Ликовое межевея

      Поместье, виднеющееся в окне, оказывается тем самым подкроватным монстром, который не дает Эндрю спокойствия своими костлявыми руками, пробираясь к телу хищными змеями, дабы превратиться в эдакие кандалы и привязать к кровати. Подниматься несколько раз за ночь в холодном поту не оказывается для Эндрю чем-то ужасающим, скорее, освещающим, ведь каждый такой раз происходит потому что тело находится в неописуемом состоянии пограничья, когда застреваешь между двумя мирами. Эндрю не может знать этого наверняка — руки того невиданного определенно удушали его, обвивали шею, словно змеи. Ничего не стоило им просто задушить его.       Каждая секунда, проведенная в кровати, оказывалась омерзительным часом, а сама ночь длилась настолько долго, что встав с постели, Эндрю кое-что признал — она вечная. Глядя на часы в своем уже почти разряженном телефоне, неясно, вечер или день сейчас. Двенадцатичасовой формат времени явно неудобен в его случае, да и в целом техника неудобная в его случае, потому что, даже несмотря на то, что он уже сталкивался с призраками, в этот раз камеры незаметно ломаются, стоит им заметить что-то неладное. Забавным для него является то, что людей, которых он видит, воспринимать за призраков нельзя: они не призраки.       Они… Эндрю бы сказал, что они — зомби. Хорошо сохраненные зомби. Иначе объяснить то, насколько они одновременно и реальные и мертвые, — невозможно. Он просто уверен, что смотрит на живых мертвецов. Поэтому первое, что он хочет узнать, как появились эти мертвецы и почему именно этот поселок. Ему до невозможности желанно завладеть этими знаниями, узнать историю этого места, поднимая те подводные камни, которые даже нащупать будет тяжело, ведь этот поселок определенно то, в чем он так яростно нуждался, чего так хотел — интересная история, отдаленный поселок, в который никто не может попасть толком из-за цикличности событий, сводящих с ума. Наверняка это место тяжело покинуть, и Эндрю достаточно любопытен, чтобы проверить, как его задержат в этом поселке.       При полноценном пробуждении Эндрю первым делом проверяет машину, не сломалась ли она за ночь из-за каких-то условий.       Машина не несет в себе никаких изменений, и от этого становится немного спокойнее.       Не успевает Эндрю вернуться в дом, как перед ним вырастает двухметровый старшина, сгибающийся вдвое, дабы их лица были на одном уровне, при этом шея мужчины растягивается, как гума, а несколько зубов при открывании рта попросту выпадают, исчезая где-то в ногах Эндрю.       — Осваиваетесие, мусье? — его тон еще ниже, чем в прошлый раз, а на лице его начинают проявляться какие-то загноения. Эндрю ухмыляется от эдакой находке, хочется ему верить, что жители этого поселка с каждым его новым днем, проведенным здесь, будут гнить, как разлагающиеся трупы, потому что объяснить странные личинки у одной из ключиц худого тела иначе нельзя.       Эндрю молчит достаточно долго. Старшине это не нравится. Ему явно не нравится, что его рассматривают, игнорируя вопрос.       — Мусье.       — Мне очень нравится в вашем поселке, — тихо проговаривает Эндрю. Осторожно.       — Видится мне, что вы уже собираетесие куда-то отправиться. Что вас заинтересовало, мусье? Не бойтесие, делитесие. Нам очение важно и приятно знатие то, что какой-то писателие поделиться частичкой нашей истории с другими.       Не нравится это Эндрю.       Не нравится, что старшина откуда-то знает именно то, чего Эндрю, вроде как, ему не рассказывал. Или рассказывал, но каким-то образом забылся? Несмотря на то, что память у него была хорошая, он, нырнув во вчерашние воспоминания, не может их схватить и сложить в единую картину — все смешивается. Все покрывается кляксами и неясными пятнами, оставляя только отрывки, показанные со стороны. Нагнетает неспособность вспомнить, о чем он вчера говорил, поэтому он просто кивает старшине, чему тот несказанно доволен.       — Ну такота? — подталкивает старшина, напоминая о своем вопросе, а Эндрю не знает, что ему отвечать. Почему-то в одно мгновение, глядя в блеклые одержимые чем-то глаза, он вспоминает о поместье, и, не сумев сказать и единого слова под ужасающим давлением, исходящего от взгляда старшины, он указывает пальцем куда-то в сторону поместья, и, что удивительно, так на этот раз его хорошо видно из именно этой точки. Будто бы холм, на котором стоит поместье, вырастает, дабы его заметил каждый. — А! — выгибает бровь старшина, а они вылазят куда-то за пределы человеческого — прямо к линии росту волос, а за ними следуют и яро выраженные морщины. — Вас интересует межевея. Наша гордостие.       — Межевея? — спрашивает Эндрю, уже не раз слышав это странное слово, понятие которого он никак не найдет.       — Межевея! Ах, как влюблен я в это место! Лишь грустно мне от того, что простым горожанам туда нельзя. Благо! Я старшина, мне позволено. Могу вас провести по вашей прихоти, — костлявые длинные пальцы хватаются за щеки, врезаются в кожу ногтями, в самую плоть, хватаясь за нее, как за ткань, растягивая. Старшина раздирает свое лицо, улыбка тянется его от восторга с одной мысли о межевеи. Эндрю не может отвести взгляд: где-то внутри здравый разум ему кричит, что это отвратительно, но разум, приниженный к его нынешнему состоянию вопит от этой картины. Вопит от восторга, ведь это та сцена, которую он обязан внести в книгу.       Приходится поддерживать разговор со старшиной, ведь по его глазам недовольным сразу виднеется некое осуждение, что Эндрю молчит.       — Напомните, проше, — вспоминая их слово, говорит осторожно, кое-как сдерживая рвущуюся улыбку удовольствия от происходящего, — что такое межевея?       — Около поместья будете видетие плиты с ликами. Именно оно сейчас так и зовется. Ме-же-ве-я, — пальцем указательным выводит какие-то буквы в воздухе, а голос стихает, даруя неимоверное чувство потаенной жажды смерти. — Раньше не было такого. Не было такого, что людей в разные ямки в одном месте кидали, еще до моего старшинства людей закапывали между веями, о, это холустья сейчас называется. Откуда и пошло слово «межевея», изначально подразумевая только одну ямку в земле с человеком, а теперь это означает целое место, отведенное для таких ямок. Скудный исторический факт. Всегда любил рассказыватие его детям, пока их лика не срезали за какие-то пакости.       Что?       — О! — вновь восклицает старшина. — У меня тоже лико срезано, — заявляет он, будто бы нет ничего такого, что прямо сейчас он хватается за края своего лба и стягивает кожу с него, а под ней ничего не виднеется, кроме давно знакомой смольной слизи.       Эндрю впечатлен. Эндрю очень-очень впечатлен. Он наблюдает за этим с широко раскрытыми глазами, не моргая, дабы каждое движение отпечатать у себя в памяти, дабы оно запомнилось ему настолько, чтобы даже вдруг возникший альцгеймер не смог бы отобрать это воспоминание.       Как бы Эндрю ни хотелось, но долго это не продолжается. Старшина, словно услышав чей-то голос, напрягается заметно, заставляя Эндрю нахмуриться, потому что кто-то где-то вдалеке точно позвал старшину, отвлекая его, заставляя напрячься и двинуться куда-то в ядро поселка — в его центр, если быть точнее, ведь если говорить о ядре, то взгляд сразу же падает на большое трехэтажное поместье, перед которым то самое межевея.       Когда старшина отходит от него, разворачивается спиной, — принимается это за сигнал, что стоит начать действовать. Нет той нужды в еде и сне, присущая каждому человеку. Здесь это — абсолютно ненужное и неощутимое звено, отсутствию которого Эндрю странно рад: не мешает ему это полностью погрузиться в работу, ибо на нее тратится немало сил, а силы восстанавливать надо, но, по всей видимости, не здесь.       Здесь просто нужно быть начеку, чтобы никакой живой мертвец не застал его посреди дороги, останавливая, дабы поговорить. Ему нравятся эти мертвецы с причудами, и не нравится, что они отбирают у него драгоценное время и года жизни. Не понять, как здесь время идет. Понятно только, что здесь темно и мрачно — вокруг виднеется редкий туман, при этом к холоду, что повисает в поселке почти смертью, привыкание происходит быстро. Дома определенно пропитаны сыростью, а растения укрыты объятиями смерти и утренней, всегда существующей, росой. Трава здесь даже странная, — замечает Эндрю, когда его взгляд задерживается на небольшом клочке коричневой острой травы у порога.       А рядом с его порогом лежит тот самый мертвый пес.       Эндрю моргает.       И пса уже нет, будто бы он всего-навсего какая-то галлюцинация.       — Мне показалось или здесь был тот мертвый пес? — спрашивает Эндрю, не отрывая взгляда от того места, где секунду назад лежала падаль.       — Показалось не показалось, а тебя определенно все останавливает, не давая отправиться в поместье. Быстрее. Шевелись!       Эндрю воспринимает это остро. Двигается так, как сказал его голос. Из нужных вещей берет только ручку и блокнот, оставляя все на столе, будто он был дома, зная, что ничего его вещам не угрожает. Однако он все же замер перед выходом, накидывая на себя пальто, а затем задумываясь, хорошая ли идея оставлять все здесь, с тем учетом, что ключей от дома у него нет и любой желающий может зайти во время его отсутствие и забрать вещи.       Плевать ли Эндрю спустя секунду? Плевать. У него есть возможность раздобыть информацию на вес золота, есть возможность увидеть то поместье поближе, он о нем перед сном только и думал, желая побывать там. Желая увидеть кладбище. Межевею, если говорить так, как говорят местные мертвецы.       Дверь закрывается с громким хлопком — этакая точка в его решении. Он твердо заявляет, говорит самому себе, что обязан быть прямо сейчас около того поместья. Обязан хоть попытаться поймать глазами того невиданного, потому что камеры не справляются с этой работой. Они кое-как умудряются запечатлеть тень где-то в пространстве, и ничего больше. Даже поставленная наспех камера с видеосъемкой смогла записать и показать только скрытый страх Эндрю перед этим невиданным. Страх этот он распознал кое-как. Самого Эндрю присутствие страха этого не радовало, ибо мешало.       Страх — даже сейчас — мешает ему сосредоточиться, и это странно. Обычно он нуждается в том, чтобы проживать моменты на полную, чтобы чувствовать весь тот ужас, который испытывают и другие люди, которые наверняка умерли, не успев выбраться из этого места. Ситуация изменилась. Сейчас, проходя по узкой улочке и огибая дома, сокращая путь, дабы не идти случаем в центр поселка, Эндрю ощущает животный страх, который затуманивает ему разум. Это раздражительно. Это невыносимо.       Впервые он хочет, чтобы это как можно быстрее прекратилось, ибо сфокусировать даже свой взгляд — одна из самых сложных задач, которые когда-либо были перед ним. Хочется вырвать все факторы внутри себя, отвечающие за чувствительность, ибо невыносимо ощущать страх и окружающий холод. С подобным он не сталкивался. Подобное его не преследовало, а здесь он впервые ощущает резкое желание избавиться от этого страха. Вырвать его с кожей, избавиться жестоко и навсегда.       Чем ближе Эндрю подходит к поместью, двигаясь по тропинке из множества маленьких камушков, тем сильнее он ощущает спадающие с себя кандалы. Страх потихоньку улетучивается, однако эти изменения практически незаметны, поэтому ему просто становится не так невыносимо существовать, а шаги становятся более расслабленными.       Поместье величественное, оно встречает большими широкими каменными ступенями, вдоль которых возвышаются некие скульптуры голов — разных людей, корчащих самые разные рожицы, будто бы испытывая разнообразные виды агонии и боли. Когда он проходит их, кажется, что каждая голова понемногу оборачивается в его сторону, провожает взглядом, оставляя эдакое клеймо — неспокойное состояние, когда ты проживаешь все отчетливо, но объяснить самому себе его не можешь. Не можешь понять, почему так происходит, и Эндрю, словно замечая все на телесном ощущении, понимает, что головы скульптур оборачиваются в его сторону, но разумом он этого еще не понимает. Не видит, что происходит у него за спиной, потому что его манит поместье — длинное и трехэтажное. Почти нетронутое временем, но при этом есть места, где красивым оказывается именно факт разрушения здания.       Здесь тоже есть подобные детали — они прекрасны, завораживают взгляд, хватают задух, позволяя забыть, откуда ты пришел и почему именно в это место. Эндрю проникается этим поместьем. Величие здания этого, его богатая, безумием стертая история, сверкает во все еще целых окнах, отказываясь демонстрировать свое истинное сияние посторонним.       Поместье не абы как привлекает внимание Эндрю, но стоит ему преодолеть лестницу, как внимание его тут же приковывается к межевеи. Сначала — к дереву, что возвышается над могилами, затем — голый тонкий забор, сделанный из металла и имеющий на себе какие-то своеобразны детальные узоры, украшая и огораживая кладбище.       Шаги Эндрю ускоряются, потому что он до невозможности желает взглянуть поближе на каждую могилу на этом кладбище, а когда ступает на него — тело охватывает какой-то странный поток. Прилив чего-то. И в одно мгновение кажется, что он наконец окончательно избавляется от оков страха, и наступает то, чего он уже очень долгое время не ощущал — спокойствие.       Такого спокойствия он не чувствовал даже когда был в своей квартире, наедине с собственными мыслями, иногда разговаривая с кем-то. Не было такого, что он утопает в забвении спокойного утра, ибо он всегда утопал в неминуемой тревоге, зачастую не замечая ее, потому что она уже стала частью его. Даже незаметный тремор игнорировался, а здесь, делая шаг на межевею, он остро ощущает прилив спокойствия. Будто бы мертвых здесь нет.       В поселке нахождение мертвых сдавливает со всех сторон, потому что там все мертвое, а здесь как будто никто и не захоронен, несмотря на множество возрастающих плит.       Они сразу заинтересовывают Эндрю, и он, ни секунды не думая, двигается в их сторону, желая рассмотреть, кто же там захоронен, но вместо привычного вида могилы, его встречает плита, имеющая только имя и фамилию человечка, но удивительным было не это, а то, что помимо отсутствия даты рождения и смерти, прямо над строчками выгравированного текста на гвоздях было прибито лицо. Глаза, рот, нос, лоб — все это на куске кожи, вид этого бледного, кажется, живого лица, заставляет его всмотреться, достать блокнот и начать записывать все, что он видит перед собой.       Могила. Лола Веснински, на гвозди прибито, вероятно, ее лицо. Не сгнило. Его словно срезали для могилы. Глаза закрыты, губы приоткрыты, брови на месте, нос прямой.       Затем оглядывается и записывает следующее:       Вторая могила. Ромеро Веснински, его лицо подобным образом прибито на плиту. Дата смерти и рождения неизвестна ни у кого. Закрыты глаза. Тонкие губы. Прямой нос. Густые черные брови.       Задумываясь, Эндрю прячет блокнот в свое длинное черное пальто, сильнее в него закутываясь, ибо откуда-то дует холодный ветер, и единственное дерево на этом межевеи колышется от дуновения и порывов. Листвы на нем совсем нет, оттого слышно только завывания старой древесины. Несмотря на то, что горло закрыто высокой водолазкой, ветер все равно умудряется обжечь кожу. Морщась и оборачиваясь в сторону, пытаясь спрятаться от ветра, Эндрю замечает следующую могилу — снова чье-то лицо на гвозде, а затем следующую могилу и следующую. На каждой из них есть чье-то лицо. Лица разные, имена разные, но кое-что в этих могилах было общее — фамилия Веснински.       Только одна плита с подписью Мэри Веснински была без вырезанного лица. Абсолютно пустая, имеющая только имя и фамилию, что вызывает неистовый диссонанс. Однако кое-что Эндрю осознает — кладбище было фамильным. Наверняка тот самый знатный род. Чуть пройдя поодаль, почти в самый конец кладбища, где растет то самое дерево, не дающее ему покоя, оказывается еще одна могила, отличающаяся от всех своим размером, ибо на самой могиле был ангел, полный отчаяния, обнимая плиты, ложась на них, прикрывая своими крыльями. Ангел слегка мхом покрыт, но это не отбирает у него какого-то странного сияния. Это сияние было словно не из мира сего, исходящее из самого мрамора, пока вокруг было достаточно мрачно, когда каждый источник света в одну секунду растворялся в легком тумане.       Ангел не просто так нависает над могилой. Наверняка в этом есть какой-то смысл, прямо как смысл в том, что нет лица эдакой Мэри Веснински на ее могиле. Забрать никто не мог то лицо, ведь, как было ясно, сюда никто не имеет права пробираться, кроме старшины поселка. Однако Эндрю дорога открыта. И дорога эта приятная, насыщенная спокойствием и умиротворением.       А ангел кажется таким несчастным, что на секунду Эндрю поджимает губы, только тогда его глаза опускаются ниже — на надпись. Буквы почти стертые, но это не мешает ему прочесть имя.       Натаниэль Веснински.       Первым в голове сразу же возник вопрос, почему именно эта могила выделяется. Почему именно здесь ангел нависает над могильной плитой, пока остальные остаются охвачены прохладным ветром. Сама могила некого Натаниэля кажется Эндрю теплой, будто бы эта скульптура ангела согревает ее, нет никаких сомнений, что эта могила особенна, однако чем именно — Эндрю неистово хочет узнать.       Ответ сам к нему движется.       Происходит что-то неясное. Какой-то еле слышный звук, и глаза тут же поднимаются на того, кто его вызвал.       Прямо на спине ангела, там, где растут крылья и виднеются очертания хребта, стоит бледноликий человек, возвышаясь над Эндрю, остро очерчивая его взглядом, пока медные волосы спадают по плечам, как дымовая завеса, как способ отвлечения внимания от блеклых глаз, кои искрят при виде Эндрю. А тот в свою очередь с интересом задерживает взгляд на груди человека — там, где в старой-старой рубашке, которую когда-то носили в девятнадцатом веке, имеется неясная дыра, будто бы кто-то острыми когтями туда вонзился. Прямо туда, где расположено сердце. А по рубашке растекается давно застывшее пятно крови.       — Чего ветром занесло, человек? Али дорогу в межевею упустил? — спрашивает стоящий на ангеле юноша, весьма элегантный и довольно-таки бледный, чего от глаза Эндрю не скрыть. Он сразу сканирует внешность парнишки и мысленно записывает ее у себя в голове.       — Да я, вроде, и так на межевеи, — говорит спокойным тоном Эндрю, глядя прямо в глаза юноши. Лицо Эндрю пустое, а вот глаза искрят любопытством, искрят интересом, никак не в силах отвернуться от юноши, что возвышается над ним, а затем приседает, дабы зрительный контакт был ближе.       — Мы говорим о двух разных вещах, мусье, — ухмыляется он легко, но в движениях его просачивается некая слабость, сразу бросающаяся во внимание, — позволь спросить, — аккуратно начинает, а затем приближается все ближе, — почему ты нормальный?       Эндрю оглядывается по сторонам, будто ища кого-то другого, пока юноша недовольно хмурится, что ему попросту не отвечают. А Эндрю, переставая смотреть по сторонам, спрашивает у него:       — Ты у меня спрашиваешь? — юноша в ответ молчит. Вздох, принадлежащий Эндрю, паром изо рта появляется, на кладбище становится холоднее, будто бы кто-то мертвый приближается. — Не думаю, что кто-то нормальный пришел бы сюда.       — Почему ты все еще не сошел с ума? — звучит как упрек, Эндрю не может сдержать легкой ухмылки от недовольного тона, от того, как же пристально наблюдают за его движениями. Эндрю только руки в карман пальто прячет из-за возникшего холода.       — Так это ты прятался у меня в доме и циклы создавал? — слегка наклонившись вперед, он остро улыбается, а затем шепчет: — Рекомендую поработать над креативностью, я от скуки чуть не умер.       — Не волнуйся, — спрыгивает юноша с ангела, приближаясь к Эндрю уж слишком близко, и наклоняется, чтобы прошептать настолько тихо, чтобы даже ветер не смог расслышать: — В этом месте рано или поздно умрешь. Каждому человеку суждено умереть, если он сюда забредает, — отступает, а по телу Эндрю движутся мурашки.       — Ты этим занимаешься?       — Я только делаю свою работу — свожу с ума. Люди сами себя убивают, — юноша поднимает свои блеклые глаза, и в них Эндрю замечает кое-что странное. Будто бы на него смотрят с желанием разорвать на куски, будто бы хотят распотрошить его тело, почувствовав кровь на своих губах. Эндрю нравится этот взгляд: под ним ощущается опасность, тело вибрирует от некого волнения, что его могут разодрать на куски. Никто еще не смотрел на Эндрю такими голодными глазами.       — Как тебя хоть зовут, м? — наивно надеется спасти свою тушку Эндрю, задавая глупый вопрос.       — Нил, — на удивление отвечает юноша, и Эндрю выгибает бровь не ожидая. Смотрит за спину Нила прямо на имя, написанное на могильной плите, которая тонет в объятиях ангела.       — Так это не твоя могила? — коротко кивает, указывая на стоящую за спиной Нила могилу, а он как ради приличия оборачивается, несколько секунд глядя на свое место захоронения, и Эндрю дается какое-то мгновение, чтобы рассмотреть кровавое пятно на груди Нила, его порванную рубашку, и только при движении тела Эндрю понимает, что кто-то наверняка вырвал сердце этого юноши, сделав это беспощадно и без задней мысли.       — Моя. Но я жив. Просто не люблю свое имя.        — У тебя нет сердца, — взгляд Эндрю тут же падает на дыру в груди, что заставляет Нила вспыхнуть неистовой яростью, ведь подобный взгляд ему явно не понравился, явно он в нем завидел нечто, что Эндрю не имел в виду.       — А у тебя инстинкта самосохранения.       Ярость Нила несколько предсказуемая, ему, наверное, не нравятся, когда человек, не подвластный его игре, вот так стоит и в откровенную рассматривает его самое уязвимое место. Собрав все оставшиеся силы у себя, Нил, как озверевший зверь, бросается на Эндрю, громко шипя, оголяя клыки, которые норовят прокусить ему шею.       Эндрю оказывается быстрее. Намного-намного быстрее, ибо с самого начала заприметил некоторую слабость в теле Нила. Он делает широкий шаг в сторону, благодаря чему спокойно уклоняется от нападки Нила, а после резко хватает того за шиворот и бросает на землю, а чтобы Нил не рыпался и не сбежал, — садится прямо на него, ногами обвивая, прижимая к земле так, как будто бы желая его в нее же вонзить.       — О, — удивленно приоткрывает рот Эндрю, а выражение его лица — спокойное — не меняется. Он только рассматривает гневное лицо Нила и то, как тот, приоткрыв рот, показывает свое орудие, — так ты вампир. Забавно. Теперь понятно как без сердца функционируешь. И, кстати, — Эндрю наклоняется ближе, прямо к уху Нила, пока тот так и норовит прогрызть ему глотку, поэтому ладонью Эндрю крепко стискивает челюсть того, заставляя заткнуться. — У людей нет инстинктов, клыкастый. А у тебя, по всей видимости, нет сил. — Хватка ослабевает, рука с челюсти Нила исчезает, а Эндрю слегка отстраняется, продолжая сидеть, не шевелясь. Нил не рискует дернуться, понимая, что Эндрю прав. — Крови давно не пил? М?       — Я ее никогда не пил, — тихо бормочет Нил кое-как, ибо челюсть Эндрю сдавил ему со всей силы.       — Странно-то как, почему же ты еще не сдох?       — Привилегии бессмертия, ты слаб и твое существование невыносимо, но ты все еще жив. Я не пил крови людей, потому что не смогу после ее отсутствия существовать. Мне будет еще невыносимее, — почти желчью плюется Нил, немного приподнимаясь — настолько, насколько позволяет это сделать Эндрю, спрашивающий:       — Тогда почему ты на меня накинулся? — А Нил молчит. Ему нечего сказать, он просто расслабляется и снова падает на землю, отворачивая голову. — Ты меня хочешь, — утверждает Эндрю, а Нил тут как тут вновь вспыхивает.       — Я хочу твоей крови.       Секунду подумав, Эндрю отвечает:       — Не вижу разницы. — И встает с Нила, позволяя ему подняться, а пока тот недовольно отряхивает и так наверняка столетиями испачканные одежды, Эндрю выпаливает: — Ты слишком слаб, предлагаю тебе все-таки выпить моей крови.       — Ты самоубийца.       — А-а-а, — в открытую издеваясь над Нилом отрицательно мотает пальцем, ухмыляется, чем очень сильно раздражает того, — с меня кровь, с тебя — информация.       В задумчивости Нила Эндрю тут же распознает активные мыслительные процессы. Сразу становится ясно, что Нил активно думает, стоит ли это делать, или стоит все же позволить Эндрю уйти, а когда он будет спать, прогрызть ему беспощадно глотку. Но позволить Эндрю остаться живым, означает позволить себе найти ответы на вопросы, которые он давно ищет.       — Что именно тебя интересует? — это незаметное согласие на сделку заставляет Эндрю расслабиться. Все это время он, сам того не замечая, был ужасно напряжен.       — История поселка. Почему на могилах лица. Почему люди такие странные, и люди ли они вообще. Почему и как ты стал вампиром.       — Почему ты хочешие это знатие? — на секунду Эндрю хмурится, он и позабыть успел, что Нил вообще-то такой же житель поселка, как и остальные, и говорит подобающее. Только совсем немного иначе, будто бы нахватавшись той манеры, которая присущая более современным людям, таким как Эндрю, ведь с пониманием его слов у Нила проблем не возникает.       — Я пишу книгу.       — Писатели как были так и осталисие ненормальными, я погляжу.       Эндрю только плечами пожимает.       — Может быть, однако это не отменяет того факта, что мне нужна вся информация. Я тебе кровь, ты мне — историю для книги, и мы оба в плюсе. — Он продолжает пристально, непоколебимым взглядом сверлить Нила, который ухмыляется, да так, что клыки его оголяются. Он явно о чем-то подумал, и Эндрю не дурак, дабы игнорировать это. Он не дурак, понимает, что Нил видит в этом выгоду, ему ничего не стоит рассказать какую-то историю, и в итоге получить кровь Эндрю, не боясь за свою информацию, какой бы драгоценной она не была. Нил рассчитывает на то, что Эндрю в течении какого-то времени умрет, Эндрю предвещает себе счастливый финал, как бы он их ненавидел.       — Роман пишешь? — отойдя от главной нити разговора, спрашивает Нил, а Эндрю это не очень нравится, он хмурится, а затем делает вид, что морщится от отвращения.       — Не люблю писать о любви. И так про нее много написано, никогда не пойму, как другим интересно читать, как люди влюбляются в других людей за их душу. Нереалистично.       — Люди влюбляются не в душу, а в лико. Душу невозможно увидетие, характер точно не узнатие, а красота — мнение субъективное. Лико — истинное звено человека, его истинный лик. Каждая деталие лица — один большой механизм, показывающий, какой человек на самом деле. Как бы он ни выглядел, как бы он не мыслил, всегда все смотрят в первую очередие на лицо и влюбляются в него же.       — Завязывай, философ, и рассказывай мне историю этой дыры.       Эндрю говорит недовольным тоном, вызывая у Нила определенное раздражение. Создается впечатление, что в воздухе сейчас повиснет тяжелый вздох, но этого не происходит, наверняка потому, что Нил не дышит совсем. Он просто стоит.       — Есть одна загвоздка, — слабо моргает Нил, а его движения становятся слабее, — я ничего не помню до того, как стал вампиром. Я помню только, что все жители этого поселка — живые мертвецы, они везде. Они на полях, и только некоторые находятся в поселке. Я не знаю, почему я вампир и каким образом создаю циклы, это выходит на инстинктивном уровне, когда какая-то живая душа приближается к поселку. Я не знаю даже его названия. Я ничего не помню и не могу найти никакой информации. Но точно знаю, что моя межевея липовая, как и каждая межевея здесие, и что ответы на твои вопросы могут быть вон там, — Нил пальцем указывает на поместье, и Эндрю смотрит на здание, теперь понимая, почему на этом, возможно, липовом кладбище ощущается такое спокойствие — здесь нет ни одной мертвой души. Даже Нил таковым не считается. — Я неимоверно жажду также, как и ты, найти ответы на свои вопросы. Я ужасно хочу отыскатие свое сердце.       — Почему ты туда просто не зайдешь? В поместье.       — Когда я пытался подойти к нему, появлялся старшина. Он появлялся незаметно, неожиданно, хватая меня. И после какое-то время я ощущал нестерпимую боль. Дело в ключе от поместья. Он находится у старшины, и если его забрать, он не будет чувствоватие, что кто-то бродит здесь.       — Хорошо, — коротко отвечает Эндрю, задумываясь, пока сзади Нила не замечает какое-то странное движение, а телу становится холоднее.       Эндрю замечает того самого пса, которого женщина в своих руках беспощадно крошила. Это заставляет его замереть, заставляет его стереть легкую улыбку со своего лица и осознать приближающее происшествие. Не успевает Эндрю моргнуть, как Нил исчезает, куда-то деваясь. Сил на подобные исчезновения у того явно хватает, но не хочется думать, какой ценой. Оборачиваясь, когда собака сбегает, оживая, Эндрю сталкивается лицом к лицу со старшиной. Дабы увидеть лицо его, приходится поднять голову, и выражение, которое ему даруют, просто омерзительное. Оно больше не растягивается в улыбке, потому что все лицо старшины растянуто, кожа тянется вниз, свисая черными разводами, и Эндрю замечает то, что никогда не замечал — связка ключей, крепящаяся на груди старшины, где потрепанная, изношенная и дырявая рубаха. Лишь карман этот сохранился должным образом.       — Мусье, как вам наше ликовое межевея?       — Липовое? — переспрашивает Эндрю, потому что не расслышал, а старшина ему улыбается одними зубами.       — Ликовое. — И тогда сразу в голове всплывают лица людей на могилах.       Эндрю неловко ухмыляется. Наигранно, натянуто, лишь бы старшина ничего не заподозрил. Лишь бы не поймал его на том, что он всего-то на какое-то мгновение взглянул на его рубашку, где виднеется связка ключей, которую Эндрю до этого не замечал.       — Да, невероятная атмосфера, — кое-как выговаривает, потому что становится до одури холодно, и не застучать зубами оказывается тяжело. Эндрю так и норовит начать дрожать от этого неимоверного холода, который разъедает даже его кости. — Мне очень понравилось, а теперь, если вы не будете против, я пойду обратно. Немного прохладно.       — Ох, я и не заметил, — старшина, до этого будучи немного сгорбленным, чтобы слышать, что говорит Эндрю, выпрямляется, словно полностью на себя весь удар холода принимая, ощущая рвение ветра. — Что ж, рад знатие, что вам по душе. Вас провести по гроду?       — Спасибо, не стоит, — Эндрю слегка кивает, а затем, когда между ними повисает тянущаясь тишина, он делает осторожный шаг в сторону, а затем его шаги становятся шире, и таким образом он как можно быстрее покидает межевею, двигаясь в сторону своего дома по мрачным улочкам, лишь бы не сталкиваться со старшиной, который и вызывал у него этот дикий холод.