Такую Соню он ещё не видел...

Утром Соня и Черкасов вместе приехали в отдел, доложились начальству, и каждого захватила рутина служебных обязанностей. В течение дня они особо не встречались, только мельком видели друг друга в коридоре, задерживали взгляд дольше, чем нужно. Иван Петрович не мог не заметить, как сверкают сонины глаза. Каждый раз, когда она смотрела на него, задержав взгляд, в них сверкал особый огонёк. Майору казалось, что вокруг становится тихо, как будто в кабинете или в коридоре, где они встречались, никого нет, кроме них двоих. Соня смотрела на него и смотрела, улыбалась, и Иван Петрович, как зачарованный, просто не мог отвести взгляд. Он чувствовал, что вот-вот попадёт в какую-то ловушку, откуда не выбраться, но упрямо шёл на этот огонёк. Соня же отметила, что со вчерашнего вечера Иван Петрович смотрит на неё как-то по-особенному, иногда долго, задумчиво. А ещё украдкой. Несколько раз она чувствовала, что он разглядывает её из своего угла рабочего кабинета, думая, что она об этом не знает. В один такой момент Соня так покраснела, но осмелилась не просто поднять глаза на Ивана Петровича, но и не отвести взгляд. Он посмотрел на неё молча ещё несколько секунд и тепло улыбнулся, а Соне аж стало жарко. Впрочем, у сотрудников МУРа было столько работы, что для переглядываний скоро просто не осталось времени. Перед Соней стояла сложная задача. Причём поставил её Черкасов, и в курсе был только он один. Девушке нужно было проиграться в Катране в пух и прах, задолжать серьёзным людям, попасть к ним «на крючок», так чтобы выглядело, что она в отчаянии и что ей нечего терять. Соне было трудно и страшно, приходилось строить из себя стремительно летящую на самое дно игроманку. Чтобы всё выглядело убедительно, капитан Тимофеева начала одеваться на работу по-другому – более ярко и небрежно, красилась немного вызывающе, опаздывала, хамила окружающим, психовала и ругалась. В общем, постепенно её коллеги стали считать, что девушка совсем потерялась и пошла по кривой дорожке. Соне было странно и обидно наблюдать за тем, как коллеги осуждают её, смотрят не то с жалостью, не то с брезгливостью. Было горько, но нельзя было показать вида, она шла ва-банк. С майором Черкасовым на людях тоже приходилось ругаться. Хоть он всего лишь делал вид, что зол на девушку, её ранили резкие слова, суровые взгляды. Соне казалось, что она осталась одна, один на один с миром, с опасными людьми из Катрана. И если раньше сотрудники МУРа всегда пришли бы на помощь, то сейчас она для них стала чужой. В одно утро, когда она сильно опоздала на работу и получила очередное резкое замечание от начальства, Соня огрызнулась в ответ. Черкасов зыркнул на неё коршуном, взял под локоть и со словами «А ну давай выйдем!», выволок в коридор. Оставшиеся в кабинете переглянулись, не завидуя сониной участи. – А теперь послушай-ка меня внимательно! – театрально сурово начал кричать в коридоре майор Черкасов, и вдруг Соня не выдержала и рассмеялась. Видимо, сказывалось накопившееся напряжение. Ивану Петровичу пришлось быстро затолкать её в открытую дверь кабинета, чтобы никто не увидел, как подчинённая расхохоталась в ответ на выволочку от начальника. – Станиславский бы вами гордился! – сказала Соня, сдерживая смех. – По-моему, неплохо получилось, да? – хитро улыбнулся в ответ Черкасов. – Так, всё. Дуй домой, готовься к вечеру, и чтобы я тебя больше сегодня здесь не видел. – Есть! – отдала честь Соня и вдруг порывисто, резко обняла Ивана Петровича на какую-то долю секунды и поцеловала его в колючую щёку, а затем быстро выбежала в коридор. Дверь хлопнула, а Черкасов остался стоять в тишине, задумчиво глядя перед собой и потирая лицо, которого только что коснулись – а может, показалось? – девичьи губы. – Ох, Соня, Соня, что ты делаешь, – проговорил он тихо. Соня сбежала по лестницам и быстро села в машину. Щёки пылали, сердце стучало как бешеное, и почему-то хотелось улыбаться, и казалось, что всё будет хорошо.