Осколки. Гермиона

Постепенно отношения с Роном стали налаживаться, возвращалось что-то прежнее: тихое тепло, та самая нежность, на которой держалась их школьная дружба, привычная привязанность. Парень всё чаще рассказывал о делах в Министерстве — их с Гарри наконец-то приняли на стажировку в Аврорат. Гермиона давно уже не видела его настолько счастливым. В доме тоже появилось немного света. Однажды за семейным ужином Гарри вдруг поднялся, смущённо кашлянул, попросил у миссис Уизли ещё чашку чая — и совершенно неожиданно для всех, прямо между жареной курицей и компотом, обратился к Артуру и Молли: — Я хотел бы попросить руки вашей дочери. Гермиона до сих пор вспоминала этот момент с улыбкой: никакой помпы, никаких клятв, стоя на колене — просто честный, по-мальчишески серьёзный Гарри, который вдруг вырос. Молли всплеснула руками, Артур едва не уронил вилку, Джинни покраснела до кончиков ушей, а в доме впервые за много месяцев засмеялись так, что захотелось верить: всё действительно может стать хорошо. Теперь они терпеливо ждали: Джинни должна была закончить седьмой курс, прежде чем они смогут пожениться. Дом Сириуса Блэка всё ещё числился за Гарри, но на деле он там лишь ночевал — почти всё свободное время проводил либо в Аврорате, изо всех сил стараясь доказать, что достоин новой роли, либо ускользал в Хогсмид, чтобы хотя бы на час увидеть будущую миссис Поттер. Эти короткие встречи были для него как глоток воздуха, как подтверждение того, что у войны действительно может быть конец.

***

Тем временем Рон всё чаще заводил разговоры о будущем. Пора, мол, двигаться дальше, взрослеть, переходить на новый уровень. Даже Джинни, его младшая сестра, скоро выйдет замуж, а они с Гермионой всё ещё целуются украдкой, будто младшекурсники за статуей Одноглазой Ведьмы. И ведь он по-своему был прав. И всё бы ничего… если бы не одно «но». Гермиона просила подождать. Совсем немного. Ещё чуть-чуть. Но как объяснить Рону, что я уже не та девочка, с которой мы когда-то пустились в погоню за крестражами? Малфой-Мэнор, финальная битва, все эти семь лет на грани выживания изменили не только душу, но и тело. Раньше меня почти не заботила внешность — да и парня у меня толком никогда не было (Крам не в счёт). Я не думала о любви. Не мечтала о поцелуях под омелой. Не писала имён на полях дневника. В голове всегда было другое: как спасти Гарри с Роном, проверить, сделали ли они домашку, уговорить съесть хоть что-то нормальное, заштопать одежду, спасти жизнь, уничтожить крестражи. Теперь же становилось страшно. От его слов. От своей неготовности. От того, что в зеркале на нее смотрела уже не та, прежняя Гермиона — не та девочка, которую он когда-то полюбил.

***

В тот день Гермиона узнала, что Рон не прошёл стажировку. Оказалось, работать в Аврорате — это не только носить мантию и делать грозное лицо: требовалось учиться по-настоящему, а не надеяться на удачу и помощь друзей. Вернувшись домой раньше Гарри, Рон почти не смотрел ей в глаза, а объяснений никто и не ждал. Всё было ясно без слов. Она догадывалась, что он ушёл в «Дырявый котёл» — привычка, оставшаяся с тех времён, когда любое разочарование он топил в огненной воде. Когда Рон вечером появился у неё в комнате — запах спиртного выдал его сразу, как и тяжёлые, неуверенные шаги. Он вошёл неуклюже, закрыл за собой дверь, а потом, не сказав ни слова, сел рядом и попытался обнять её. — Рон, — тихо сказала Гермиона, едва сдерживая усталость, — мы же договаривались… дать себе время, подождать. Но парень будто не слышал её. В его взгляде сквозило болезненное упрямство, голос дрожал, когда он заговорил: — Гермиона… зачем всё усложнять? Ты всегда была рядом. Мы вместе прошли через столько всего… Я люблю тебя. Ты любишь меня. Чего мы ждём? Мне сейчас, как никогда, нужна ты. Она попыталась отстраниться, но внутри уже вспыхнул знакомый ком вины, жалости, горькой привязанности. Может, правда, проще согласиться? Ведь Рон мой парень. Всё к этому шло. Все ждут. Может, стоит просто… уступить? Рон прижимался всё ближе. Его поцелуи были поспешными, руки — неловко торопливыми. В этом не было ни страсти, ни нежности, только какое-то отчаянное желание забыться. Она сдалась, просто перестала сопротивляться — не из-за желания, а из усталости. Внезапно всё оборвалось: Рон резко отстранился. Воздух сгустился, стало тяжело дышать. Гермиона открыла глаза — и сразу поняла. На его лице мелькнуло что-то мучительное: растерянность, испуг… и, хуже всего, отвращение. Он смотрел на неё так, будто впервые увидел. Будто пытался понять, как мог оказаться здесь, с ней. Рон встал, попятился к двери. Не сказал ни слова. Не оглянулся. Просто ушёл, тихо притворив за собой дверь. Гермиона осталась сидеть в полутьме, прижимая к себе край покрывала, будто это могло защитить от чужого взгляда, который был куда больнее любого заклятия. Сердце стучало глухо, в голове звенела пустота. Он всё видел. Он меня увидел. Даже он не смог принять. Внутри всё сжалось. Но она не заплакала. Просто встала, медленно оделась, собрала вещи в сумку. Всё происходило как в вязком, липком сне: медленно, будто сквозь толщу воды.

***

Она вышла из «Норы», не оглядываясь. Куда идти — было всё равно. Улицы казались пустыми, холод резал кожу, а внутри разливалась странная, ледяная тишина. Вернуться в «Нору» — невозможно. Это больше не дом. Гриммо? Гарри? Нет. Не сейчас. Не снова объяснять, не снова быть сильной. Лондон. Остаться одной. Исчезнуть. Или — впервые позволить себе рассыпаться на осколки.