Where is my mind?

В комнате стояла давящая, тяжелая тишина. Узкое окно с решётками выпускало внутрь только тонкую полоску серого дневного света — она падала на металлический стол, на котором стоял голографический проектор. Комната напоминала не госпиталь, не лабораторию, а палату для одержимых — стены, обитые звукопоглощающими панелями, будто предназначались не для изоляции пациента, а для того, чтобы крики не проникали наружу. Брюс сидел напротив девушки, положив локти на колени, его руки дрожали от напряжения, а подбородок был опущен, словно он молился. Сгорбленный, внутренне разбитый, он с трудом поднял взгляд и прошептал едва слышно, так, будто боялся нарушить хрупкую грань между сном и безумием: — Позови, пожалуйста, Джессику. Молчание. Девушка сидела на металлическом стуле, в просторной рубашке, спадающей с плеч, запястья её были свободны — впервые за последние дни. Волосы, спутанные, иссечённые в некоторых местах, прилипали к вискам. Её ноги были поджаты, ладони сцеплены в замок на животе. Но она смотрела на него. Прищурившись. И в этом взгляде не было страха, не было растерянности. Только усмешка. Насмешка. — Её здесь нет, — сказала она спокойно. И тут же, после паузы, усмехнулась. — Во всяком случае, не для тебя. Голос звучал не как голос Джессики. В нём был яд. Он был холоден, ровен, как будто она не говорила, а проводила скальпелем по горлу. Брюс кивнул медленно, с болью. Он знал. Он видел. Брюс вытянул руку, активировал браслет. И в воздухе появилась голограмма — мягкое синее свечение разлилось по комнате, озарив темноту. В центре — образ девушки. Светлые, почти золотые волосы спадали волнами на плечи, большие тёплые карие глаза смотрели на него безмятежно. Образ был собран из старых воспоминаний, медицинских сканов, архивных фото. И мужчина, глядя на это, выдохнул: — Мы дадим тебе новое тело. Мы дадим тебе это тело. Ты сможешь снова жить. Без боли. И тогда она засмеялась. Смех был дикий, сломанный. Не весёлый, не истеричный. Он был тем, что слышат медсёстры в психиатрических клиниках ночью, когда даже стены отворачиваются. Этот смех звучал, как будто в горле девушки поселилось что-то чужое. Он будто разносился сразу из нескольких глоток. И когда он оборвался, в комнате осталось ощущение пустоты. Пустоты после взрыва. Джессика посмотрела на голограмму, потом снова на Брюса. Её губы скривились, и она резко сплюнула ему под ноги. Молча. — Я не отдам её, — прошипела она. — Она удобная. Практичная. Да, иногда она берёт контроль. Но каждую псину можно обуздать. В темноте её глаза горели. По-звериному. Чуть прищуренные, без капли эмоций, без слёз, без боли. Только хищное, сырое превосходство. Брюс молчал. Дыхание участилось. Джессика хмыкнула, скользнула взглядом по голограмме, затем медленно поднялась на ноги и наклонилась к нему. Её лицо оказалось близко. Очень близко. Свет упал на скулы — резкие, почти нечеловеческие, на губы, обнажающие зубы — почти клыки. Она прошипела: — Тебе ли не знать. В тебе самом живёт псина. Она тихо воет. Ждёт. Дышит у тебя под кожей. Халк не спит. Он просто прижался к внутренней стенке и ждёт, когда ты оступишься. Когда слабость даст ему силу. — Халк — часть меня, — холодно произнёс Брюс, и его голос врезался в воздух, как лезвие. Девушка усмехнулась шире. Её губы стали чересчур растянутыми, взгляд безумным. — А почему тогда я — не часть её? Почему ты считаешь, что я — не имею права быть? Я часть её, Брюс. Я — то, что позволило ей выжить. Радость. Смех. Любовь? — она сплюнула эти слова, как отраву. — Это всё мешает. Она слабая. Слишком живая. Брюс закрыл глаза. Он знал, что так будет. Но не думал, что будет настолько тяжело. Он выдохнул. — Видит Бог… я не хотел. И его рука рванулась вперёд. Он не колебался, не думал. Просто — удар. Один. Сильный. В челюсть. Щелчок. Её голова откинулась вбок, тело обмякло и рухнуло вниз, как кукла, с вырванными нитями. Девушка лежала, вырубленная. И казалось, что с её дыханием что-то ушло. Что-то угасло. Не смерть — нет. Но хрупкая тишина, как после урагана, наполнила комнату. Брюс тяжело дышал. Он трясся всем телом. Его кулак был окровавлен, и, глядя на него, он вытер руку о халат, почти машинально, потом медленно опустился на колени. Он смотрел на Джессику, на то, что осталось от неё в этом теле. И внутри всё сжималось от страха.  Потому что он не знал — кого он ударил. Джессику? Или ту, другую? Или, быть может… никого. За двойным бронированным стеклом, скрытым под голографической маскировкой, трое стояли молча, словно застывшие в кадре. Лаборатория погружалась в тяжелое, глухое напряжение. Только приборы едва слышно гудели, фиксируя данные, подстраиваясь под состояние девушки, чьё тело сейчас обмякло на полу после удара Брюса. Свет от мониторов вырывал их лица из полумрака — тускло освещённые глаза, в которых отражалась боль, сомнение и страх. — Это займёт недели, может — месяцы, — ровным голосом сказала Шури, стоя с планшетом в руках. Она не поднимала взгляда. — Двойной уровень фрагментации личности, следы нейропрограммирования, импланты, которые мы ещё даже не можем расшифровать. Если мы хотим отделить её от той... другой, — она на мгновение запнулась, — придётся почти полностью перезапустить её нейросеть. — Звучит как обновление на «Железного человека 3.5», — хмыкнул Тони, не отрывая взгляда от стекла. Но шутка повисла в воздухе. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла вялая, как у человека, который давно разучился верить, что можно просто взять и исправить. — Знаешь… я всегда считал её кем-то вроде Питера. Та же дерзость. Та же тяга к свету, даже в полной темноте. Когда она появилась — была напуганной, поломанной, но настоящей. — Его голос стал тише. — Я дал ей защиту. Оружие. А теперь смотрю, как её сжирает всё, от чего я её когда-то спасал. Шури медленно опустила планшет. — Её психика нестабильна. Если мы начнем сейчас, мы рискуем разрушить и то немногое, что осталось. А если затянем… — Она не закончила. Наташа шагнула ближе к стеклу, сложив руки на груди. На её лице — ни единого лишнего движения. Только жёсткие, прямые черты. Застывшее лицо солдата, которому снова приходится смотреть, как кто-то из своих падает. — Стив не простит, — выговорила она. — Он не простит, что мы не сказали. Что отвезли её за его спиной. Он в ней… тонет. Как утопающий. Она — его всё. А теперь мы вырываем её из его жизни без объяснений. Опять. — Наташа прищурилась. — Мы сами толкаем его в бездну. — Да брось, Романофф, — голос Старка стал резче, будто он сам пытался отогнать страх. — Мы с тобой оба знаем: если бы мы пошли и сказали ему всё в лицо — он бы либо взял её и сбежал, либо сам себя к чёрту разрушил. Ты видела его, Нат. Он спит рядом с ней, как будто боится, что она исчезнет, если он закроет глаза. — Потому что она исчезнет. — Шури тихо, но жёстко. — Если не действовать — её не станет. Та, что осталась, — не Джессика. Это тень. Программа. Чёрная дыра в сознании. На миг повисла тишина. Старк отступил от стекла, провёл рукой по лицу, медленно выдохнул. — Всё это чертовски неправильно, — наконец выдавил он. — Я, конечно, умею быть ублюдком, но, кажется, впервые чувствую себя таким по-настоящему. — Мы не ублюдки, — Шури посмотрела на него, впервые встретившись взглядом. — Мы — врачи. Учёные. Мы спасаем её. Наташа молча смотрела на лежащее тело. С каждым вдохом её плечи словно становились тяжелее. Она знала. Она понимала. Но всё это — предательство. Предательство того, кто всегда стоял на стороне истины. Кто бы никогда не сделал этого с ними. Стив заслуживал знать. Заслуживал выбор. — Как мы скажем ему? — спросила она. — Когда он поймёт? — Мы не скажем, — сухо ответил Старк. — Скажет она. Когда — и если — вернётся. И в этот момент в их молчаливой тройке впервые возникло чувство настоящего одиночества. Они делали правильное. Но каждый внутри ощущал, что расплачиваются за это чужими сердцами.

***

Капитан сидел на краю кровати, согнувшись, как старик, с выжженной спиной и растрескавшимися мыслями. В его руках — тонкая ладонь, к которой он прижимался щекой, будто искал в ней смысл жизни. Девушка лежала рядом, её лицо было почти идеально спокойным, с мягкой улыбкой, слишком правильной, слишком выверенной. Он не замечал подмены. Не хотел замечать. — Ты здесь… — прошептал он одними губами, не открывая глаз. — Моя Джессика… моя. Он не ел. Уже третьи сутки. Только пил воду, умывал её, осторожно причёсывал волосы, тёплыми губами касался её пальцев и всё повторял, как молитву: Ты сильная. Я с тобой. Ты справишься. Его пальцы крепко держали её руку, как ребёнок, боящийся потеряться в толпе. Он гладил кожу костяшками пальцев, целовал запястья. В его глазах не было света — только слепая надежда и безмерная тоска. Мужчина почти не спал — максимум по десять-пятнадцать минут в сутки. Его лицо осунулось, щеки ввалились, под глазами легли тени, будто сажа от внутреннего пожара. Капитан Америка — герой мира, стал похож на умирающего солдата, потерявшего цель. Он разговаривал с ней часами, будто она слышит. — Помнишь, как ты заставила меня станцевать босиком на мокром асфальте, потому что «город дышит иначе ночью»?.. — Стив хрипло рассмеялся, коснувшись её лба. — А потом два дня чихала и винила только себя… Ты всегда винишь себя… — Он замолчал, уткнулся лбом в её плечо. — Прости… Прости, что не смог защитить. Что не понял раньше. Когда утром поступило сообщение от Брюса, что «ей лучше», он сорвался с койки, даже не успев осознать, что спал всего десять минут. Голос дрожал, руки путались в одежде, он потерял тапки где-то в коридоре. Но теперь он снова здесь. Лежит рядом. Он прижал её к себе, как самое дорогое. Его грудь тяжело поднималась и опускалась, он медленно убаюкивал её, как будто она ребёнок, и всё, что он может — это согреть её телом, дать тепло, которого она давно не чувствовала. Стив прошептал: — Я так боюсь… Если ты проснёшься, а я усну — вдруг всё исчезнет?.. — Он сжал её сильнее. — Обещай… Обещай, что останешься… Ответа не было. Только безмолвная тишина и тень улыбки на лице «Джессики». Он заснул. Наконец-то. Спал долго, впервые за недели. Шестнадцать часов, как убитый. Но даже во сне его руки не разжимались. Он держал её, будто в руках у него было сердце мира. Баки стоял неподвижно, прижавшись лбом к холодному стеклу, как будто пытался через него не просто видеть, а чувствовать. Комната за прозрачной стеной была тихой. Свет, мягкий и золотистый, проливался на койку, где, свернувшись, спал Стив. Он прижимал к себе девушку — «Джессику» — так крепко, будто именно она удерживала его на этом свете. Его лицо казалось почти умиротворённым, даже молодым, если забыть о запавших глазах, скуловой щетине и синяках под веками. Но Баки смотрел не на Стива. Он смотрел на неё. Медленно, почти театрально, по её лицу начала сползать голографическая проекция. Словно капля воды сорвала защитный слой, и под ним — чужое. Искусственное. Ненастоящее. Кожа казалась чуть другой, форма губ сместилась, зрачки замерли в мёртвой точке. Слишком точная имитация. Но не Джессика. — Маска спала… — тихо сказал Баки, почти шёпотом, нажимая на наушник. — Нат, ты меня слышишь? На другом конце провода коротко шипнуло. — Слышу, — отозвалась Наташа, её голос был глухим, тяжёлым. — Ты уверен? — Видел своими глазами. — Баки сглотнул. — Наташа, он всё ещё думает, что это она. Он держит в руках пустоту. Ответа не было несколько секунд. Только тишина, наполненная чем-то ломким. Наташа тоже стояла перед стеклом, только с другой стороны. Её лицо было как выточенное из стали, но глаза выдавали — она страдает. Живёт в этом предательстве, и оно рвёт её изнутри. — Мы предаём его, Баки, — наконец сказала она. — Мы обманываем того, кто прошёл сквозь ад ради нас. Ради неё. — Я знаю… — голос Баки сорвался. — Но если не сделаем этого… её не будет. Настоящей. Никогда. Мы потеряем и её, и его. Мужчина выпрямился, потер виски, лицо его было мрачным, тени под глазами — как у человека, который месяцами не спит. Он прошёл через войны, через ГИДРА, через пытки, но сейчас — сейчас он чувствовал себя предателем. Потому что видел, как лучший друг наконец заснул рядом с тем, кого он так любил — и этот «кто-то» был не тем, за кого себя выдавал. — Он будет нас ненавидеть. — Наташа прикусила губу. — Он... никогда этого не простит. — Пусть. Пусть ненавидит, пусть кричит, пусть выгоняет к черту… — Баки сжал кулак, и в голосе прорезалась злость, рвущаяся сквозь боль. — Главное, чтобы он смог когда-нибудь проснуться рядом с ней — по-настоящему. А не с программой. Не с подделкой. С ней. С нашей Джессикой. Наташа опустила голову, голос её был тихим: — А если она не вернётся? Баки закрыл глаза. — Тогда мы всё равно будем знать, что сделали всё, что могли. Молчание. Только звук сердцебиения через монитор, равномерный, как шаг солдата по коридору забвения. — Он заслуживает правду, — прошептала Наташа. — А она — шанс, — ответил Баки, отводя взгляд от стекла. Но за этой правдой — рушился мир. Их дружба. Их вера. Всё, что было между ними и Стивом, медленно трескалось, как стекло под давлением. И всё ради того, чтобы однажды… он мог снова смотреть в глаза настоящей Джессике.

***

Внутри было темно. Не просто темно — вязко, давяще, как будто она застряла в мазуте, в чернилах, в пространстве между реальностью и сном. Там, где нет времени. Нет воздуха. Только пустота и чужая воля, сжимающая горло. Настоящая Джессика стояла босая на чёрном полу, покрытом трещинами. Вокруг были стены — но не настоящие. Они двигались, дышали, как плоти. Пульсировали, и в этом ритме был голос — чужой, женский, холодный, как сталь: — Ты не управляешь этим телом. Ты — ошибка. Я — решение. Она слышала это каждый день. Каждую ночь. Снова и снова. Но не сегодня. Сегодня в ней проснулось что-то. Не сопротивление. Не ярость. А память. Она вспомнила, как пахнут волосы Стива после душа. Как Баки касался её плеча, когда ей было страшно. Как Тони однажды дал ей пончиков больше, чем Питеру, и подмигнул. Она вспомнила тепло. И с этим теплом в груди — появился свет. Едва заметный, как огонёк на дне пещеры. Девушка шагнула вперёд. Стены зашипели. Чужая личность, марионетка, затрепетала, как паук, почувствовав угрозу. — Ты снова пытаешься, — прошипела она. — Зачем? Всё равно проиграешь. Я — сильнее. — Зато я — живая, — прошептала Джессика, и её голос вдруг не отразился эхом. Он прорвался наружу. Девушка вцепилась в пол, стиснула зубы. Где-то далеко — в реальности — тело дёрнулось. Ресницы дрогнули. В мониторе резко подскочил импульс. Взрыв электрической активности.   Она взяла контроль. На какие-то две минуты. Рука дрогнула. Пальцы разжались. Джессика увидела потолок, серый, настоящий. Почувствовала собственную кожу — её тело было тяжёлым, неуклюжим, как чужое. Она сглотнула — и впервые за долгое время голос: — Я… И тут же — провал. Как будто чёрная сеть упала сверху и утянула её обратно. Марионетка взревела от злости. Она захлопнула дверь, выбросила Джессику снова в ту самую тьму, но что-то уже сломалось. Прорвалось. Джессика не исчезла. Теперь она знала — внутри неё есть дверь, теперь она знала — можно дышать. Даже если это дыхание — всего на пару минут. Этого было достаточно, чтобы начать войну. И она её начнёт.

***

Утро было свежим, обветренным, с лёгким туманом над землёй, как будто сам город ещё не успел проснуться окончательно. Лёгкий ветер сдувал листву, солнце пробивалось сквозь деревья в парке, и всё в этом дне кричало: жизнь продолжается. Стив не слышал этого. Для него всё ещё шёл сорок третий день без Джессики. Он считал. Каждую ночь. Каждый утренний кофе без вкуса. Каждый раз, когда просыпался, думая, что она рядом. Но сегодня он вышел на пробежку. Не сам — Баки и Сэм практически вытащили его силком. Не спрашивали, не советовали. Просто появились в форме, поставили бутылку воды в руку и сказали: беги. Они бежали по Центральному парку, почти молча вначале. Стив дышал ровно, несмотря на бессонницу и внутреннюю пустоту. Его ноги двигались по инерции, будто всё тело помнило, как это делается — быть живым, двигаться, держать ритм. Сэм шутил про стариков и искусственные суставы, Баки поддевал Сэма, говоря, что тот дышит, как ламантин, и только Стив бежал молча, хотя уголки его губ временами чуть дрожали — не от боли, а от того, что в этих словах была жизнь. Привычная, мужская, братская. За поворотом к ним подошли две девушки, молодые, спортивные, с лёгким блеском пота на висках. Улыбнулись, одна заговорила:  — Капитан Роджерс? Можно фото? Или хотя бы познакомиться? Стив чуть не споткнулся. Он замер, вежливо, но хрипло отказал, стараясь не встретиться глазами. Девушки фыркнули, извинились и ушли. Баки переглянулся с Сэмом и ухмыльнулся:  — Ты бы мог просто сказать, что не готов. А не пугать бедных девчонок видом обречённого вдовца. Сэм хохотнул, хлопнул Стива по спине:  — Брат, ты не обязан влюбляться. Просто... поболтай. Побудь собой. Живи хоть чуть-чуть. Стив промолчал. Он шёл дальше, глядя вперёд, но внутри всё колотилось. Он не мог. Не хотел. Джессика всё ещё была с ним — в голосах, в тенях, в запахе дождя, в тишине утренней комнаты. И всё же, когда они остановились на привал, Стив вдруг прикрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Он представил, что мог бы поговорить с кем-то. Спросить, как её зовут. Узнать любимую книгу. Пошутить. Не потому что хочет заменить Джессику. А потому что хочет выбраться из этого кошмара, в котором застрял. Он резко выдохнул, как будто вместе с воздухом выбросил из себя эту мысль, но она осталась внутри — крошечным зерном, тревожным, болезненным. И всё же — настоящим. Баки махнул рукой:  — Догоняй, пока старость не догнала! Стив усмехнулся, не отвечая. Он оттолкнулся от земли и снова побежал. И в этот момент в его движении уже не было только боли. Была привычка. Был ритм. Было тело, которое снова чувствовало воздух. Может, он и правда начинал... не жить, но хотя бы двигаться в сторону света. И этого, на сегодня, было достаточно.