Ты дышишь - значит мой.

Часы на стене издали глухой, еле слышный щелчок — 00:23. Квартира, утопающая в мягком ночном полумраке, дышала тишиной: город гудел где-то внизу, далеко, приглушённый толщей стекла и высотой шестидесятого этажа. В спальне было темно. Только свет от уличных фонарей пробивался через неплотно закрытые шторы, рисуя на полу бледные линии. Ран уже почти задремал, лёжа на спине, когда рядом что-то шевельнулось. Он приоткрыл глаза. Нахоя спал неспокойно. Его брови были сдвинуты, губы сжаты, лоб влажный. Он мотал головой, тихо выдыхая что-то невнятное. И вдруг — как щелчок, будто прорвало: — Ран… не уходи, — голос сломался, хриплый, еле различимый. — Пожалуйста... Мне страшно… Страшно… Он тихо всхлипнул. Не просыпаясь. Просто дрожал под одеялом и вцепился руками в подушку, как в спасательный круг. Его плечи подрагивали — сдержанный, судорожный плач, не громкий, но такой настоящий, будто внутри у него что-то рвалось пополам. — Не оставляй меня… не снова… — прошептал он, голос стал надломленным, детским почти. — Не бросай меня, Ран... Мне холодно… Ран повернулся к нему всем телом, подтянулся ближе. Медленно, осторожно обнял его за талию, подтянул к себе, как будто обнимая не человека, а испуганное животное, которое боится любого прикосновения. — Я здесь, — тихо сказал он, почти у губ Нахои. — Не ухожу, слышишь? Спи. Я рядом. Нахоя не проснулся. Но дрожь будто стала тише. Он уткнулся лбом в ключицу Рана и немного прижался сам — бессознательно, неосознанно. Всё ещё с влажными ресницами, с подрагивающими губами, всё ещё где-то там, во сне, в страхе, но уже рядом. Уже не один. Ран смотрел на его лицо в темноте, молча. Так тихо, что почти слышно было, как двигаются стрелки. Он ничего не сказал больше. Просто лежал рядом, обнимал крепко, грея. И впервые за всё это время почувствовал: в этой хрупкой ненависти, в колючих словах и попытках сбежать — была жгучая, страшная привязанность.