Where is my mind?

Боль не ушла. Она просто сменила облик. На третий день после побега из базы ГИДРЫ Джессика, казалось, начала медленно угасать. Жар сменялся холодом, тело то обмякало, то сжималось в спазмах. Лоб был покрыт потом, губы потрескались, кожа стала болезненно бледной, а на щеках выступил неестественный румянец — след лихорадки, терзающей изнутри. Простыня прилипала к телу, как саван. Из её горла вырывались слова — бессвязные, ломаные, наполненные ужасом и агрессией. Она бредила. Кричала. Молила. — Стив… нет, нет, не трогай… убью… я убью тебя… НЕ ПОДХОДИ! — а потом, почти с тем же надрывом, но иным тоном — едва слышно, испуганно, будто девочка, которую загнали в угол: — Стив… пожалуйста… не оставляй… не надо опять… Мужчина сидел рядом, неотрывно глядя на неё. Его руки, широкие и сильные, сжимали её худенькие запястья, обернутые бинтами, не давая ей выцарапать себе кожу. Он уже устал считать, сколько раз она пыталась «вытащить из себя» ложные импланты. Он видел, как она царапала грудь, живот, шею — лишь бы вырвать то, что, как ей казалось, «вживили внутрь». Порой она задыхалась, билась, изгибалась дугой, а потом падала обратно в постель, срывая голос: — ВЫТАЩИ ЭТО! ВЫТАЩИ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ! Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО… ОНА НЕ МОЯ!!! Баки стоял в углу комнаты, в тени. Он не вмешивался. Только наблюдал, стиснув челюсть. На его лице читалось всё: вина, сочувствие, злость, беспомощность. Он уже видел это. Он знал, что такое, когда ты — не ты. Когда твоим телом кто-то управляет, а ты внутри — в клетке. Знал, каково это — молчать и наблюдать, как через твои собственные глаза убивают. — Это не она, — тихо сказал он однажды, когда Стив ссутулился, крепко держась за её пальцы, которые вновь начали дёргаться в лихорадочном сне. — Это программа. Это яд. Это — их работа. — Но голос… её голос… — прошептал Стив. Он смотрел на неё, и губы его дрожали. — Я слышу её. Иногда… будто на секунду… будто она здесь. А потом исчезает. Как тень. — Она борется, — уверенно сказал Баки, подходя ближе. Его рука легла на плечо друга. — Это самый страшный бой. И она в нём — одна. Джессика застонала. Лицо её исказилось. Веки затрепетали. Она повернулась лицом к потолку, дыхание участилось. — Он бросил меня… он… он... я ненавижу его… — прошептала она, и внезапно сорвалась на крик: — Я УБЬЮ ТЕБЯ, РОДЖЕРС!!! Я ВЫРВУ ТЕБЕ ГЛАЗА! Я ПОКАРАЮ ЗА ВСЁ!!! Стив не дрогнул. Лишь сжал её ладонь крепче. — Я здесь, Джесс, — прошептал он. — Даже если ты не веришь… я всё ещё здесь. Я не оставлю тебя. Девушка дернулась всем телом. Лицо её перекосилось — в страшной, неестественной гримасе. Глаза открылись — зрачки расширены, безумные, полные паники и звериной злобы. Секунда — и её тело выгнулось. Рука рванулась к его горлу. Он позволил ей коснуться его — не остановил. — Ты… ты… они показали, как ты… ты НАСИЛОВАЛ МЕНЯ, СТИВ!!! — выкрикнула она, всхлипывая, — ты смеялся… ты швырнул меня… из окна… Роджерс закрыл глаза. Это был один из самых больных ударов. Не кулаком. Не оружием. Этим. — Это неправда, — сказал он сдавленно, — я никогда бы… я не… Джессика затихла. Веки снова опустились. Лицо побледнело ещё сильнее, как у мертвеца. Казалось, она погрузилась в бессознательное, но губы ещё шевелились. Едва слышно. — Кто я?.. Кто... там внутри? Почему… я вижу себя снаружи? Баки посмотрел на Стива. — Шизофренический разлом. Ты слышал? — Да, — выдохнул Стив. — Я знаю. Я всё слышал. Баки сел в кресло. Тяжело. Как будто весь его вес был вдруг невыносимым. — Её «Я» раскололось. Её теперь — две. Возможно, больше. Каждая часть борется за контроль. Некоторые — фальшивые. Но одна — настоящая. Мы должны сохранить её. — Или погибнут все, — прошептал Брюс, который вошёл в комнату и встал у двери. — Она способна уничтожить нас всех. И себя тоже. Но есть шанс. Только если она захочет вернуться. В этот момент девушка снова открыла глаза. Уже другие. Медленные. Осмысленные. Она посмотрела на Стива, и слёзы стекли по её вискам. — Ты… здесь? — выдохнула она. — Или я опять… вижу то, чего нет? Он не ответил. Только склонился ниже и прижал её ко лбу. — Я с тобой, Джессика. До конца. И девушка не дернулась. Не закричала. Только прошептала: — Тогда… вытащи меня отсюда… И он заплакал.

***

Комната, где лежала она, давно перестала быть просто помещением в безопасном доме. Она стала камерой — застенчивой, тихой, наполненной запахом лекарств, звуком капельницы и тяжёлого дыхания. Окна были закрыты плотными шторами, чтобы солнечный свет не тревожил её, и внутри царил полумрак. Всё было устроено с какой-то почти болезненной заботой: плед с вышитыми ромашками, её старая мягкая игрушка у изголовья, стакан воды на тумбочке — хотя она не пила. Стив не уходил. Он сидел на краю кровати, сутулый, с редеющим светом в глазах. Его пальцы перебирали страницы её любимой книги — потрёпанный том «451° по Фаренгейту», с заметками на полях. Он читал вслух. Его голос был низким, хриплым, иногда срывался от сухости в горле. — «И вдруг он понял, что смеяться — это страшно, когда тебе не с кем делить этот смех…» Помнишь, Джесс? Ты говорила, что это про одиночество. А я смеялся тогда. Прости… Я не знал. Мужчина не знал, слышит ли она его. Иногда ей становилось хуже. Иногда — тише. Он мыл ей волосы, аккуратно, словно боялся, что любое лишнее прикосновение обрушит её. Его руки скользили по её коже с каким-то священным страхом. Он очищал её ступни, пальцы, ладони — как будто смывал грех. Его пальцы останавливались на каждом из шрамов — будто он запоминал их на ощупь. Его губы шептали: Это всё я. Это из-за меня. Это потому что не успел, не спас… Капитан не брился. Щетина превратилась в бороду, взгляд — в отражение чего-то сломанного. Он почти не ел. Пил только воду, иногда забывал. Он ночевал тут же, на полу, на маленькой раскладушке, которую никто не решался унести. И говорил. Много. — А помнишь, как ты смеялась, когда я впервые пытался готовить? Сгорел весь омлет, и ты сказала, что я не годен ни в кухне, ни в шпионских делах… — Он хрипло усмехнулся. — А потом целовала мне пальцы, пока я не забыл, зачем пришёл. — Его голос дрогнул. — Помнишь это, Джесс?.. Иногда Стив смотрел на неё и видел не тело, не оболочку. А призрак. И каждый раз, когда её ресницы вздрагивали — даже от сна — его сердце сжималось от боли. А потом снова тишина. И он продолжал: — Я бы отдал всё, лишь бы вернуться. Хотя бы на один день… до этого… Наташа зашла однажды — тихо, без стука. Увидела, как он держит её ладонь, целует кончики её пальцев, как будто умоляет её не исчезать. — Роджерс, ты себя убьёшь, — сказала она, вставая у стены. — Ты и так наполовину призрак. — Я виноват, Нат, — не обернулся он. — Я её триггер. Я был целью. Они использовали меня… и она… — Она не марионетка, — резко сказала Наташа. — Не теперь. Но если ты сам разрушишь себя — её не к кому будет вернуть. Он молчал. Позже в комнату вошёл Брюс. Осторожно, как врач. Он не вмешивался в тишину, но долго смотрел на Стива, сидящего на полу у кровати. Потом тихо произнёс: — Ты понимаешь, что находишься на грани? Ты голодаешь. У тебя галлюцинации будут на нервной почве. — Я с ней, — спокойно ответил он. — Я… должен быть с ней. Иначе кто, Брюс? — Мы, — мягко сказал тот. — Мы команда. Ты — нужен нам. Но не такой. Твоя боль становится её болью. Ты сгораешь, Стив. Капитан отвернулся. Лишь прошептал: — Пусть лучше я. Только не она. Слышишь? Брюс не нашёл слов. Только вышел, оставив позади этот сумрак, эту тюрьму боли и нежности, в которой Стив Роджерс потихоньку сходил с ума — всё ещё любя её, даже когда она не знала, кто она. Даже когда её самого она ненавидела. И ночь опустилась снова. И снова — шёпот в полумраке: — А помнишь, Джессика… как ты сказала, что я боюсь любить? Ты была права… Но я не боюсь больше. Только вернись. Прошу тебя… вернись.

***

Стив Роджерс сидел на бетонной ступеньке у заднего выхода безопасного дома, кутаясь в куртку, будто это могло укрыть от ледяного ветра, и смотрел в серое небо — оно напоминало пепел, будто весь мир тоже выгорел. Как и он. Руки дрожали. Он почти не чувствовал пальцев, когда достал из кармана мятый, чужой, такой нелепо не его, целлофановый пакет с сигаретами. Дешёвая марка, купленная на заправке в три часа ночи, когда он просто ехал куда-то, не разбирая дороги. Он долго смотрел на пачку, как на врага, а потом трясущимися руками достал одну. Щелчок зажигалки. Искра. Огонь. Первую затяжку он сделал неуверенно, и через секунду — закашлялся, так сильно, будто лёгкие пытались выплюнуть яд. Слёзы выступили на глазах, горло обожгло, будто внутри него подожгли все шрамы разом. — Дерьмо, — прохрипел он, выплёвывая окурок в ладонь. Он посмотрел на сигарету, как на напоминание того, что он уже не тот Стив Роджерс, которого знали. Что-то треснуло внутри — не от дыма. От боли. Он встал, резко, почти с ненавистью к себе, и бросил пачку в урну. — Нет. Не так. Не теперь, — шепнул себе. — Я не позволю себе разрушиться, когда она ещё может выбраться. И тут зазвонил телефон. — Стив, это Брюс, — голос был тихим, будто врач, сообщающий о смерти. — Она проснулась. У Стива потемнело перед глазами. Он схватился за край стены, сердце колотилось. — Где она? Я… я сейчас же приду. — Стоп. Тебе нельзя. — ЧТО? — почти сорвался в крик. — Это она. Она — моя. Я должен быть рядом. — Ты для неё триггер. Сейчас ты не помощник, а катализатор новой фазы. Её личность… Стив, она не одна. Там внутри две. — Не смей! — Стив рванулся вперёд, будто Брюс стоял прямо рядом. — Я её вытащил! Я был с ней всё это время! — И потому ты не в состоянии быть рядом сейчас, — холодно сказал Брюс. Через минуту рядом оказался Баки. Он просто поставил руку на грудь Стиву, останавливая. — Не ходи, — спокойно сказал он. — Сейчас не ты нужен ей. Она может убить тебя. Не потому что хочет. А потому что ты часть кода, Стив. — Я не оставлю её! — прорычал тот. — Я… — Если ты пойдёшь сейчас, — перебил Баки, глядя прямо в глаза, — ты уничтожишь всё, ради чего боролся. Стив стиснул кулаки. Сердце билось как бешеное. Но он остался.

***

Девушка уже не была в лихорадке, но глаза её смотрели сквозь людей. Брюс сидел у её кровати, держал планшет, но почти не обращал внимания на показания. Он наблюдал за её лицом. — Джессика? Ты знаешь, где ты? — Комната, — прошептала она. Губы чуть тронулись, уголки дёрнулись вверх, но это была не улыбка. — Я в комнате. В комнате внутри. — Джессика, ты… ты помнишь, кто ты? — Она помнит, — другой голос, резкий, отрезанный, звучал будто из тех же уст, но другим дыханием. — Но я не дам ей выйти. Она всё разрушит. Ты же видишь, как она дрожит? Глаза девушки закатились, затем она резко поднялась, уставившись в потолок. — Его нет? Где он? — спросила тихо. — Стив? СТИВ?! Брюс осторожно поднял руки. — Он в порядке. Но ты… — УБИТЬ! — крикнула она, голос сорвался. — Убить его, он смеялся! Он стоял там, когда я кричала, когда они ломали меня, он отвернулся! — Это ложь, — мягко сказал Брюс. — Это не он. Это они вживили это в тебя. — Нет… нет… — голос сломался. — Брюс, скажи мне, что я не убила ту женщину… скажи, что это не я стреляла… — Это была ты, Джессика. Но это было твоё решение. Ты спасла Стива. — Ложь, — прошептала она. — Я её… я не… я… — и снова тьма в глазах, она закатилась, зашаталась, ударилась спиной о подушку. — Я хочу… выйти. Выпустите меня. Выпустите… — закричала уже та другая, марионетка. — Я сильнее. Я убью его! Я сломаю его! Я… И снова: голос меняется, дыхание сбивается. — Помоги мне. Кто-нибудь… помоги. Я устала… устала. Я вижу их. Они смеются. Они не уйдут. Они внутри. И Брюс сейчас действительно испугался. Не за неё. А за всех остальных. Потому что Джессика больше не была одна.

***

Вечер того же дня. Комната для экстренных конференций была наполнена гулом голограмм, ритмичным миганием экранов и напряжением, которое казалось осязаемым. На мониторе — лицо Шури, освещённое мягким фиолетовым светом лаборатории в Ваканде. Её брови были нахмурены, губы поджаты, голос — остро точный, без обычного озорства. — Вы слишком долго ждали, — сказала она, глядя поверх очков. — Я изучила все переданные материалы. Эта женщина — не просто носитель программной травмы. Её разум сегментирован, переписан, и, судя по всему, код — двуслойный. Первый уровень — это имплантированные ложные воспоминания. Второй — программная триггерная реакция. Тони вздохнул, потирая переносицу. — То есть классика Гидры. Перепрошивка сознания, будто у Барнса, только в более извращённой форме. Шури кивнула. — Именно. Но в её случае всё гораздо сложнее. Она — нестабильна. Это как если бы Баг программировал Баг. И этот баг — хочет крови. — Я предлагаю эвакуировать её в Ваканду, — сказал Брюс, сложив руки на груди. — Тихо, без шума. Без Стива. — Ты с ума сошёл, — прорезался сзади глухой, уставший голос Баки. Он стоял в дверях, плечи напряжены. — Ты хочешь выкрасть у него девушку, которую он буквально вытащил из ада? Он за эти дни не ел, не спал. Говорит с ней как с живой, хотя она даже не реагирует. Ты хочешь оторвать от него единственное, что ещё держит его в этом мире? — Это не обсуждается, — сказал Тони резко. — Я видел, как она смотрела на него, когда проснулась. Убить — первое желание. И это не метафора, Барнс. У-бить. — Она не выстрелила, — резко отрезал Баки. — Пока. А потом она будет смотреть, как ломает его кости. — Тони подошёл ближе, понизил голос. — Ты видел, что случилось со мной, когда Вижн умер. Я был не в себе. А теперь представь: он — солдат, вся его жизнь — долг и боль. У него осталась только она. И она — его враг. Его триггер. Ты понимаешь, что будет, если она сорвётся рядом с ним? Баки молчал. Кулаки дрожали. Он всё понимал. Но боль в груди будто разрывала его изнутри. Он знал, что Джессика не просто оружие. Она — человек. Она кричала, рвалась наружу, молила о помощи. Он слышал это. Но он также знал: Стиву нужен воздух. А значит — расстояние. — Мы сделаем это правильно, — сказала Шури, глядя прямо в объектив. — Не как Гидра. Без боли. Без цепей. Без наручников в разуме. Я разработаю устройство на основе кинетической нейрополяры. Оно будет отключать имплантируемые вспышки и удерживать активную личность в безопасности. — За сколько ты справишься? — спросил Тони, сразу переключившись в технический режим. — Три дня. Максимум. Брюс кивнул. — У нас есть ровно трое суток, чтобы подготовить её перевозку. И главное — никто не должен сказать Стиву. Баки выдохнул, опустив голову. Его голос был почти шепотом: — Вы не понимаете. Если она узнает, что он не рядом, она снова уйдёт в темноту. А если он узнает, что её увезли — мы потеряем его. — Тогда мы делаем это как операция «Тень», — сказал Тони. — В полночь. Без следов. Без слов. Скажем ему, что её перевели в изолятор на второй этаж. Или что она в медикаментозном сне. Врать умеем. — Мне не нравится это, — пробормотал Баки. — Мне тоже, — отозвался Брюс. — Но это не про нас. Это про неё. И если мы промедлим — мы потеряем её. Не как бойца. Как человека. — И, возможно, потеряем Стива, — добавила Шури. — Но если он действительно любит её… он отпустит. Или хотя бы простит. Со временем. В комнате повисла тишина. Баки отвёл взгляд и вышел, громко хлопнув дверью. Тишина. — Ладно, — выдохнул Тони. — Начнём готовиться. Пусть это будет нашим самым тихим спасением.

***

Комната была наполнена мягким полумраком — вечер, полузакрытые шторы, запах лаванды от свечи на тумбе и шелест страниц. Стив сидел на диване, босиком, в простых тёмно-синих шортах, его спина расслабленно облокотилась на подушки, а в руках — старая книга с пожелтевшими страницами. Он читал внимательно, морщась от яркого поворота сюжета, и чуть покусывал нижнюю губу — привычка, от которой у Джессики всегда перехватывало дыхание. Она стояла за дверью, в своей комнате, глядя на себя в зеркало. На ней была новая атласная сорочка — бежевый, почти сливочный цвет, полупрозрачные кружевные вставки на бёдрах и груди, тонкие бретельки, спина полностью открыта. Её тело — худое, но женственное, с заживающими шрамами, которые она всё ещё прятала от света. Но сегодня — она решилась. Сделав глубокий вдох, Джессика приоткрыла дверь и неслышно вышла в зал. Стив не сразу заметил её, но когда поднял взгляд — книга выскользнула у него из рук. Её сердце сжалось. — Привет, — хрипло сказала она, стараясь казаться уверенной. Стив смотрел. Просто смотрел. В его глазах сначала было удивление… потом восхищение… и, наконец, что-то горячее, почти обжигающее. Но он не двигался. Не говорил. Даже не моргал. — О, Боже… — выдохнула Джессика и развернулась, едва не поскользнувшись на собственных босых ступнях. — Я… я не хотела… забей! Она почти вбежала в ванную, захлопнула дверь, прижалась спиной к стене и закрыла лицо руками, чувствуя, как уши горят от стыда. Снаружи послышались шаги, потом — мягкий стук. — Джесс, — голос Стива был тихий, тёплый, с хрипотцой. — Всё в порядке. Молчание. — Ты… — он усмехнулся. — Ты не представляешь, как выглядишь. Я не двигался, потому что… ты сбила меня с ног, даже не коснувшись. Я хочу тебя видеть. Я хочу тебя. Она колебалась. Сердце колотилось. — Я выгляжу глупо. — Нет, — его голос стал ближе. — Ты выглядишь как цитата, которую я только что читал. «Она была утренним светом, расплескавшимся по телу моего одиночества.» Джессика медленно приоткрыла дверь. Её лицо всё ещё было в краске, глаза — немного испуганные. Но он стоял там — весь, тёплый, могучий, слегка растрёпанный, и глядел на неё так, как будто она была чудом. Мужчина шагнул вперёд, положил ладони ей на бёдра — потом мягко опустил их на её ягодицы, притянул ближе. Его прикосновения были крепкими, но не торопливыми. Тепло от его ладоней прожигало сквозь ткань сорочки. Он наклонился… и поцеловал её в нос. — Ты красивая, — прошептал он. — В этом, без этого, всегда. Она тихо засмеялась, смущённо отводя глаза. — Это самая романтичная сцена с пижамой, которую я когда-либо устраивала, — пошутила она, пряча дрожащие пальцы в его волосах. — Знаешь, — он приподнял бровь, — я не знал, что кружево может быть настолько… опасным. Я солдат, меня пули не брали. А тут — одна сорочка, и я уже готов капитулировать. — Стив! — она шлёпнула его по груди, покраснев ещё сильнее. — Что? — он усмехнулся и прижал её ближе. Его рука легла на талию, большой палец слегка скользнул по линии позвоночника. — У тебя — кружево. У меня — нервный срыв. Всё честно. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Он не торопился, смотрел на неё, как на самое хрупкое сокровище, которое нельзя сломать ни рукой, ни взглядом, ни случайным словом. Его пальцы бережно коснулись её шеи, скользнули вниз, прочертив линию ключицы. Он запоминал. Впитывал. — А помнишь… как я не мог оторвать глаз от тебя с первой встречи? Но теперь ты не просто рядом. Теперь ты — моё «домой».