Осколки. Гермиона

Первым делом, оказавшись в Лондоне, Гермиона направилась в Гринготтс. Деньги были нужны не для роскоши — только на выживание. Жизнь, пусть уже не та, о которой она когда-то мечтала, продолжалась. Вскоре после переезда маггловская квартирка перестала казаться ей чем-то новым: скромное жильё, в котором никто не знал её в лицо, было и спасением, и изгнанием одновременно. Она редко выходила из дома без необходимости, старалась не встречаться с бывшими однокурсниками, ни с кем не связывалась первой. Поначалу друзья ещё интересовались, как она, — Гарри пару раз присылал сову, Невилл и Полумна отправляли короткие записки. Но очень быстро все вновь занялись своей жизнью: Гарри — работой в Аврорате и Джинни, Луна уехала на стажировку к Ньюту Скамандеру, Лонгботтом начал учиться у мадам Спраут. Со временем письма стали редкими, а потом и вовсе прекратились. Рон не пытался связаться вообще. Иногда Гермиона ловила себя на том, что за целый день не сказала ни слова вслух. Она не жаловалась — ни Гарри, ни Минерве, ни самой себе. Я просто хочу немного побыть одна — и это было правдой, но и не вся. Всё, что ещё удерживало её в этом мире — пусть не как человека, а как функцию, как остаток прежней себя, — была одна не до конца выполненная задача. Она не могла уйти, пока не убедится: Снейп в порядке. Профессор должен был выжить. Это становилось её рутиной. Её ритуалом. Её якорем.

***

Месяца два всё шло одинаково: Гермиона регулярно приходила в Мунго, следила за лечением, по часам давала новые порции зелья, иногда спорила с целителями, иногда просто сидела рядом, держа его за руку. Улучшения были, но медленные, едва заметные. И только потом, спустя месяцы тишины, когда привычная реальность уже перестала казаться временной, в палате наконец раздался тяжёлый, сиплый вдох. Гермиона, дремавшая в кресле у кровати, очнулась мгновенно. Она метнулась к койке — и замерла: ресницы профессора дрогнули, он открыл глаза. Мерлин… — Гермиона просто разрыдалась от счастья. Это длилось всего несколько секунд — Снейп снова провалился в сон, углублённый исцелением, но теперь она знала точно: он идёт на поправку.

***

Первые дни после того, как он впервые открыл глаза, были самыми тяжёлыми — для него и для неё. Сознание у Снейпа то уходило, то возвращалось, иногда — на считаные минуты. Каждый раз Гермиона замирала, не смея дышать, будто боялась спугнуть этот крохотный прогресс. Поначалу профессор почти не говорил — только смотрел, морщился, иногда пытался отвернуться. Но даже на это едва хватало сил. Слушать его голос было странно: чужой, хриплый, ломкий — он не был похож на прежний, уверенный, властный голос профессора Снейпа. Каждый раз ей хотелось чем-то помочь, но она могла только ждать, молчать, быть рядом. Постепенно фразы становились длиннее, яснее. Гермиона ловила на себе его взгляд и впервые видела в нём не раздражение, а усталость. И — узнавание. Однажды она вошла в палату с чашкой настоя, как обычно, с надеждой, которую старалась не показывать. Он посмотрел на неё и глухо, почти с укором, прошептал: — Грейнджер… что вы здесь делаете? Гермиона замерла — не сразу нашла, что ответить. Но он, не дождавшись, упрямо добавил: — Не приходите больше. Мне не нужны ваши «простите» и ваше «спасибо». Девушка стояла, сжимая в руках чашку, и вдруг поняла: это не злость. Это страх. Страх быть жалким, нуждаться, оставаться должным даже ей…

***

Грейнджер… Неугомонная, навязчивая, невыносимая — стала частью интерьера, словно один из раздражающих больничных обогревателей. Сначала Снейп надеялся, что её визиты — проявление вежливости или, в худшем случае, остатков школьной благодарности. Пройдёт неделя-другая, и исчезнет, как исчезли все остальные. Но нет — упрямая, всепроникающая Всезнайка оставалась. Сидела в кресле с книгой, иногда что-то бормотала себе под нос, иногда просто вздыхала или молчала. Но хуже всего было то, что иногда она умудрялась держать его за руку. Не громко, не демонстративно — будто бы это что-то естественное. Как будто его согласия кто-то спрашивал. Каждый её визит был как вызов — и как насмешка. Снейп злился. Злился на себя — за то, что выжил. На тех, кто не дал умереть. На Грейнджер — сильнее всего. Неужели нельзя было просто уйти, оставить его в покое? Почему именно она? Бывший профессор ещё не знал, что обязан этой жизнью именно ей. Чувствовал только глухую злость, в которой мешались обида и унижение — чувство, с которым ему прежде не приходилось сталкиваться. Каждый раз, когда она входила, хотелось вытолкнуть её, обрушить поток колкостей, как раньше. Но связки не слушались, язык был деревянным, тело — бесполезным. Вместо слов вырывалось только жалкое шипение. Он копил силы ради одного: выдавить из себя хоть что-то, кроме жалкого стона. Когда, наконец, смог — выдохнул хрипло: — Грейнджер... заткнись. Снейп ожидал чего угодно: молчаливого ужаса, оскорблённого взгляда, хлопка двери. Но она вдруг рассмеялась. По-настоящему — светло, до слёз. Он едва не застонал от бессилия. Каждый день — снова и снова — она приходила. Несмотря на его хриплые протесты, несмотря на то, что он твердил одно и то же: — Грейнджер, уходите. Не приходите больше. Но она возвращалась. И от этого становилось только хуже. Он не мог вынести мысль о том, каким жалким она его видит. Жалким, сломленным, беспомощным. Снейп понял, что просто так от неё не избавиться. Ведьма не сдаётся. Значит, её нужно спугнуть, оттолкнуть. Так, чтобы не захотела больше приближаться. Никогда. А значит — нужно сделать шаг первым. Сегодня. — Грейнджер... — хрипло, почти скрипуче, но отчётливо. — Зачем вы приходите? Она подняла на него глаза — усталая, но упрямая. Всегда такая. — Потому что я хочу, чтобы вы выздоровели. Я готова сделать всё, чтобы вы встали на ноги, вернулись к нормальной жизни. У вас ведь никогда её по-настоящему и не было. Мужчина слабо усмехнулся. Жалость? Прекрасно, ещё и жалеет… — Всё, что угодно? — Да, — отчеканила она, взгляд в упор. — Подойдите ближе. Он похлопал ладонью по краю койки, пригласив её сесть рядом. Гермиона осторожно опустилась на самый край, стараясь не потревожить ни его, ни одеяло, и наклонилась ближе — вглядываясь в его лицо, в чёрные, напряжённые глаза. Наивная… наверное, думает, что я сейчас доверюсь или попрошу о чём-то важном. Снейп задержал на ней взгляд чуть дольше обычного, будто оценивая, насколько далеко она готова зайти ради своей абсурдной преданности. — Раздевайся, — произнёс он медленно, с хрипотцой, не отрывая взгляда. Мгновение — тишина. Всё. Теперь уходи. Не смей возвращаться. Оставь меня в покое. Грейнджер моргнула, будто не расслышала. Потом замерла с открытым ртом. Щёки залил румянец. И только через пару секунд до неё дошло, что он сказал. — Как вы смеете?! — вырвалось у неё. — Я была о вас лучшего мнения, профессор! Вам не стыдно? Вы даже ещё не оправились, а уже издеваетесь! Гермиона вспыхнула, вскочила, готовая вылететь из палаты, но на полпути к двери остановилась. Плечи её вздрагивали, будто от холода. Повисла тишина. Девушка медленно обернулась — и теперь в её глазах не было ни слёз, ни страха, только ледяная решимость. — Я всё поняла, профессор. Вы просто хотите меня напугать. Хотели выставить себя мерзавцем, чтобы я ушла сама. Не выйдет. Да я и не пытаюсь заинтересовать вас как женщина. Он не отвёл взгляда, голос стал ровным, почти колючим: — Вы правы, Грейнджер. Вы не женщина. Вы — заучка. Гермиона будто бы съёжилась, судорожно вздохнула, опустила голову, но всё-таки посмотрела ему в глаза. На миг в её взгляде мелькнула боль. — Вы правы, профессор, — едва слышно сказала она. — Я не женщина. За дверью раздался тихий, сдержанный всхлип. Снейп остался один. Сначала было облегчение — она ушла, и из палаты, наконец, исчезли все раздражающие детали: плед с нелепыми совами, нескончаемые чайники, шелест страниц. Стало тихо. Слишком тихо. По ночам он иногда ловил себя на мысли, что ждёт — вот-вот скрипнет дверь, мелькнёт знакомая тень. Нет, конечно, не ждал. Просто не спалось. Просто палата казалась теперь слишком пустой. Никто не держит за руку, не бормочет что-то под нос, не пересказывает новости из мира зельеварения... Чепуха. Ведь он сам этого хотел. Сам добился тишины. И всё же...

***

Ещё пару месяцев ушло на реабилитацию. Снейп уже мог вставать с постели и понемногу передвигаться по палате, хотя силы возвращались медленно, а неуверенность в собственном теле раздражала сильнее всего. Целители в отделении часто менялись — большинство не выдерживало его язвительности, холодных насмешек и категорического нежелания идти на контакт. Только главный целитель, Сметвик, проявлял завидное упрямство: болтал больше остальных, позволял себе похлопывать его по плечу и старательно делал вид, что не замечает ни сарказма, ни колкостей. Однажды, перебирая на столе пузырьки с анализами, Сметвик пробормотал, будто вслух для себя — устало, рассеянно, даже не глядя на пациента: — Надо же, девчонка... Хогвартс толком не закончила, а антидот сварила. Везёт же некоторым, мрачный вы наш… — Он выдал очередное зелье, потом вдруг осёкся и резко сменил тему, делая вид, что ничего особенного не сказал. Но Снейп уже насторожился. Вечером того же дня, дождавшись, пока целитель задремлет в кресле, Снейп осторожно — почти автоматически — коснулся его разума. Он и сам не понял, что движет им: подозрение, или уже зреющая догадка, или горькая привычка искать подвох там, где все уверены в счастливой случайности. Воспоминания вспыхнули перед глазами: Гермиона, бледная, с запёкшимися губами и тёмными кругами под глазами, держала в руке флакон с антидотом и тихо спорила с Сметвиком, убеждая попробовать… А потом — облегчение на лицах всех присутствующих, когда зелье сработало. Именно она — не просто принесла, а изменила состав, решилась сделать то, на что ни один целитель не отважился бы. Снейп стиснул зубы. Ему стало физически больно — куда хуже, чем от ран, чем от бессилия прошлых месяцев. Он ненавидел себя за то, что остался жив. За то, что обязан жизнью — ей. За всё, что не успел сказать, и за то, что сказал. Снейп чуть не взвыл от ненависти к себе.