На их условиях

— Нет… — сказал он уже твёрдо, поднимаясь и вглядываясь прямо в глаза. — Никакого «Джисон». — Что? — Минхо слегка нахмурился. — Я — не просто Джисон. Я твой бельчонок, Хани. Понял? Если уж встречаться, то не с «Джисоном». А с тем, кто называет тебя котом и не боится прижаться, даже если дрожит изнутри. Минхо замер. И впервые за долгое время — просто улыбнулся. Настояще, немного растерянно, но по-настоящему. — Тогда… доброе утро, бельчонок. — Доброе утро, мой кот. Они крепко обнялись и переплели свои тела, будто хотели почувствовать каждую клетку друг друга. В соседней комнате Хенджин проснулся от слабого утреннего света, пробивавшегося сквозь шторы. Он какое-то время просто лежал, уставившись в потолок, пока дыхание постепенно не выровнялось. Медленно повернув голову, он увидел Лианель — она спала спокойно, почти безмятежно, с прядью волос, упавшей на щеку. Хен прикусил губу и аккуратно, стараясь не потревожить её, выбрался из постели. Накинув худи, он вышел на веранду. Оказавшись в одиночестве, достал из кармана мятую пачку сигарет. Под пальцами оказалась последняя. Он покрутил её между пальцами, будто это была зажигалка воспоминаний. Картины вчерашнего вечера вспыхнули в голове с режущей остротой. Слова, взгляды, прикосновения — всё спуталось в ком из усталости, недосказанности и тонкой, почти невидимой боли. Он не закурил. Вместо этого, закусив губу, он сунул сигарету за ухо, как делал в студенчестве, когда просто не мог решиться поджечь. Он обернулся — и только тогда заметил картину. Картина висела на бетонной стене в конце веранды, чуть в тени. И теперь, в утреннем свете, он увидел её чётко. Тёмный акрил, акценты ярко-красного, сквозь которые пробивались серебристые мазки. Лицо, повернутое в сторону, будто человек не решается смотреть на зрителя. Тонкая линия шеи, порыв ветра в нарисованных волосах — и та едва заметная надпись внизу: "Внутри тишины шумит". Хенджин застыл. Его сердце забилось резко, будто кто-то нажал на внутреннюю педаль тревоги. Это была его картина. Его работа. Он нарисовал её за три дня — на грани выгорания и чувства вины, когда не мог ни есть, ни спать. Он не хотел показывать её никому. Но потом, когда он сорвался на менеджера, тот без слов забрал холст и исчез с ним. Позже Хен услышал только одно — какая-то фанатка, буквально умоляя, выкупила её. Он не стал уточнять подробности. Это было проще — стереть, забыть. И вот она — здесь. В доме, где он проснулся с ней рядом. Он подошёл ближе. Провёл пальцами по знакомым мазкам, словно не веря. Горло пересохло. — Чёрт… — прошептал он.