Where is my mind?

На операционном столе было слишком тихо. Белоснежная сорочка сливалась с холодом металла, и от этого Джессика казалась частью интерьера — не человеком, а куклой, оставленной на сборку. Вены под тонкой кожей еле пульсировали, дыхание поверхностное, неровное, словно тело не хотело просыпаться, зная, что впереди лишь боль. Сознание было в отключке, в глубокой, вязкой темноте. Но там, внутри, в самом её сердце, её Я ещё жило — пока. Оно видело сон. Или, вернее, воспоминание, ставшее последним якорем в реальности, последним живым светом, который ещё не угас. Это было давно. Обычный день, обычный вечер. Они держались за руки, пока неспешно бродили по книжному магазину, где каждое дыхание пахло бумагой, кофе и чем-то безопасным. Джессика всегда терялась в таких местах — между полками, где было тепло, спокойно, где не было крови, войны и страха. Где никто не знал, кто такой Капитан Америка, и где она могла быть просто Джессикой. Девушкой, которая любит запах старых страниц, боится дорогих ценников и теряется между разделами с фэнтези и философией. И Стив был рядом. Такой же высокий, с вечно идеальной спиной, в кепке и джинсовке, с глазами, которые будто всегда смеялись — даже если рот оставался серьёзным. Он замечал каждую её остановку, каждую нерешительность. И, конечно, он сразу заметил, как девушка стояла у полки, вцепившись глазами в книгу, которая стоила целое состояние. — Хочешь её? — спросил он тогда, а когда она покраснела и сделала шаг назад, он уже протянул руку, вытащил том и прямо на её глазах положил в корзину. — Ты собираешься это прочитать? — нахмурилась она. — Я? — удивился он. — Нет, ты. Ты же знаешь, я за классику. А не за эти... иллюстрированные эротические бестселлеры. — Это не эротика. — возмутилась Джессика. — Ага, — протянул Стив, склонив голову, — «это эстетика». Впрочем, я рад, что у тебя наконец появился вкус. — Стив! — она стукнула его по кепке, которую тот надел, чтобы его не узнали. — Ну всё, — тихо засмеялся он, наклоняясь ближе, — какой там следующий том? «Соблазн в храме змея»? Или «Грехи атлантов»? Девушку засмеялась, смущённо отвела взгляд, а он в этот момент достал ещё одну книгу — ту, которую она давно хотела, но не решалась даже взять в руки. — Они стоят как почка, — шептала она. — У меня две. Одну отдам, — пожал он плечами. — Стив... — снова начала она, но он уже уходил дальше, бросив через плечо: — Не начинай. Ты мне дороже любой книги. А пока ты не тащишь тяжёлые пакеты, я счастлив. Ну и пока не читаешь откровенно ужасную прозу про демонов-любовников. Хотя, может, и их купим? Для коллекции? И Джесс тогда стояла, смотрела ему в спину, на широкие плечи, которые, казалось, несли на себе весь мир. На его простые джинсы, на кепку, что смешно торчала набекрень, и на то, как он искал для неё книги. Он действительно был готов купить всё — не потому что должен, а потому что хотел. Потому что любил. Потому что называл её принцессой не в шутку, а с болью и нежностью, как человек, который всю жизнь сражался, но теперь нашёл смысл в защите кого-то одного. — Я всё решу, — говорил он, целуя её в висок. — Пока я рядом — ты в безопасности. И эта сцена, это воспоминание — оно било в сердце даже сейчас, когда тело лежало неподвижно, а в вену уже шёл очередной химический коктейль, переписывающий нейронные связи. Внутри Марионетка затаилась. Зачем ты это вспоминаешь? Он тебя предал. Но воспоминание было слишком сильным. Слишком живым. В нём было всё, чего у неё отняли: тепло, рука на талии, касание губ к макушке, смех, спор, дурацкий сарказм. Даже его банальные шутки — те, что она так любила за то, что они были неуклюжими и искренними. И когда Марионетка снова заговорила, в голосе уже звучала раздражённая дрожь. Он тебя бросил. Ты кричала — а он молчал. Ты тонешь, а он даже не смотрит в твою сторону! — Зато он не причинял мне боли, — шептала Джессика из глубины себя. — А ты причиняешь. Сквозь кожный покров черепа хирургическим скальпелем прорезали путь. Без наркоза — лишь паралитический агент. Тело не двигалось, но мозг чувствовал всё. Её внутреннее «Я» кричало от ужаса, от того, как иглы входили в череп, как свистел сверло, проходя сквозь кость. Капли крови стекали по виску, впитывались в сорочку, и каждый звук был как удар по натянутой струне. Она не могла закричать — рот не слушался. Но мысли стонали, тело отказывалось принимать имплантат, словно бы само нутро отвергало чужеродную сталь. Металлические нейронные волокна начали обвиваться вокруг настоящих связей — внедряясь в мозг, как змеи, сжимающие воспоминания, чувства, волю. Электрические импульсы зажгли искры в затылочной доле, она содрогнулась. Тело дёрнулось, как при оживлении. Это не я. Это не моё. Это не я. Где-то глубоко внутри она всё ещё шептала. Её истинное сознание — измученное, израненное, почти загнанное в угол — молило, чтобы это прекратилось. Но алгоритмы были безжалостны. Им не нужно было её согласие. Им нужен был боец. Они внедряли программы: оборонительные рефлексы, боевые реакции, модели ударов, контратаки, холодную стратегию ближнего боя. Всё это заливалось в мозг словно жидкий код — разъедая то, что ещё оставалось человечным. Каждый раз, когда импульс ударял в память, части её прошлого гасли, как лампочки, перегоревшие от перегрузки. И всё-таки она продолжала бороться. Слёзы катились из глаз, даже в бессознательном состоянии. Внутренний голос срывался в отчаянии: Стив… не дай… не дай им… я не хочу... Но никто не слышал. С каждой минутой голос становился слабее, пока наконец не затих полностью — как будто отключился. Вместо него в пустоте зазвучал другой — ровный, командный, холодный: Задача: уничтожение цели. Приказ: приоритет Альфа. Программа активна. Джессика распахнула глаза. Голубые, без слёз. Без боли. Без... неё. Настоящее «Я» молча ушло вглубь, не выдержав. И теперь на операционном столе лежала не девушка. А оружие. И Гидра знала — они её почти сломали.

***

Когда дверь открылась, тишина оборвалась, будто её ножом разрезали. Девушку втащили внутрь — тусклое освещение слепило, кровь стекала по виску, по запястьям, пропитывала белую сорочку, ставшую серо-красной. Тело дрожало, каждая клетка кричала: «Хватит». Но голос её внутреннего «я» звучал всё слабее. Марионетка внутри — чужая, вымуштрованная, запрограммированная — дышала всё увереннее. Раздался щелчок. И комната исчезла. Её окружал город — заброшенный, бетонный, с полуразрушенными зданиями, пыльными окнами, покосившимися вывесками. Где-то хрипел динамик:  Задача: ликвидация. Двадцать целей. Ни имен. Ни лиц. Только функции. Цели. Она чувствовала, как в голове отзывается программа — биение пульса становится ровным, дыхание — контролируемым, страх — выключается, как выключатель. И только еле заметный голос внутри шепчет: Ты не убийца… В первом здании она нашла оружие — старый армейский нож, потрескавшийся, но острый. И пистолет — с пятью патронами. Остальное — инстинкты. Программа. Движения, которые девушка никогда не знала. Она скользила как тень, как будто всегда умела это делать. Как будто её научили с рождения. Первый военный не увидел её. Второй не успел отреагировать. Третьего она обезоружила, ударила — не слишком сильно, чтобы не убить, просто… отключить. Но с каждым действием часть её души отдалялась. Настоящее «я» скукоживалось где-то в глубине — как ребёнок, спрятавшийся в шкафу во время бури. — Это не я, — шептала она. — Это не я, это не я... В четвёртого она просто выстрелила. Без слов. Без мыслей. Но когда пуля вошла в тело — лицо мелькнуло. Молодой. Смуглый. Глаза были такими же, как у Сэма. И что-то дрогнуло. Комната, город — всё закружилось. Марионетка внутри дёрнулась. Остановилась. Застыла. И тогда, среди дымящихся руин, среди тел, среди крови и гари, — вдруг прорвался крик. Настоящий, хриплый, рвущий изнутри. Руки задрожали. Оружие выпало. Джессика упала на колени, глядя на то, что она сделала. Её губы дрожали, слёзы текли, как будто глаза отказывались больше смотреть. — Я убила их… — выдохнула она. — Я правда… убила. Программа внутри пыталась взять управление.  Ты действовала по заданию. Эффективно. Быстро. Хладнокровно. Так нужно. Но голос, этот холодный, искусственный, в её голове больше не был доминирующим. Потому что в тот момент, когда один из павших военных прошептал «мама» перед смертью — проснулось её сердце. Джессика упала на холодный бетон и заплакала. Не так, как плачут от боли. А как плачут те, кто потерял себя. Кусочки воспоминаний — Стив, его голос, его рука на её спине, книга в магазине, их смех — хлынули лавиной и начали вытеснять пустоту, которую в ней выстроила программа. Но… она знала: её ещё не отпустили. И программа тоже знала. — Нестабильность, — проговорил один из тех, кто наблюдал за ней из операторской.— Сбросить. Поднять уровень стимуляции. Повторное погружение в цикл. — Удалим. Вживим новое, — спокойно ответил второй, не отрываясь от монитора. — Её сломают не удары. Её убьют воспоминания. Щелчок. Звук, как от включения мясорубки. Пространство снова растворилось. Джессику подхватили двое в форме, лица которых были скрыты черными масками. Её снова поволокли — без слов, без эмоций. Словно тело — просто проект. Они знали: она слабеет. И в этом было их преимущество. Очнулась она уже в зале. Стерильном, холодном, с металлическим креслом по центру, и десятками крошечных кабелей, торчащих из стен. На голове — тяжёлая металлическая шапка, туго прижатая к коже. Электроды. Нейроинтерфейс. Глаза не открывались до конца, она дергалась, пыталась вырваться — но руки и ноги были пристегнуты. — Этап четвертый, — произнёс голос из динамика. — Коррекция образов. Восприятие: объект Роджерс. В голове вспыхнул свет. Затем второй. Сотни кадров, чужих, искажённых, залитых звуками боли, криками, — и в каждом был он. Стив. Но не тот, что дарил книги, смеялся, нес все пакеты. А тот, кто кричал на неё, кто толкал её в стену, кто смотрел с презрением. Их не было в реальности. Но теперь они были в ней. — Он тебя бросил, — нашептывал голос. — Он никогда тебя не любил. Ты была слабостью. Он хотел от тебя избавиться. Он хотел, чтобы тебя схватили. Он не пришёл не потому что не знал — а потому что не хотел. И изображения били по ней, как ток. Стив, уходящий прочь. Стив, шепчущий чужой женщине, что Джессика — «ошибка». Стив, стоящий над её телом и холодно говорящий: Ты была просто прикрытием. — Нет… — прошептала она. Но голос в голове был громче. И марионетка улыбалась. — Он тебя не спасёт. Он не придёт. Он бросил тебя. Он предал. Кто-то усилил мощность, и мышцы Джессики выгнулись, тело выгибалось в дугу, будто ток пробегал по позвоночнику. Голова звенела, глаза налились кровью, уши звенели. Всё было болью, ложью, и пустотой. Но где-то внутри — в глубоком, тихом уголке — её «я» шептало: Он не такой… Он не бросит… Не может… Но голос слабел. Марионетка росла. Усиливалась. Училась пользоваться новой ложью как оружием. И теперь, когда из зала её снова вынесли — обмякшую, бледную, полуживую — глаза её были открыты. Только в них больше не было Джессики. И опять время летело мучительно медленно, для девушки эта неделя казалось годом… но это было не так. И опять зал. Опять холодный металлический пол, нестерпимо яркий свет сверху. Казалось, время остановилось, и воздух в помещении застывал от натянутого ожидания. Девушка стояла посреди тренировочного зала, босая, всё ещё в той самой сорочке, испачканной в крови, рваной на боку. На лице — ни боли, ни эмоций. Только пустота. Глаза, в которых больше не отражался мир. Тело подрагивало от остаточных импульсов после нейровшивки — реакция на электрический шок и насильственное внедрение боевой программы в мозг. — Объект готов, — донёсся голос через динамик сверху. И дверь открылась. В зал вошли двое мужчин — солдаты, вооружённые мягкими дубинками. Они смотрели на неё снисходительно. Один из них хмыкнул: — Да это же девчонка. Вы издеваетесь? — Проверка инстинкта, — отозвался оператор. — Без команды. Пауза. Девушка не двигалась. — Ну, пупсик, — усмехнулся второй солдат и шагнул вперёд. — Не бойся. Сейчас научим тебя бою. Резко. Без предупреждения. Её тело двинулось само. Локоть в гортань первому, перелом шеи в одно движение. Второму — колено в пах, в момент, когда он пытался вытащить оружие, затем — захват за плечо и резкий бросок через бедро. Хруст. Он не двигался. Марионетка повернулась к камере. — Инстинкт боевого ответа активирован, — прозвучало откуда-то сверху. — Запустить следующий этап. За доли секунды из стен вышли новые противники — уже настоящие. Пятеро вооружённых солдат, настоящие патроны, автоматы, приказы «убить, если она пойдёт в отказ». Она не пошла в отказ. Двигалась как вода. Безэмоционально, плавно, бесшумно. Первый — выстрел в колено, затем удар каблуком в висок. Второй — бросок ножа, перехваченный на лету, разворот, удар в печень, затем в горло. У третьего она вырвала оружие и разорвала глотку прикладом, четвёртого — задушила собственным ремнём. Пятый пытался бежать, умолял. Она услышала слова: «Прошу, не убивай…», но программа не дрогнула. Пуля — прямо между глаз. И тогда… Руки задрожали. Мир замер. Она стояла среди тел, в липкой крови, которая капала с локтей. И тут — мелькнуло. Стив. Его глаза. Его руки, нежно касающиеся её щёк. Его голос: «Я всё решу». — Нет… — прошептала она, вжимая ладони в лицо. — Это не я… Внутри вспыхнуло. Не как воспоминание, а как боль — остро, яростно. Будто кто-то изнутри бил в стекло, с другой стороны черепа, пытался вырваться. Её настоящее «Я» — раненое, затравленное, но живое. Слёзы начали течь по щекам. — Я не хотела… Они… Они были живыми… Марионетка отступила. И вдруг — с диким криком она бросилась прочь, ударилась в стену, царапала себе грудь, руки, пыталась вырвать что-то из головы — словно чувствовала, где поселилась чужая сущность. Дверь открылась. Вошли охранники. Один из них закричал: — Держите её! — Стив… — прорыдала она, сжимаясь в комок. — Прости меня… Но было поздно. Кто-то снова нажал кнопку. Шок. Белый свет. И крик оборвался. Осталась только пустота.

***

Где-то за пределами Восточной Европы, на отдалённой военной дороге, в старом фургоне, переоборудованном под мобильную штаб-квартиру, сидели они. Мстители. Шестеро человек. В темноте, лишь тусклый свет от приборной панели освещал их сосредоточенные лица. Двигатель давно заглушён — они затаились. Ждали. И каждый из них по-своему проживал эту тишину. Стив сидел у окна, локоть на колене, ладонь сжата в кулак, подбородок опирается на костяшки пальцев. Его взгляд застыл на пустом поле, где вдалеке пряталась база Гидры, замаскированная под старую фабрику. Внутри — она. Джессика. Или то, что от неё осталось. Каждый мускул на его лице был натянут, словно струна. Плечи напряжены. Он даже не моргал. Просто смотрел, будто пытался пробить взглядом стены здания. — Она там, — выдохнул он, даже не оборачиваясь. — Я чувствую. Баки, сидевший напротив, кивнул, хотя понимал, что этого недостаточно. Он медленно потёр пальцами металлический протез, словно вспоминая, как сам был заключён в ту же самую тьму. — Ты знаешь, что она может быть... совсем другой, — тихо сказал он, с сочувствием, но без иллюзий. — Гидра не просто стирает память. Они сшивают тебя заново. Как ткань. Перешивают душу. Стив медленно повернул к нему голову. — Я это знаю. И всё равно пойду туда. Потому что если она всё ещё борется... я должен быть рядом. — Если она не борется? — спросила Наташа с заднего сиденья, голос ровный, но с внутренним дрожанием. — Тогда я всё равно останусь. До последнего, — ответил он, глядя в никуда. — Потому что однажды я уже не пришёл вовремя. Я не допущу этого снова. Тони, развалившись на сиденье, с телефоном в руках, молча слушал. Он прокрутил что-то на экране, потом поднял глаза. — В этот момент я обычно шучу, что мы с Роджерсом снова вляпались в чью-то личную драму… — начал он, — но, черт, не могу. Не в этот раз. Он опустил телефон, сложил руки на груди. — Слушай, я не из тех, кто верит в магию любви и всё такое, но даже я понимаю, что ты не просто идёшь за ней. Ты идёшь, потому что без неё тебе не жить. Правильно? Стив ничего не сказал. Только чуть сильнее сжал челюсти. — Отлично, — хмыкнул Старк. — Значит, всё как обычно: мы врываемся, всё взрываем, всех убиваем, а потом я тащу твою вырубленную подругу на руках через весь лес, пока ты драматично идёшь рядом. Прекрасный план. Всё, как я люблю. — Может, в этот раз ты не будешь ныть? — фыркнула Наташа. — Это моя суперспособность, Романофф, я нытик-экстракласс. И, заметь, я даже не упомянул, сколько стоила эта операция. Баки наклонился к Брюсу, который тихо пролистывал данные на планшете. Он что-то просчитывал, хмуря брови. — Есть шанс вернуть её? — спросил он. — Полностью. Брюс вздохнул. — Нейропрограммы, подобные тем, что использовала Гидра, — это смесь химии, шока и глубинной психотерапии. В большинстве случаев… человек исчезает. Но. Иногда... остаются якоря. Эмоции. Связи. Что-то, что мозг отказывается отпускать. Он посмотрел на Стива. — Если она до сих пор помнит тебя... хоть частично… мы можем попробовать. — Она помнит, — твёрдо сказал Стив, не отрывая взгляда от окна. — Даже если не осознаёт. Даже если в неё вживили ад — я был её домом. И, чёрт побери, я снова им стану. В этот момент зашипела рация. Шорох. И голос Сэма: — У нас движение у восточной стены. По ходу, смена охраны. Если хотим войти — сейчас самое время. Стив встал. Его лицо напряглось. Он выпрямился, словно щит встал сам по себе. — По местам. Мы идём за своей. — И за своей виной, — шепнул про себя Тони, но никто уже не слышал.