарок!»       — К слову о нём, — сказала Сэм. — Он решил, что это я отдал вам часть души. Разве это возможно? Разве отдав вам душу, будучи живым, я бы не погиб?       «По обыкновению, — ответила Бабушка, — духов не призывают на службу к другому человеку. Ты — первый хозяин, душу которого я не смогу поглотить».       — А как обычно происходит?       «Человек взывает ко мне и мы договариваемся, что в течение определенного времени я буду ему служить, но по окончании сего срока — поглощу часть его души. Нехитрая наука, не правда ли?» — Бабушка ухмыльнулась.       Сэм её примеру не последовал; для него всё это было слишком страшно. В первую очередь находиться в мире, где люди не могли чувствовать себя в безопасности среди себе же подобных, где они бы лучше отдали часть души демону, чтобы избежать позора и презрения. Почему люди так жестоки? Почему вместо поддержки и понимания они толкают оступившихся прямиком в объятия смерти?       — А как же Бог, Бабушка? — спросил Сэм. — У Него тоже есть труппа?       Бабушка одарила Сэма скучающим взглядом.        «Бог… — сказала она, поджимая морщинистые губы. — Лучше мне не говорить с тобою о Боге, детка».       — Что ж, если вам это неприятно… — Сэм пожал плечами. — А как насчёт… Сатаны? Вы подчиняетесь ему?       «Не смеши! — крякнула Бабушка. — Я с роду его не видывала!»       — Его не существует?       «Мне не положено говорить о подобных вещах со смертными».       — Опять запрещено?       «Нет, просто смертные этого не поймут».       — Обижаете, Бабушка! Я же не глупый, я — пойму!       Ещё какое-то время Бабушка молчала, очевидно, обдумывая, как бы доступно преподнести этому дотошному мальчишке суть столь глобальной темы.       «Как Сатана, — наконец сказала она, — так и Бог — вещи… скорее, неосязаемые, чем вещественные. Они — проявление человеческих пороков или добродетелей. В каждом есть и тот и другой. И только человеку решать, чью сторону он примет — будет ли совершать добрые дела или дурные, понимаешь?»       — Кажется, да, — сказал Сэм. — На проповеди отец Элорди говорил несколько иначе, но… смысл мне вполне понятен.       «Наверное, тебе думалось, что Бог — это обязательно дядюшка с бородой, восседающий среди небесных кущ, а Сатана — чёрт с треугольным хвостиком, живущий под землёй?»       — Нет, мне так вовсе не думалось. — Сэм хихикнул в кулак. — Это же — только общепринятые образы, Бабушка. Я понимаю, что всё выглядит не так, как вы описываете, что людям нужен… идол и, судя по тому, что вы сказали мне, люди верят только в то, что видят, а затем — и во всё остальное… На самом деле меня интересует другое: что будет после смерти?       «Ах, этот извечный вопрос! Этого я, к огорчению, не знаю, Сэм. Я сама ещё не то чтобы умерла. Но надеюсь, что нас всех в конце будет ждать покой».       — Аминь.

***

      Сэм ошибался в отношении мистера Маршалла: в ту ночь он также не сомкнул глаз. Всё, о чём он сегодня узнал, всё, что сделал и ещё намеревался сделать, тяжёлым камнем вины лежало у него на сердце. В то же время он успокаивал себя тем, что честному, верному принципам морали джентльмену было бы просто стыдно закрыть глаза на творящийся в его угодьях произвол. Чтобы ребёнок содержал семью — где это видано?       Пригласив в Шейдишор мистера Роджерса, Джонатан подробнее расспросил его о делах Ньюманов-Картрайтов. Фермер ничего не утаивал — подтвердил, что настойки мальчика действительно продаёт, но это случается не всегда, так как постоянным покупателям травы каждый день просто не нужны, кого-то они не интересуют, а кто-то не доверяет их действенности. Поэтому мистер Роджерс снабжает мальчика собственными деньгами.       — Вы всегда помогаете мальчику материально, мистер Роджерс? — спросил фермера Джонатан.       — Да, сэр, — сказал Роджерс. — Даже когда его настойки продаются, я всё равно отсчитываю ему на несколько пенни больше. На меньшее они просто не выживут.       — Мальчик, конечно же, не знает о вашем благотворительном жесте?       — Конечно же, сэр! Человек он принципиальный — берёт деньги только в том случае, ежели заработал. В том году его старший брат Грувер всё ходил да мутил воду, а Сэм — искал работу. Да что толку-то? Грувер деньги у него все отнимал до последнего фартинга да буянил по ночам — то там его найдут в бессознательном состоянии, то тут. Нехороший малый, путного из него ничего не выйдет. Все с места в карьер должны его поить — подумайте только!       — Это правда, что он отправился в море?       — Сэм говорит, отправился, а там — шут его знает. Честное слово, сэр, пусть хоть к черту на кулички — лишь бы в деревне не появлялся! Рожа грязнящая, взгляд — мутный, волоса — не подвязаны, вы бы видели, срамота! Сэм совсем с ним не похож — словно бы и не братья они друг другу.       — Ясно. — Джонатан поставил локти на стол, переплёл пальцы и опустил на них подбородок. — Значит, отношения с этим Грувером у них были…       — Да ужасные, сэр! Он же нашего Сэма так тузил, что мальчишка носа из дома не высовывал. Однажды я, правда, завидел его в городе, так едва не обомлел от ужаса — лицо у него всё равно что сплошной синяк. А поди ж ты — ходил вещи закладывать, лишь бы на еду пару монет наскрести. Питаться-то надо.       — Быть может, мальчик любитель подраться?       Мистер Роджерс с глухим шлепком ударил себя в грудь.       — Упаси боже, сэр, чтобы Сэм с кем дрался! Он и мухи не обидит.       — Вы ручаетесь, что проблем с ним у нас не возникнет?       — Ручаюсь, сэр, чем хотите ручаюсь! Сэм — истый паинька; и отцу Элорди в приходе помогает, и всё время справляется у меня о здоровье постоянных покупателей да и вообще — мальчик он совестливый, сердобольный. Всех котят приютит, потом — раздаст, всех наших старушек до дому проводит, всех поприветствует да на чай пригласит, но мы не ходим — жалко у них последнее-то отымать. А видели вы, как Сэм за сёстрами ходит? Чуть не так они вздохнут — всё, он уже весь в слух обратился. Не знаю, откуда это в нём. Ни больше ни меньше, как мать он им родная.       Джонатан задумчиво кивнул и отпустил фермера.       Он знал о себе многое — знал о своей устойчивой тяге к справедливости, о своих безусловных милосердии и честности; но не знал, что может быть жестоким. Пытаясь оправдать своё отвратительное поведение принуждением тётушки и просто плохим настроением, Джонатан чувствовал себя жалко — так оправдывать себя может лишь ребёнок. Как бы мальчик не был ему противен, он не имел права доставлять ему такую боль: ни душевную, ни физическую. Вспоминая рану под его рёбрами, Джонатан весь бледнел и чувствовал, как стыд жаром полыхает в его груди. Как он мог такое совершить? Мальчик не сделал ему ничего плохого, он только защищался…       Но более его Джонатану было жаль девочек — слишком маленьких и неокрепших для беспощадного света. Вид плачущей Милли — её розового личика и крупных бусинок слёз — делал ему так паршиво, будто он законченный негодяй!       — Всё это так неправильно! — сказал Джонатан, когда они находились в гостиной с тётей Амалией.       — Другого выбора нет, — холодно отозвалась та. — Этот ребёнок — драгоценность. Теперь мы не можем отпустить его. Целители крайне редки.       — Право, вы говорите о нём, как о какой-нибудь дорогой безделушке, тётушка!       — Мы будем снисходительны к нему.       — Мы уже не снисходительны к нему! Мы уже лишили его дома и самостоятельности!       — Он просто ещё не знает, как ему повезло — вот и всё.       — Повезло нам прислуживать?       Амалия подняла глаза на племянника — напряжённого, исполненного ядом — и с непринуждённой улыбкою сказала:       — Если ты видишь его роль только в этом…       Джонатан вспыхнул.       — А в чём ещё по-вашему я должен видеть его роль?!       Казалось, ещё никогда он не был так зол на тётушку. Из-за её бессмысленного спора пострадали ни в чём не повинные дети, а он, Джонатан, отныне сомневается в собственных справедливости и доброте!       — Я знаю, — тем не менее терпеливо сказал он, — для чего вы всё это подстроили, тётушка, но у вас ничего не выйдет. Во-первых, этот мальчик мне противен, во-вторых, я никогда не приму пажа как родного сына. Если вы не хотите, чтобы на меня обрушилась вторая волна сплетен и позора.       — Мне кажется, — сказала Амалия, — в тебе говорит чувство соперничества. Сэм — ангел, а девочки — девочки просто прелесть. С этим-то ты хотя бы согласен?       — Отчасти.       — Объяснись.       — К девочкам у меня нет ни единой претензии, но мальчик — мальчик своеволен; он вкусил аромат взрослой жизни и уже никогда не станет послушным. Только если его запугивать, но я — не чудовище, чтобы травить беззащитного.       — Да, у мальчика действительно есть характер. Что же в этом плохого?       — Это мне в нём и не нравится.       — А мне нравится.       — Поэтому он ваш паж, — прыснул Джонатан.       — Ты жесток, Джонатан!       — Не понимаю, почему я должен быть добр? Вы всё это затеяли, я не хотел хлопот!       — Но ты хотел детей — и я нашла их. Пойми же: они — не твои охотничьи псы, их невозможно выдрессировать.       — Непослушных псов также не выдрессируешь.       — Даже самому непослушному псу нужна любовь.       — Любовь! — Джонатан рассмеялся. — Не смешите меня, тётушка! Любовь! Это то, что я никогда не смогу им дать. Поэтому мне крайне совестно, что вы заставили меня пойти на всё это. Они не заслуживают… всего этого! Они слишком невинны, слишком доверчивы…       — Никто не принуждает тебя испытывать к ним отеческих чувств. Занимайся своими делами — бог с тобой. Мальчика ты не увидишь — он будет при мне, а девочек я отдам на помочи гувернантки.       — Я не собираюсь менять своей жизни — поймите, — надтреснутым голосом сказал Джонатан. — Меня всё устраивает. Вам хочется, вы и играете с ними в мать. От меня же подобной милости не ждите. Я им не отец.       — Я и не понуждаю тебя быть их отцом. Я лишь хочу, чтобы ты понял: мы не могли поступить иначе. Мы протянули этим детям руку помощи. Здесь — их убежище. Даже будь у тебя с десяток собственных детей, мы бы всё равно приняли их здесь. Воспринимай это так.       — Постараюсь.       Тётя Амалия больше ничего не сказала. Джонатан был рад, что этот тягостный диалог наконец подошёл к концу. Правда, что хуже — сама эта беседа или её послевкусие — он так и не определил. Всё-таки так крепко держаться постулатов гуманности и вдруг увидеть себя бессердечным — тяжёлый удар. Джонатан не хотел показаться ни тем бедным сиротам, ни — тем более — тётушке агрессивным, неистовым и категоричным, ведь вовсе не считал себя таковым. Он не хотел становиться своим консервативным дядькой Горацием, который всю жизнь платит ему ренту за то, чтобы он помалкивал. Который борется в своём смердящем Лондоне с воображаемым мистером Дартом, совершенно не догадываясь, что борется с племянником.       Джонатану было стыдно — так стыдно, что хотелось вычеркнуть из жизни весь этот сумасшедший день. Ему хотелось бежать от себя — злого, напористого и чёрствого.       Неужели он всё это время только притворялся человечным и сострадательным?..