Where is my mind?

Ночь была тягучей, как смола, и не отпускала. Стив Роджерс лежал в постели, не мигая уставившись в потолок, будто где-то там, среди трещин краски и отблесков от уличных фонарей, он мог найти ответы. Но ответов не было. Только темнота. И её голос. Он слышал, как Джессика зовёт его — сначала тихо, еле слышно, как будто сквозь сон. А потом — громче. Надрывно. Со слезами. Со стоном боли. Она кричала его имя, обвиняла его, умоляла, проклинала. Мужчина зажмуривался, стискивал зубы, вжимался головой в подушку, надеясь, что всё исчезнет. Но не исчезало. Он видел, как она стоит в тени — худенькая, дрожащая, с синяками на запястьях, с засохшей кровью в уголках губ. Глаза — когда-то ясные, теперь были полны ужаса. И все они были обращены к нему. — Ты не пришёл. — Ты позволил им забрать меня. — Герой?— её губы искажались в усмешке. — Ты бросил меня. Он садился в постели, вжимая ладони в лицо, будто мог вытереть эти видения, выдавить их из себя. Но они становились только ближе. В одном миге она бросалась на него с кулаками — била его по груди, по лицу, срывалась на крик, рыдала, выкрикивала обрывки воспоминаний. А в следующем — падала ему в объятия, сжимая его рубашку дрожащими руками, пряча лицо у него на груди, шепча, как в детстве молились дети: — Пожалуйста, спрячь меня. Пожалуйста, скажи, что всё это сон. Её тепло, её вес, её руки — всё это было только иллюзией, тенью на границе безумия. Но он поддавался. Каждую ночь. Он обнимал пустоту. Тянулся в темноту, хватая воздух, срывая с себя простыни, пока не начинал задыхаться от боли, от стыда, от чувства вины, которое разъедало его изнутри. Стив знал, где она сейчас. И знал, что с ней делают. И знал, что не сделал ничего, чтобы остановить это. В какой-то момент он просто встал. На щеках были слёзы — он вытер их тыльной стороной ладони, с силой, с яростью. Так, будто мог наказать себя. Капитан накинул тренировочную майку, спустился босиком по лестнице. Тишина в доме была гробовой. Старк наверху, Наташа — в своей комнате, Баки, возможно, дежурит. Но сейчас всё было мертво. И он — тоже. Подвал был холодным, пустым, как гробница. Только одна груша висела в углу, как будто дожидалась. Стив встал перед ней, медленно сделал вдох, напряг пальцы — и ударил. Раз. Второй. Третий. Каждый удар сопровождался словом. За то, что не спас. За то, что боялся. За то, что она теперь ненавидит меня. Он бил, пока костяшки не покраснели. Пока мышцы не ныли. Пока в голове не стих голос. Пока образ Джессики не исчезал — не растворялся в поту, в крови, в звуке удара кулака о плотную кожу. Мужчина хотел умереть с каждым ударом — но не мог. Потому что она жива. Где-то. Ещё жива. И он знал, что если с ней что-то случится, он не переживёт этого. Потому что она была единственной частью мира, которая делала его человеком, а не только символом. Джессика знала, как он дышит, как спит, когда дрожит в ночи. Она знала его до и после. И сейчас — была в аду. Из-за него. Стив колотил грушу с яростью, которая давно не была просто злостью — это было что-то первобытное, дикое, вырванное из самого нутра. С каждым ударом он будто пытался не уничтожить мешок с песком, а стереть собственную вину. Стереть память. Но она, как и боль в груди, лишь нарастала. Он бил и бил — кулаки уже горели, кожа была в ссадинах, а сухожилия протестовали с каждым движением. Кровь стекала по запястьям, впитываясь в бинты. Но он не останавливался. Иногда он кричал — громко, надрывно, будто голос рвался из самого сердца. — Почему?! — Она же ничего не сделала! — Чёрт… чёрт возьми, Джесс, я должен был быть рядом!.. Груша качнулась в сторону, изогнулась и с глухим, надломленным звуком поддалась. Один удар — мощный, почти звериный — и кожа не выдержала. Мешок треснул, и на пол осыпался песок. Медленно, мягко, как пепел. Он рухнул на колени, обхватил голову руками, упал лбом в этот песок, как в прах — и замер. Дыхание срывалось, грудь ходила ходуном, будто в ней застрял весь мир. Тишина была гулкой. А потом он услышал шаги. — Ты сведёшь себя с ума, брат,— прозвучал голос Сэма, глухо, с осторожностью. Тот остановился в дверях, но потом всё-таки подошёл ближе, опустился рядом, присел на корточки. Стив не поднимал головы. Только прошептал, еле слышно, почти нечленораздельно: — Я думаю, она уже умерла… Сэм замер. Он знал, что сказать было нечестно — что она в порядке, мы её найдём — всё это звучало, как враньё. Он видел, как Стив живёт каждую минуту с её болью в груди. — Почему ты так решил? — мягко спросил он. Стив поднял глаза — в них была тьма. — Потому что она не создана для ада. Она… она боялась фильмов ужасов, Сэм. Её трясло, когда кто-то в фильме терялся в темноте. Она не могла даже кролика сбить на дороге — плакала потом весь вечер. Её руки были такие тонкие, такие… тёплые. Она не держала оружия. Не видела смерти. А теперь…— он замолчал, глядя на песок перед собой. — Теперь она там. Среди них. Одна. Они делают из неё что-то, чем она никогда не была. Я… я чувствую, как она ломается. Я чувствую, как она уходит, Сэм. Сэм вздохнул, сжал кулак, но затем положил руку на плечо Стива. — Послушай. Я не знаю, жива она или нет. Но ты всё ещё здесь. И ты нужен ей. Если даже там осталась хотя бы крупица Джессики — она держится за мысль, что ты придёшь. И если ты сдашься сейчас… тогда её точно больше не будет. Мужчина закрыл глаза. Он видел Джессику — ту, что шептала ему ночью про звёзды, ту, что смеялась, засыпая у него на плече в самолёте, ту, что однажды сказала: Если ты уйдёшь, Стив, я тебя дождусь. Даже если на это уйдёт вечность. Он вытер лицо, провёл рукой по волосам, встал. Песок посыпался с его штанов, с рук. Но в его взгляде снова появилось что-то. Не надежда — нет. Но ярость. И любовь. Опасная смесь. — Я не позволю им её сломать, Сэм. Даже если от неё осталась только тень. Я приду за ней. Я верну её. Или умру, пытаясь. И тогда Сэм просто кивнул. Он знал, что теперь остановить его невозможно.

***

Всё началось с запаха. Резкий, сладкий, металлический — он проник в лёгкие, вызвав судорожный вдох. Потом был свет. Вспышка. Резкая, ослепляющая, как вспышка камеры, но в сотню раз ярче. Затем — тьма. И снова свет. Без ритма, без логики. Он жёг ей глаза, как раскалённый нож. Она кричала. — НЕТ! — вырывалось из её горла. — Кто вы?! Пустите! Пожалуйста… пожалуйста… Но её не слышали. Или делали вид, что не слышали. Голос — женский, ровный, чужой — раздался над ухом. Неизвестно откуда. — Цель под номером 09. Первый этап инициализации. Подавление памяти: активировано. Металлический скрежет — и тонкая игла вошла под кожу шеи. Глаза Джессики закатились, тело дернулось в конвульсиях. Сердце пошло вразнос. Звуки исказились, будто вода хлынула в уши. Мир стал как сон. И в этом сне она снова была в Бруклине. Стив — рядом. Он смеётся, целует её. Она в аквапарке. Она чувствует солнце. ЩЁЛК. Свет. Сцена сменилась. Стив сгорел. Его кости валялись у неё под ногами. Её руки — в крови. Она сжимала нож, не понимая, откуда он. Лицо Стива всё ещё шептало: — Почему ты позволила мне умереть? Она закричала. Нет — завыла. — Это ложь! Это ЛОЖЬ! Снова вспышка. Опять. И снова. Она не знала, сколько часов или дней это длилось. Время растворилось. Свет и тьма сменяли друг друга как дыхание чудовища, и с каждой секундой её внутренний голос становился слабее. — Ты… Джессика…— бормотала она себе. — Ты… ты не… Но кто такая Джессика? Её настоящая личность уже была как ребёнок, спрятавшийся в углу собственного сознания. Она плакала, кричала, обнимала себя за плечи и шептала: — Стив… Стив… я не хочу умирать… Но другая — новая — уже вставала в полный рост. Она была пуста. Как стекло. Как зеркало. — Ты не Джессика. Джессика — это слабость, — снова голос. — Ты — оружие. Идеальное. Подчинённое. Слушаю. Выполняю. Сопротивление сломалось в один момент — не от боли, а от предательства разума. Джессика почувствовала, как внутри всё обрывается. Не с криком — с тишиной. Та, настоящая, просто… исчезла. Будто закрыла глаза и перестала дышать. Её тело сжалось, потом замерло. Дыхание выровнялось. Она подняла голову — неуверенно, медленно, как марионетка.

***

Темнота снова пахла лекарствами. Едкий, кислый запах растворённых в воздухе препаратов обжигал ноздри, будто воздух здесь сам был ядом. Голова Джессики раскалывалась — после света, вспышек, химии, голоса, который повторял её новое имя снова и снова, она почти не чувствовала себя. Её кожа дрожала. Мысли плескались, как дождь в канаве. Время потеряло форму. Пространство — логику. Она больше не знала, кто она. Но боль — знала. Девушку выволокли из комнаты, где она потеряла себя. Где её сломали, стерли, а потом снова собрали по частям. Два человека в масках — без лиц, без имён — тащили её, как куклу. Сопротивления не было. Руки повисли. Ноги еле волочились по бетону. Только взгляд иногда дрожал — беспомощный, растерянный. Почти детский. Она не поняла, где оказалась, пока её не окунули в воду. Они держали её за плечи. Резкий толчок — и холод ударил в грудь. Джессика захлебнулась, поперхнулась — пыталась вырваться, но руки были железными. Вода заполнила рот, уши, горло. Сердце бешено застучало в груди. Она вынырнула, судорожно вдохнув, а затем снова — вниз. И снова. Снова. — Скажи, как звали твоего отца? Она дергалась, плевалась водой, кивала — — Том! Его звали Том! Её вытаскивали… чтобы снова окунуть. Потому что ответ был верным. Именно поэтому — она заслуживала утопления. Потому что она ещё помнила. Каждая правильная память — как пуля в висок её «новой» личности. И они это знали. Им это нравилось. — Кем ты мечтала стать в семь лет? Она кричала, не успевая выдохнуть: — Писательницей! Я хотела писать! Вода. Холодная, чёрная, как чья-то злоба. Она пыталась удержать воздух в лёгких, но они жгли. В горле резало, будто там была проволока. Она билась, рвалась, ногтями царапала кафель, пока снова не выныривала с криком, больше похожим на вой. В глазах не было ужаса. Была истерика. Боль. Отчаяние. — Стив… Она шептала его имя, даже когда рот был полон воды. Даже когда губы посинели, а руки начали подёргиваться от переохлаждения. Но эксперимент продолжался. Они выжигали её прошлое — капля за каплей, вдох за вдохом. Когда девушка наконец перестала отвечать, молчала, глотала воду, будто смирилась — они сменили тактику. — Молодец. Сопротивление падает. Субъект готов к фазе Бета. Где-то за стеклом кто-то наблюдал, делал пометки. Женский голос, спокойный и холодный, сказал в микрофон: — Следующий этап — зеркальное отражение. Воспоминания об обратном. Подмена образов. Пусть она вспомнит, как Стив её предал. И тогда Джессика, уже мокрая, синяя, как мрамор, прижалась лбом к холодной плитке и выдохнула: — Пусть он не приходит… Не надо… Не за мной… Девушка больше не молилась. Не боролась. Только молча дрожала. И где-то глубоко внутри себя чувствовала, как последняя её частица — последняя настоящая Джессика — садится на корточки, обнимает себя за плечи и шепчет: Если я умру здесь — он будет свободен…

***

Следующий этап начинался не с боли — а с ложи. И это было хуже. После водных «допросов» её тело почти не двигалось. Кожа покрыта синяками и ссадинами, пальцы дрожали даже при попытке сомкнуть их в кулак. Волосы прилипали к вискам, в ушах стоял невыносимый звон. Но худшее было впереди. Джессику перенесли в другой зал — стерильный, белый, с блестящими металлическими поверхностями. Свет ударял в глаза, не давая сосредоточиться. Она даже не пыталась сопротивляться, когда её зафиксировали на кресле, будто предназначенном не для человека, а для механизма. Зажимы сдавили лодыжки, грудную клетку, шею. Пальцы — плотно прижали к металлическим пластинам. Рядом — огромный монитор. Справа — женщина в белом. Снова она. Всё такая же гладкая, с пустым взглядом. В руках у неё был пульт. — Сегодня мы покажем тебе правду, Дженни. — Меня зовут Джесс... — голос сломался. Она хотела напомнить, что она живая, настоящая, с именем. Но женщина лишь усмехнулась: — Неважно. Ты забудешь. Всё забудешь. Потому что правда — другая. Началась проекция. На экране — Стив Роджерс. Только не тот, которого она знала. Его лицо искажено злобой, губы выкрикивают приказы, глаза полны презрения. Она смотрела — и не верила. А закадровый голос, мужской и глубокий, говорил: — Он всегда считал тебя слабой. — Ты была игрушкой, утешением. Его любовницей в часы одиночества. — Он послал тебя в ловушку. Он знал, что тебя заберут. Это было частью плана. Её глаза расширялись. Дыхание сбивалось. Она металась в кресле, как могла, но ремни были слишком тугими. — Нет... Это не он… это ложь! Стив… он… он меня любит… На экране — Стив, холодный, равнодушный, обнимает Наташу. Шепчет ей что-то на ухо. Затем сцена, где он стоит рядом с кадрами её плена… и смеётся. Сцена — сгенерированная, фальшивая, но настолько качественно, что мозг, ослабленный болью, усталостью и препаратами, начинал верить. А потом — сцены пыток. Её. Монтаж был безжалостным: её собственные крики, паника, слёзы — и лицо Стива, равнодушное, безучастное. За ним — логотип Щ.И.Т.а. — Он знал, где ты. Он смотрел. Он даже подписал согласие на испытания. — НЕТ! — взвизгнула она. — ЭТО НЕ ТАК! ЭТО НЕ ОН! Женщина лишь нажала другую кнопку. Резкая вспышка. Голову пронзила острая, звенящая боль. Как будто её череп вскрыли изнутри и впрыскивали яд — медленно, намеренно. Это был имплантированный обман, внедрение воспоминаний на уровне нейроимпульсов. Тонкие сигналы искажения проходили сквозь электроды, встроенные в её затылке, и впечатывались в память, как будто она видела это наяву. Джессика плакала. Кричала. Выворачивалась. Она вырывала голос, рвала горло, звала Стива — но каждая минута воздействия стирала её Стива и насаждала чужого. Голос внутри головы начал меняться. Он тебя предал. Он был слаб. Он выбрал мир, а не тебя.Ты нужна теперь нам. Когда импульсы закончились, её отпустили из кресла. Она осела на пол, как тряпичная кукла. Больше не плакала. Только смотрела в пустоту. И где-то в глубине — последнее, настоящее Я, дрожащим голосом опять прошептало: — Стив... не мог… — Но даже внутренний голос был неуверенным.

***

Дни шли, ночи стирали воспоминания, лучи приносили новую боль и все опять продолжалось. Как день сурка.  Её тело опять рухнуло на холодный каменный пол как мёртвое. Дверь со щелчком закрылась за ней, поглотив свет, и вновь наступила тьма. Густая, глухая, вязкая, как чёрное масло — она будто наползала со всех углов, давила на грудь, проникала под кожу. Джессика не двигалась. Ни звука. Как будто всё внутри сломалось, всё выключилось. Только через несколько минут одинокий вдох прервал мертвую тишину — хриплый, сдавленный, словно она вспоминала, как дышать. Потом — медленно, почти неосознанно — она села, прижав колени к груди. Пальцы дрожали. Губы потрескались. Слёзы, хоть и не текли, стояли в глазах. И в этом безмолвии начался разговор. Только не вслух. — Ты знаешь, что он не придёт, да? — Голос был не её. Он звучал где-то изнутри, но не принадлежал ей. Холодный. Чужой. Уверенный. Без боли. — Он не любит тебя. Никогда не любил. Он смотрел, как ты умираешь. И ничего не сделал. — Заткнись… — прошептала она вслух, сжав виски. — Заткнись… это неправда… — Ты была игрушкой, Джессика. Смешной, слабой, глупой. Ты ему не нужна. Девушка вскочила. Пошатнулась. Ногти впились в кожу на шее — так сильно, что выступила кровь. Хотелось вытащить этот голос. Вырвать. Головой в стену — раз, два, три. Боль глушила всё, но голос не уходил. — Ты не настоящая. Я — настоящая. Ты сдалась. Ты кричала, когда они жгли тебя током. А я — выдержала. Я стала сильной. Я выживу. — Ты не Я! — крик сорвался с хрипом. — Ты не имеешь права быть мной! Она упала на пол, забилась в истерике, царапая себя до крови, кусая губы, пытаясь заглушить этот голос, затоптать его болью. Но чем сильнее она боролась — тем громче становилось оно. — Я защищу нас. Я сильнее. Я — ты. Просто улучшенная. Очнись, Джессика. Хватит быть слабой. Тогда — настала тишина. Странная, пугающая. Как будто внутри стало пусто. Она не слышала ни голоса, ни своих мыслей. Последним отчаянным усилием, как зверь в клетке, она ударилась о стену, разбив висок. Потекла кровь. Джессика рухнула. И вместе с ней — рухнуло всё настоящее.

***

И опять новый день. А может месяц? Может год? А может её уже нет и всё это проделки чужака?  ГИДРА не верила в окончательные победы. Они знали: даже если пламя потушено — в пепле может остаться искра. Поэтому начался второй этап. Этап, который называли «Глубокая Кодировка». Резервный слой — чтобы даже в случае побега или сбоя, она оставалась их послушной марионеткой. Комната изменилась. Теперь это было не мрачное бетонное помещение — а гладкие белые стены, яркий искусственный свет, и гул, который не стихал ни на секунду. Там не было теней, не было ни одного укромного угла, в который можно было бы сбежать даже мысленно. Её привязали к креслу, словно к распятию. Обнажённые руки — покрытые следами уколов и ожогов — дрожали. Но тело не сопротивлялось. Марионетка была спокойна. Но где-то внутри, в крохотном закутке подсознания, то, что осталось от настоящей Джессики, шептало, искало, вспоминало. Она не могла взять контроль. Но могла наблюдать. И могла запоминать. Перед ней — гигантский экран. На нём — лица. Кровь. Стив. Но уже искажённый. — Ты не можешь спасти её, — сказал он на экране. Его голос — безжизненный, холодный. — Ты слабая. Тебя надо было оставить. Картинки сменялись как вспышки боли. Детали из её жизни — перемешанные с ложью. Стив бьёт её. Стив кричит. Стив бросает. Это не воспоминания. Это — внедрение чужого прошлого. — Психо-модуляция через страх и вину, — говорили учёные ГИДРЫ. — Надо, чтобы она ненавидела то, что любила. Они усиливали всё.Каждый импульс света был как ожог. Каждый звук — как разрез ножа. Череп словно раскалялся изнутри. Потом была комната с зеркалами. Её загоняли туда голой, с криками, с унижением. Включали реверс-голоса, в которых Джессика слышала, как сама себе шепчет, что она — ничто. — Ты уродлива. — Ты слабая. — Ты бракованная кукла. — Ты подвела его. Подвела себя. Стереозвук, раздражающий мозг. Вспышки. И химические препараты, разрушающие границу между реальностью и иллюзией. Они хотели, чтобы она поверила, что всё, что было до этого — ложь. Иногда она видела Стива, как он сидит рядом. Его рука касалась её. — Я здесь, малыш. Я пришёл за тобой. Но стоило ей моргнуть — и он разваливался, превращаясь в прах или горящую фигуру. ГИДРА хотела сломать даже её надежду. А внутри — настоящая Джессика ползла. Словно по стеклу, по колючей проволоке. Она искала путь. Она не могла остановить марионетку. Но могла оставлять подсказки. Один палец дрогнул при упоминании имени Стива. Один вдох сбился, когда врачи пытались вызвать её агрессию. Внутри, где-то глубоко, она выцарапывала реальность. Имя. Касание. Его голос. Шрамы от поцелуев, а не пыток. Она пыталась сохранять себя, спрятавшись в микросекундах боли. В снах, в обрывках старых запахов, в памяти тела. — Если они пытаются стереть моё Я — значит, оно всё ещё существует. Но это была война в одиночку. Против химии, тьмы, машин и вживлённых лжи. Девушка не знала, сколько времени прошло. Но знала одно: если вдруг откроется дверь — она не узнает, кто стоит на пороге. И если это будет Стив — сможет ли она не убить его?