Ликовое межевея

      Все время Эндрю преследует чувство, что он не один в доме. Точнее быть, в комнате, ибо дом этот маленький, с одной комнаткой и минимумом мебели. Благо, стол со стулом имеется, а они шаткие. Он протер стул перед тем, как сесть да начать делать какие-то наброски — описание персонажей, их внешние характеристики, ибо сейчас Эндрю пока что не ведомо, какая роль у этих нелюдей в этом месте.       Голову не покидает образ мертвой собаки. Он накрепко впивается в него, не покидая. И будь Эндрю полностью обезумевшим, улыбнулся бы подобному ходу, однако это вызывает лишь отвращение и некую жалость по отношению к животному.       Он морщится, когда вспоминает эту сцену, когда слово за словом записывает все, что он до этого узрел. Звук нажатия клавиш тихий, разрывающий гробовую тишину в пыльном пространстве, позволяя Эндрю выдохнуть, почувствовать облегчение, ибо тишина — это явно то, что он любит и ненавидит.       В тишине можно сосредоточиться.       Услышать мертвые шаги.       И обезуметь.       Тишина вокруг него — это обязательство, несильно прерываемое нужным звуком нажатия клавиш. Все еще слышно вокруг, однако это не доводит до безумия — это то, в чем Эндрю нуждается.       В заземлении.       Выводя буквы в белоснежном пустом документе, Эндрю начинает замечать, как текст все медленнее и медленнее набирается. Предложения — короткие и не очень весомые, но как же тяжело они даются. А все из-за холода. Ледяного.       Холод проникает в его руки, как будто бы кто-то к ним прикасается. Эндрю останавливается. Больше не набирает текст, выпрямляет спину, сидя за столом нехарактерно для себя ровно. Хребет ныть начинает. Дело было далеко не в этом. Помимо него в помещении был еще кто-то.       Кто-то очень-очень холодный, стоящий прям около него, если не рядом. Где-то очень-очень близко.       — Ты тоже его чувствуешь? — спрашивает Эндрю у своего отражения, завидя его периферийным зрением.       — Я бы не стал спрашивать подобное, когда, очевидно, здесь кто-то кроме тебя есть, — лица не видно, Эндрю не двигается, не поворачивается, дабы вдруг не пожалеть о своих действиях, но все равно по голосу слышит то самое недовольство, всегда присущее ему, голосу. Странный голос, имеющий его отражение во плоти, имеющий его немного отличающийся тембр, а также сам голос, находящийся где-то в определенной точке и при этом звучащий из недр головы. От него становится спокойно, ведь есть с кем поговорить, есть то самое звено, за которое он отчаянно хватается, лишь бы схватиться и не окунуться в омут кромешного безумства, что по пятам преследует его уже долгое время.       Дышит в затылок.       Прямо как смерть.       Прямо как тот, кто беспощадно стоит у него за спиной, наблюдая. Невозможно объяснить это присутствие невиданного. Оно кажется знакомым. Ужасно знакомым, и Эндрю встретил его еще до того, как попал в этот поселок.       Это чувство, преследуемое его, было и тогда, когда он попадал в цикличные сцены. В повторяющиеся моменты своей жизни, будто бы плохая книга в жанре хронофантастики, где человек попадает в один и тот же день, пока не исправит это. Эндрю выныривал из циклов, когда активно выражал свое желание выйти из них, когда ему становилось скучно, и он прямо об этом заявлял. Кто-то определенно следил за ним в те моменты, все же отпуская из сетей неведения. Эндрю был слишком озадачен, чтобы почувствовать это тогда. Теперь он чувствует это сейчас. Понимает, что следящий за ним, прямо в его временном доме, кто стоит у него за спиной, прячась в тени, — тот, кто водил его по циклам и выпускал из них по собственной прихоти.       От этой мысли становится веселее.       Пальцы оживают, начиная вновь набирать текст на клавиатуре, а игнорирование постороннего в комнате намертво ударяет по тому невиданному, настолько, что он исчезает, позволяя Эндрю сглотнуть, подав голос и обращаясь к своему же отражению.       — Как думаешь, с какой целью он вводил нас в циклы?       — Ты хотел сказать тебя? Потому что никто меня за нос не водил, — отвечает голос, и в голове вырисовывается четкая картинка, что его обладатель бродит по комнате туда-сюда. Эндрю даже не оборачивается, сосредотачиваясь на экране ноутбука.       — Нас обоих водили за нос, признай это. Но вопрос в том, почему? Какая цель в этом?       — Слишком много думаешь, слишком мало действуешь. Что происходит с людьми, о которых пишут в книгах с жанром хронофантастика?       — Они попадают в водоворот событий, связанный с временем? — задается вопросом Эндрю, спрашивая самого себя. Он хмурится, выгибает бровь, понимая, что ответ крутится у него в голове, правильный ответ у него имеется, он знает его, но почему-то не может проговорить, вместо этого его скрытые для самого себя мысли становятся озвучены голосом.       — Конкретнее, — укоряет. — Люди обезумевают. В большинстве случаев. В книгах люди — дети сюжета, а в реальности, когда человек с подобным сталкивается, он что? Правильно. Сходит с ума, — слова эти, последние, проговоренны чужим голосом. Не его. Не тем, который он слышал, а чужим. Незнакомым. Будто бы кто-то, пока фокус был смещен на кое-что другое, подобрался настолько близко, чтобы прошептать эти слова прямо ему на ухо. Тем голосом, который пробирает до костей, а затем разъедает их, как термиты. Это щекотно.       Это холодно.       Эндрю любит холод, вгрызающийся в плоть, однако сейчас это обжигающе холодно. Кое-как объяснимо. Это как держать долго руки в кипятке, а затем чувствовать холод, только здесь наоборот, словно долго находиться рядом с холодом, начиная ощущать, как тело горит. В раскладе таких событий только один выход — смерть.       Умирать здесь и сейчас он не собирается.       Каким бы не было это место ужасающим, Эндрю найдет его подводные камни, найдет материал для книги и запишет все это на камеру, на которую вдруг падает его взгляд.       Невиданный уже не дышит ему прямо в шею. Голос больше не слышен. А ощущение чьего-то присутствия одновременно отсутствует и сдавливает его со всех сторон, что внутри кровь вся сворачивается. Конечности слушаются, тянутся за небольшой камерой на краю стола и запускают видеосъемку. Эндрю желает запечатлеть того, кто же сзади него бродит. Кто же вместе с ним в этом доме находится. Дыхание чужого не слышно, его даже боковым зрением не увидеть, резким взглядом не узреть, значит, остаются только камеры, ибо ничего в человеческом теле не может поймать этого самозванца, кроме как кожи, что остро ощущает это адское присутствие, горечью оповито да ядовито холодом.       Другое дело наконец-то встать на ноги.       Это оказывается достаточным испытанием, чтобы почувствовать, как слабость резко к ним приливается. Основная задача — встать с места — наконец-то была преодолена: самое сложное, что было для него. Невиданного нет, больше не ощущается, а поэтому и эффект на тело Эндрю спал, чему он несказанно рад, ибо дергать оковы на своих руках — последнее, что приносит ему удовольствие. Ему хватило кошмаров во время изучения румынского монастыря для сюжета, где его сковывали, а потом вели в какое-то жаркое место, чтобы что-то выжечь на плоти. Эти сны были столь реальны, что запах жаренной плоти ему все еще время от времени чудится.       Рене тогда с него посмеялась, мол, ощутил то, что ощущали грешники в то время, только вот ему не понравилось это ощущать на себе. Бесспорно, эти сны были значащими и вошли в итоговую версию книги, однако ощущать на своем теле это было ужаснее, чем ощущать, как какие-то монстры в тенях поедают последние оставшиеся у него позитивные чувства человека. Мерзлотное ощущение того, что частичку чего-то твоего нагло крадут. Эндрю ненавидит воровство со времен детского дома, когда игрушку, что подарили ему волонтеры, кто-то крал, а затем делал вид, что ничего такого не было.       Поэтому Эндрю всегда наперед знает, чем закончится та или иная книга, когда внутри нее тут же находится то, что он уже до этого читал. В творчестве уже все придумано, остается одну и ту же конфету подать в оригинальной обертке, делая невозмутимый вид. В его случае, если так посмотреть, он тоже ворует. Только он ворует то, что сам проживает, то, что не проживает никто, кроме него, а не сюжеты прочитанных книг.       Писательство — неотъемлемое, но тяжелое вещество в его жизни. Оно течет по его крови, и от него не избавиться так просто, как многие любят упрощать синдром отмены. Писательство — его собственный наркотик с тех пор, когда он научился писать. Сначала это были его дни, то, что он прожил, затем — истории других людей, а когда в подростковом возрасте он начал понимать, что у него отсутствует синдром навязчивых грез, присущий многим творческим людям, из-за чего все время он чувствовал себя неполноценным. Многие сюжеты он брал из чужих книг, переписывая на свой лад, как бы ему хотелось провернуть те или иные события, создавая иные последствия.       Но у него всегда было недостаточно фантазии для этого.       От безысходности он начал брать истории серийных убийц, прописывая сюжеты, буквально списывая их из разных источников. Ему нравится писать, однако до двадцати лет он ненавидел одно — находить идеи для книг, находить вдохновение, что же ему написать. Жизнь была его банальной по меркам среднестатистического главного героя в современных книгах — он сирота, никогда не знавший, что же случилось с его родителями, не имевший друзей всю свою осознанную жизнь и подвергнут тяжелым испытаниям, которые давно стерты с его мозга, оставаясь только редкими отрывками перед глазами, когда что-то определенное вызывает их.       Когда его выпустили из детского дома, он снял квартиру на окраине не самого лучшего района, где и начался его путь в превращение своей жизни в настоящий кошмар. Сначала странные люди, затем разговоры с ними, а тогда и зрительный контакт с дышащим перед ним безумием.       Тогда-то Эндрю и начало тянуть в подобные места, где прячется нужное ему безумие. Однажды он лежал в психиатрической больнице, и это были самые лучшие недели в его жизни, ведь то, что он пережил, перенес в книгу, что стала одной из самых его продаваемых. Он недоволен слогом в ней, считая его слишком простым, но что поделать, если оно уже давно показано на свет. Остается только принять существование этой книги, как бы ему ни хотелось ее переписать. Удивительно, что те работы, которые он пишет сейчас, после долгих лет опыта и практики, совершенствуя свой язык, люди остаются в негодовании и недовольстве от него, возвращаясь к старым его работам.       Не только озадачивает, но и раздражает, ведь Эндрю жизнь свою волен отдать за сюжет той или иной книги. Он даже документирует все это на камеру.       Чем прямо сейчас и занимается, пытаясь хоть немного поймать образ того невиданного.       Без фотографии или видео Эндрю не сможет его описать и добавить в книгу, у него тогда останется вариант упоминания кого-то, упоминания чьего-то присутствия, но никак не полный образ. Не импонирует ему подобный расклад событий. Он обязан добиться своего, во что бы ему это ни стоило.       — Не думаешь, что это провальная идея? — откуда-то раздается голос. Эндрю в его сторону не оборачивается, продолжая устанавливать камеру на штатив. — Вдруг это снова призрак, которого на камере не поймать?       — Даже мертвых камера может завидеть, хотя бы силуэтом.       — Если тебе нужен силуэт того, кто над тобой дышит, то… он чуть выше тебя и достаточно худой. Люблю таких парней, — заговорщически шепчет голос, а Эндрю смотрит куда-то в сторону, морщась от подобного заявления. Ему не нравится, что голос, похожий на его, так разговаривает.       — Ты видишь его силуэт?       — Ты видишь его силуэт.       — О чем ты? — резко обернувшись, Эндрю никого не замечает в комнате. Никого. Он здесь один. Один ровно до того момента, пока боковым зрением действительно не замечает чей-то силуэт, идеально подходящий под описание, прозвучащее ранее. Самое что ни на есть удивительное явление, когда силуэт — темное пятно в пространстве — начинает превращаться в человека: Эндрю видит, как он превращается. Не полностью, ибо узреть это невозможно — стоит обернуться в нужную сторону, как силуэт делает шаг назад, оставаясь все еще в стороне.       Эндрю никогда не ощущал столько раздражения, смешанного с тихим ужасом, как сейчас, когда ему не удается избавиться от холода, переходящего в жар, когда ему не удается поймать полный образ того невиданного, который маячит рядом с ним.       Хочется схватить его за шиворот, взглянуть ему в глаза и приказать не шевелиться. Как бы ему ни хотелось, он не может этого сделать, поэтому отчаянная надежда остается на камеру, которая обязана увидеть хотя бы что-то.       Силуэт резко исчезает, когда экран ноутбука, до этого единственный источник света в комнате, выключается, а через какое-то мгновение — мнимую секунду — окно резко отворяется, будто бы ветер изнутри помещение вытолкнул порыв на улицу. Эндрю в этот же момент, собрав оставшиеся силы, бросается к окну, надеясь увидеть там силуэт, однако вместо этого взгляд его сразу же падает на поместье.       В которое определенно нужно отправляться.