Ликовое межевея

      Час езды по дороге, стелющейся между полей, и Эндрю решает включить камеру да поставить ее таким образом, чтобы фокус был нацелен именно на дорогу — неровную, слегка заросшую. Очень странным для него является то, что здесь есть дорога. Здесь есть растущие поля, которые не шевелятся. Смотря по сторонам, Эндрю понимает, что это растут колоски, странным кажется то, что колоски эти от ветра не колышутся. Ветра самого будто бы и нет. Поэтому окно настежь открыто. Ощутима сырость в воздухе, а сам он тяжелый. Дышится глубоко и осторожно, словно, если втянуть резко, можно было задохнуться.       Руки сильнее сжимают руль от воспоминаний. Циклы, вечно повторяющиеся локации и особи, пугающие эффектом зловещей долины, как куклы подставные, не покидают голову Эндрю от слова совсем. Глядя на дорогу, он мысленно находится где-то у себя в голове, в темном кабинете, где слышится легкий шелест стопки бумаги, которую он перебирает с целью найти схожую структуру и объяснение каждого момента, с коим он столкнулся. Эта общая картина всего доводит его к такому выводу, что все идет по чьему-то сценарию. Он предполагает, что кто-то специально пытается заставить его закричать в желании выбраться отсюда и вернуться в безопасное место, вот только Эндрю нисколько не почувствовал тот нагнетающий страх, что так к нему прилипнуть желал. Он ощущал лишь скуку тогда и непонимания происходящего, а сейчас, стоя над бумагами в мыслях своих, он отчаянно пытается найти связывающее звено.       И находит.       В этих ситуациях есть кое-что общее — старушки, локация, повтор.       Будто кукловод переодевает одну и ту же куклу, подставляя ее под те локации, в которые попадает Эндрю, как в зыбучие пески, утопая все глубже с каждым рывком к свободе.       В первую очередь момент заключается в том, что из него действительно можно выбраться, просто пожелав этого, просто не давая себе сойти с колеи здравого рассудка и следовать дальше. Про себя Эндрю хмыкает, вспоминая, как голос указал ему на то, что не будь он безумцем, не разговаривал бы с ним, и у Эндрю даже не возникает вопроса, кем является этот голос. Он просто дает ему право на существование: нравится, когда в ужасающем, кажется, давящем одиночестве, есть тот маяк, за который так отчаянно Эндрю хватается из раза в раз, расслабляясь в присутствии того голоса.       Голос тот появляется именно в те моменты, когда кульминация к приближению некого страха и безумия оказывается слишком близко, растворяя оставшийся рассудок Эндрю. С другой стороны, он не против, чтобы лишиться до конца чего-то человеческого, ведь это неплохой инструмент в области написания книг, когда человеческого становится критически мало, и книга кажется написанной монстром, от того сильнее захватывая сердце каждого ценителя. Вокруг себя Эндрю собрал немало читателей, которые вместе с ним разделяют то «безумие», о котором слагают немало оскорбительных постов в социальных сетях, только популяризируя Эндрю, выстраивая вокруг него скандалы, в коих он никогда не принимает участие, продолжая творить. Более того Эндрю не коммуницирует со своей аудиторией, исключительно занимаясь творчеством и публикуя его в массы, но все равно оставаясь в тени, что только сильнее подогревает интерес к его персоне. Он не звезда Голливуда, чтобы за ним бегали папарацци, но он явно известен в книжной индустрии, где немало журналистов пытаются копнуть под него и найти что-то, что приведет ближе к пониманию, что за человек такой Эндрю.       Много слухов, строящихся на мнении о книгах, написанных им, гуляют в интернете, чей состав Эндрю никогда не вычитывал, не имея никакого интереса к этим играм. Он просто продолжает делать то, что делал всегда — писать и снимать видео с тех мест, где он собирает материал для своих книг. Несмотря на то, что он никогда не интересовался тем, какие слухи о нем бродят, все же Рене донесла ему, что немало кто считает его видео — монтажем. Как бы банально это ни звучало. Тогда Эндрю от абсурда приподнял уголки губ, не более, но даже в издательстве некоторые считают, что его видео плешивые, мало кто воспринимает их как серьезные события, происходящие в реальности, называя Эндрю плохим актером, ведь никаких эмоций на камеру он не показывает, а жуткая атмосфера в роликах присутствует.       Многие наоборот подходят к этим видео положительно, мол, хорошо сказывается на прибыли с книг и распродаже каждого тиража, и все равно эти люди не воспринимают всерьез те видео, которые Эндрю записывает, каждый раз подводя свою жизнь к опасной точке бытия.       Он стоит на обрыве даже сейчас, проезжая по прямой дороге меж полей к тому самому заветному поселку, что так невероятно вдохновил его на новый проект. Остается собрать лишь материал, что займет наверняка пару часов, а затем вернуться в город, по дороге обдумывая подробнее как сложится сюжет его новой книги и сложится ли он вообще, ведь неясно чего стоит ожидать от местности, в которую ни одна нога по непонятным причинам не ступала, что весьма подозрительно. Одна лишь эта резкая мысль приводит к тому, что, возможно, ни одна нога человека туда не ступала как раз-таки из-за того цикла событий, водоворота, раздражающего повторением одного и того же. Люди, попадая в эти водовороты, просто сходили с ума, умирали и не добирались до поселка. Наверняка они позволяли страху совладать собой до такой степени, ибо Эндрю не составило труда его побороть и возомниться тем, что он желает выбраться из этого цикла, дабы пройти дальше, дабы найти тот поселок.       На минуту кажется, что даже сейчас он каким-то образом умудрился оказаться в цикле без понимания того. Картина перед глазами не меняется. Дорога как бесконечный тоннель, тянется и тянется, без приближения того, что впереди. Его словно и нет, поэтому прокрадывается ощущение, что ехать вперед слишком долго. Дорога, от так называемого Поличья, где, как было сказано в интернете, население сокращено к катастрофическим цифрам, на карте к поселку тянется не так уж и долго. По ощущениям она длится словно несколько суток, а на деле, глядя на то, сколько минут он записал на камеру, не так уж и долго, и все же ничего не меняется — шанс того, что Эндрю вновь попал в цикл, превышает половину. Он близок практически к большей вероятности, нежели где-то находясь на экваторе. Шанс этот Эндрю ненавидит. Ненавидит и эти циклы. Они раздражают своим существованием.       Так и проходит дорога его, в негодовании того, что время летит так медленно, что скука вулканом закипает в его нутре, двигаясь к горлу, где образовывается комочек ненависти к происходящему вокруг. Ведь все это — настоящая скука, от которой Эндрю желает отказаться, но он знает, что опускать руки в самом начале пути — это уйти от золота, когда до его нахождения лежит всего пару шагов. И эти пару шагов Эндрю преодолевает, когда, выпрямляясь, замечает вдалеке что-то смутно напоминающее ему крыши небольших домиков. Он тут же жмет на газ, дабы побыстрее рассмотреть то, что виднеется недалеко от него и в то же время оно почти недосягаемо, ведь почему-то картинка не приближается. Стоит на месте, и это раздражает Эндрю до невозможности: все это схоже на танталовы муки.       Небо затягивается чем-то ужасающим — темными тучами, сгущающимися над одной точкой, будто куполом накрывая ее. Эндрю сразу осознает, что это некий купол того самого поселка. Он не улыбается, однако веселье играет где-то на подкорке, его веселит все это. Ему нравится, как это начинает выглядеть. Скучные повторяющиеся циклы сменяются на черную облачную погоду, которая будто дамокловым мечом нависает над поселком. Именно этого Эндрю и жаждал. Страха. Сырости. Смерти. Она виднеется между тех темных скоплений в небе, и машина начинает двигаться быстрее.       Быстрее в это фантомное торнадо, образующееся вокруг домов, в которых когда-то жили люди. Даже одного описания местности будет достаточно, чтобы начать писать книгу. Эндрю не способен придумать сюжет, однако он способен написать нечто пейзажное — пугающее, страшное да завораживающее своей атмосферой сырой ночи.       А затем.       Машина начинает сбавлять скорость.       Эндрю не понимает происходящего. Он со всей силы вдавливает в газ, но это не помогает — машина медленно, не свойственно транспорту, понемногу начинает останавливаться. Это не похоже на то, что кто-то жмет газ, это похоже на то, что кто-то стоит прямо перед капотом и руками тормозит машину. Эндрю уже сталкивался с проблемами в машине, живя в доме с призраками, которые любили разбивать стекла машины, когда он находился внутри нее.       Не нравится ему сама мысль, что вновь придется отдавать немало денег на ремонт машины, но если это означает найти что-то сверхъестественное, взглянуть на то, во что многие не верят люди и чего боятся, почувствовать этот невероятно желаемый страх перед чем-то несокрушимым, что он только оглядывается по сторонам, выискав причину, почему же машина замедлилась. Кто ее остановил.       Только он собирается обернуться в сторону своего окна, как тут же над машиной образуется какая-то тень. Кто-то делает всего один шаг к двери, оказывается на расстоянии вытянутой руки от него.       Эндрю замирает, руки его все так же на руле, а внутри бурлит желание обернуться. Такое безумное желание, что живот сводит, но голова так и не поворачивается. Будто инстинктивно Эндрю боится того, что рядом с ним, и подсознательно борется с собственным телом, которое вжимается в кресло лишь бы не двигаться. Насильно Эндрю поворачивает голову в сторону неизвестного, кто заслоняет полностью свет, доходящий до окна. Однако дело было далеко не в том, что незнакомец заслоняет свет — фары в какой-то неожиданный момент погасли, а небо затянулось невероятно чернеющими грозовыми тучами, в коих ни грома, ни молнии. Все говорит, что сейчас день, а небо утопает в ночных муках, из-за чего приходится морщиться, дабы развидеть того, кто же все-таки стоит около машины.       Тело.       Длинноногое тело в черном изношенном классическом костюме. Оно выше машины, поэтому нагибается — почти складывается вдвое, и сердце Эндрю делает долгожданный кульбит, пока адреналин начинает течь по всему телу, заставляя его ухмыльнуться от сложившейся ситуации. Тело нагибается. Голова незнакомца оказывается прямо напротив его. Их разделяет всего лишь оконное стекло. Всего лишь ничтожные сантиметры дистанции. Будь окно открыто, Эндрю бы явно почувствовал ужасный гнилой запах изо рта незнакомца: он как будто бы просачивается сквозь закрытое окно, наполняя салон ядовитостью, что незаметно проникает в легкие Эндрю. Он все так же неотрывно смотрит на мужчину — до аномальности высокого и худого, который улыбается натянуто и жутко, прямо как та женщина из отеля, пародирующая дружелюбность. Рот растягивается в такой широкой улыбке, что все черные и желтые зубы оголяются.       Эндрю не может пошевелиться, будто бы это означало покончить с собой. Сделать шаг к неминуемой гибели. Единственный выход — резко развернуться назад, однако Эндрю здесь для того, чтобы не делать шаги назад. Только вперед. Только в эпицентр ужасающих происшествий.       Не двигается он, прямо как и мужчина с уродскими морщинами на лице — они создают впечатление, что кожа просто усохла. Бледная, как у мертвеца. Эндрю — писатель, полный запаса метафорических сравнений — сказал бы, что мужчина этот — ходячий сухофрукт, не посмотрев на то, насколько этот мужчина и в самом деле ужасный. Эндрю давно перестал разделять все окружающее на красивое и ужасное. Потому что в каждом ужасе есть своя красота, в каждой красоте — свой ужас. Ужас — вот, что для него значит красота. Он восторженно ухмыляется, глядя на недвижущееся тело, чьи белые глаза мертво на него уставились.       А затем не по его воле окно опускается.       Кнопка даже не нажата. Эндрю не нужно на нее смотреть: он чувствует, как окно насильно опускается. Единственный звук, досягаемый его ушей — скрип этого окна, будто бы кто-то когтями острыми режет по стеклу, пытаясь опустить это гребаное окно, которое уже не разделяет Эндрю и этого мужчину, что улыбается да улыбается, кажется, еще шире, нежели до этого, ведь Эндрю оказывается беспомощен в этой ситуации. Он оказывается кроликом в закрытой клетке, а мужчина этот с безумным пристрастием тянет к нему свои лапищи — правда, это только метафора. Фантомный факт, что маячит в голове Эндрю, пока скрип начинает разрывать его разум, а головная боль парализует. Тело длинное не двигается. Оно даже не дышит. Как монумент, стоящий. Просто стоящий. Вселяющий ужас, что так яростно дурманит Эндрю, а самое главное, что ему нравится уровень этого кошмара, окутывающего каждую конечность отдельно, проникая под кожу острыми ножами, где каждый проходится по слабым точкам, травмируя. А ему только и остается сидеть и дожидаться, когда ножи дойдут до сердца.       Когда прогремит гром, и окно опустится до конца.       Ветер легонько в этот момент завывает, колышет тонкие короткие волосы на голове пугающего мужчины, и как раз, как Эндрю и предполагал, доносится мерзкий запах гнилой тушки, словно несколько минут назад этот мужчина съел гнилое мясо какого-то мертвого животного. От этого запаха живот Эндрю неприятно скручивается в тошнотворных позывах, а к горлу подбегает желчь. В желудке ничего из еды нет. Он опустошен, а потому ядовитое ощущение надвигающейся рвоты оказывается более выраженным, чем вообще могло быть.       Губы мужчины растягиваются, и, обучившись уже на той женщине из отеля, Эндрю сразу понимает, что тот пытается ему что-то сказать. Донести.       — Куда грод держите, пут-ник? — кратко по слогам молвит мужчина, еще сильнее складываясь вдвое, дабы нагнуться поближе к Эндрю.       Эндрю неосознанно пятится назад. Мужчина уж больно сильно выделяет последнюю букву «к», будто бы имея проблемы с заиканием, однако не это интересует Эндрю. Его интересует лишь то, на каком языке говорит тот. На том же, на котором и другие женщины к нему обращались. Вспоминая фразы, Эндрю понимает, что грод — это дорога, и мысленно записывает это, дабы в последствии применить это на своей книги, создавая для нее подобную изюминку.       Ему легко уходить в мысли, но не сейчас.       Он продолжает четко видеть перед собой устрашающее лицо, и каждый раз, когда на нем что-то шевелится — глаза моргают, — Эндрю чувствует мелкие судороги. Мелкие уколы по всему телу, от которых не избавиться. Они не дают ему уйти в себя. Не дают раствориться в мыслях, потому что подсознательно он знает, что если отведет взгляд от чужого — может умереть. Это та самая безумная грань, к которой он маниакально движется, лишь бы что-то почувствовать, лишь бы почувствовать страх, ведь другие чувства ему несвойственные. О других чувствах он знает лишь из книг и с наблюдений в реальности. Ведь такова работа писателя — видеть, замечать, анализировать, применять.       — Куда грод держите? — еще медленнее и грозно проговаривает мужчина, так и не дождавшись ответа от Эндрю, который сглатывает, прежде чем что-то сказать, ведь уголки губ мужчины только сильнее поднимаются. Расширяются.       — В поселок, который вон там впереди, — говорит Эндрю, а голос его нисколько не дрожит, напротив, только легкая приветливая улыбка появляется. Она появляется только в моменты наступающего ужаса и страха, в объятия которого Эндрю отправляется молниеносно. Пальцем указательным, все еще сжимая руль, он кратко указывает вперед, и, все время смотря в его глаза, мужчина поворачивается в ту сторону, видя там дома, а Эндрю не рискует прослеживать за его взглядом, продолжая сидеть в одной позе, медленно превращаясь в камень. Его конечности наливаются свинцом. И это чувство странное. Раньше такого не было, когда он отчетливо понимал, что все тело словно в действительно окаменевает, а не метафорично.       — Чудно, — выпрямляется мужчина, и теперь в окне Эндрю может видеть только его живот.       Или кости. Тело настолько худое, настолько вялое и длинное, что кажется, под изношенной одеждой нет ничего, кроме костей. Руки у мужчины синеватые, как и шея да лицо. Виднеется худоба, вот только создается впечатление, что под костюмом тело еще худее. Костлявее. Ведь то, насколько легко ветер колышет этот костюм, висящий как на вешалке, достаточно сильно зачаровывает.       — Какова ваша целие, мусье? — аккуратно ласковым тоном спрашивает мужчина, а голос его походит на скрежет вилки по стеклу, и Эндрю не скрыто морщится от этого, думая, что мужчина не завидит его выражение лица, однако вновь бледноликое лицо в одно мгновение появляется перед ним еще ближе, чем в прошлый раз. Эндрю задерживает дыхание, ведь гнилой запах сильнее пробирается в легкие, выжигая их. — Какова… — более сердито начинает мужчина, и это становится последней каплей к тому, чтобы Эндрю заговорил.       Ведь если он этого не сделает, его голову могут прямо сейчас отделить от тела.       — Я писатель, — тихо начинает. Он столь быстро это проговаривает, и на мгновение кажется, что взгляд мужчины больше не сулит ему скорейшую гибель, напротив, в глазах появляется некое дружелюбие. Вот только Эндрю уже знаком с ним, и не будет вестись на дружелюбность того, кто вполне способен убить его. Он бы желал почувствовать смерть на своем теле, вот только это закончится не очень хорошим исходом. В итоге Эндрю продолжает говорить, завидя интерес в чужих могильных глазах. — Хочу написать книгу, о столь прекрасной местности, как эта.       — Чья межевея вас привлекла?       Эндрю не знает, что за слово и что оно означает. Он впадает в ступор, не зная как ему ответить. Ведь каждый ответ может нести ответственность за его жизнь. Нет ни единой мысли, что бы это могло значить. Эндрю не боится ошибок, однако рисковать тогда, когда на весу его жизнь за любую оплошность — весьма рисковый ход. Не умру, пока не напишу действительно интересную книгу — сказал однажды он себе. Поэтому активно мыслит, что бы ему такое ответить, дабы не лишиться права на жизнь.       — История вашего поселка меня привлекла, мусье, — говорит Эндрю как можно осторожнее, молясь, лишь бы он правильно употребил то слово, которым к нему уже несколько раз обращались. И это срабатывает. Словно слыша то, как приезжий разговаривает на знакомом языке, мужчина смягчается. Ему явно импонирует ответ Эндрю, и больше ничего не душит призмой смерти.       Вот только пальцы мужчины, пробирающиеся прямо к нему, будто бы хищник медленно крадется к своей жертве, вцепляются в двери машины — там, где опущено окно, и сжимают ее так яростно, что вот-вот дверь прогнется под этим давлением. Сердце гулко стучит, и Эндрю не знает, что сейчас произойдет, но ритм, который набивает мужчина, еще сильнее улыбаясь, только ведет Эндрю к срыву.       Обрыв маячит уже где-то близко, и чувство, что вот-вот настанет конец, еще никогда не подбиралось настолько близко, что тело полностью наливалось свинцом.       Эндрю не дышит.       Не дышит до тех пор, пока тонкие, костлявые пальцы не перестают набивать его собственный парад смерти, а затем резко останавливаются. И глаза мужчины с безумным блеском зазирают в его полные маниакального желания чувствовать удушающий страх все сильнее да сильнее.       — Чудно, — медленно проговаривает мужчина и делает шаг назад, отчего Эндрю резко ощущает, как свинец выходит из тела. Как море, которое имеет отливы и приливы, и сейчас внутри Эндрю происходит отлив. Происходит нечто успокаивающее, во что поверить практически невозможно. — Годен познакомие вас с нашими холустьями ромье сейнос, проше, мусье, слезьте с коние.       То, что мужчина делает шаги назад, говорит Эндрю о том, что ему стоит выйти из машины. Он делает это без оглядки, вдруг резко вспоминая, что камера, все это время записывающая дорогу, наверняка сейчас записывает и этот разговор.       Приходится сдерживаться, дабы не смениться в лице. В водовороте событий, внедряющих ужас, Эндрю еще больше становится уязвим, касаемо чувств, потому что именно в ощущении страха и витающей смерти он — оголенный провод, прикоснуться к которому может каждое чувство и каждая эмоция. Даже если она не проявится на лице — она проявится в теле.       Мысленно Эндрю вновь запоминает каждое слово, вымолвленное этим мужчиной, дабы после выписать их да понять, что же они означают, а пока он только интуитивно понимает, что от него требуется.       Выходя из машины, он тут же чувствует, что цикличность, клубом завернутая где-то внутри него, распутывается, отпускает. Ему становится легче. Воздух хладно касается его тела, однако свежести не ощущается, вместо этого отчетливо ощутим холод. Он будто материальный в пространстве, тяжелый, а главное — ощутим неподъемным грузом, потому Эндрю тяжело дышать. Потому он не заметил, как начал дышать глубоко, осторожно хватаясь за воздух, что, кажись, смертью пропитан. Такое легкое ощущение однажды преследовало его в монастыре, когда он оказался в подвале, где по рассказам людей Святой Отец пытался распять дьявола и изгнать его, чему тому не удалось. Так и здесь, чувство могильного дыхания просачивается под кожу, как в доме с призраками, где мертвые в стенах следят за каждым его шагом.       Эндрю поднимает голову на мужчину, примерно очерчивая рост того как два метра, а после аккуратно и тихонько прикрывает двери машины, поздно вспоминая, что забыл вытащить ключ из зажигания.       Рукой мужчина указывает ему в сторону, и Эндрю послушно оборачивается туда, куда ему указывают, пока не прошибает его что-то болезненное. Словно удар молотом прямо по груди. Чувство, будто его переносят в пространстве и это именно так и оказывается, ведь теперь они стоят не посреди поля, а прямо у въезда в поселок.