Мелодия борьбы.

Лаборатория Ханджи Зое была царством хаоса, который лишь самой хозяйке казался порядком. Длинные деревянные столы ломились от склянок с мутными жидкостями, засушенных образцов тканей, стопок исписанных убористым почерком блокнотов и одиноких человеческих черепов, зиявших пустыми глазницами. Воздух пах формальдегидом, сушеными травами, старой бумагой и чем-то сладковато-приторным, от чего слегка першило в горле. Свет проникал сквозь запыленные окна, падая на стол золотистыми прямоугольниками, в которых танцевали пылинки. Ханджи сидела напротив Дафны, подперев голову сложенными пальцами, и смотрела на свою пленницу с нездоровым, но неугасимым интересом ученого, нашедшего уникальный экземпляр. Она изучала девушку с головы до ног, делая мысленные заметки. «Слишком закрыта», — думала Ханджи, наблюдая, как Дафна сидит с идеально прямой спиной, не касаясь спинки стула, словно готовая сорваться в любую секунду. Ее руки замерли на коленях, пальцы сплетены в спокойном, но напряженном жесте. — «Говорит только по делу. Никакой воды, никаких отступлений. О себе — ни слова. Это будет сложно. Очень сложно. Она не из тех, кто раскрывается под натиском вопросов. Ее нужно... обходить». Ханджи перевела взгляд на внешность девушки и невольно залюбовалась. Дафна была миниатюрной — низкой, худой, почти хрупкой на вид. Но в этой хрупкости чувствовалась скрытая пружина, сталь, спрятанная под тонкой оболочкой. Ее белые волосы, выбившиеся из узла на затылке, обрамляли лицо с тонкими, почти аристократическими чертами. Высокие скулы, прямой нос, четкая линия подбородка. И глаза — большие, невероятно светлые голубые глаза, которые смотрели на мир с холодной отстраненностью. «Красивая», — отметила Ханджи. — «Но красота какая-то... недоступная. Ледяная. Как сама девушка. Как будто ее душа заморожена, и сквозь этот лед ничего не пробивается». Ханджи вздохнула, открыла блокнот и взяла перо. — Начнем, — сказала она, стараясь придать голосу мягкость, а не требовательность. — Расскажи о своем детстве. О том, как ты жила... до всего этого. Дафна не шелохнулась. Ее лицо осталось бесстрастным, как у куклы. — Детство в гетто, — ответила она ровно, без эмоций. — Родители умерли как предатели, а нас с Зиком отдали бабушке и дедушке. Ханджи подняла бровь, ожидая продолжения. Тишина затянулась. — И? — не выдержала она. — Что еще? Расскажи подробнее. Каким было твое детство? Дафна пожала плечами — легкое, почти незаметное движение. — В гетто не бывает счастливого детства. Голод, холод, страх. Люди умирают на улицах, и никто не обращает внимания. Марли смотрит сквозь нас, как сквозь грязь. Мы — отбросы. «Сволочи элдийские». И с детства нам внушают, что это правда. Она говорила сухо, безжалостно, как зачитывала сводку. Но Ханджи заметила, как едва заметно дрогнули ее пальцы на коленях. «Боль. Глубокая, старая боль. Она не говорит, но чувствует». Ханджи записала что-то в блокнот, стараясь не давить. — Хорошо. Тогда скажи... Как ты стала кандидатом в воины? Как ты попала в эту программу? Дафна замерла. Это была крошечная пауза, длиной в одно дыхание, но Ханджи ее уловила. Что-то изменилось в лице девушки. Ледяная маска треснула — всего на миг, на долю секунды. В глазах мелькнуло что-то уязвимое, почти детское, и тут же исчезло, погребенное под привычным слоем холода. «Вот оно», — поняла Ханджи. — «Ключевой момент. Здесь спрятана самая боль». Дафна выпрямилась еще больше, будто готовясь к удару. Ее голос стал тише, но тверже. — После того как выяснилось, что отец предал Марли, его отправили на верную смерть, — сказала она. — А меня сделали кандидатом в воины, чтобы я искупала грехи родителей, доказала, что не разделяю их идей и не придерживаюсь радикальных течений. Мне было семь лет. Я стала жертвенным агнцем, и Марли с радостью приняло меня как дар. Ханджи слушала, затаив дыхание. Ее перо застыло в воздухе. — Как они... как Марли готовит детей? — спросила она осторожно. — Я слышала, что это жестоко. Дафна усмехнулась — горько, без тени веселья. — Жестоко? — переспросила она. — Это слово слишком мягкое. Они ломают нас. С самого детства. Вбивают в головы, что мы — грязь. Что наше существование — это долг перед миром. Что элдийцы — раса дьяволов, и единственный способ искупить грехи предков — это служить Марли. Убивать для Марли. Умирать за Марли. Ее голос постепенно повышался, насыщаясь эмоциями, которые она так долго сдерживала. — Они забирают детей у родителей. Изолируют. Заставляют смотреть, как обращаются с теми, кто отказывается повиноваться. Голод, побои, унижения — всё это часть обучения. Они не растят солдат. Они растят свиней на убой. Но перед этим — самое страшное — они заставляют нас поверить, что убой — это высшая честь. Ханджи почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Она сглотнула, переваривая услышанное. — Но ты... ты не стала шифтером сразу? Ты сказала, что избежала этой участи шесть лет назад. Дафна кивнула, и ее голос снова стал спокойным, деловым. — Да. Во время распределения титанов Тео Магат не доверил мне ни одного. Он посчитал, что мой ум полезнее в другом месте. И я стала ученым. — Ученым?! — воскликнула Ханджи. Ее глаза за стеклами очков загорелись восторгом. Она аж подскочила на стуле. — Ты была ученым в Марли?! Это... это невероятно! Расскажи! Что ты делала? Изучала титанов? Анализировала? Какие у вас были методы? Ханджи подалась вперед, почти касаясь носом стола, ее лицо сияло чистейшим, детским любопытством. Дафна заметила этот восторг и невольно усмехнулась — не язвительно, а скорее устало, как взрослый, глядящий на перевозбужденного ребенка. — Успокойся, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучало что-то теплое. — Ничего сенсационного. Я анализировала поведение чистых титанов. Изучала их анатомию, пределы регенерации, тактику применения в бою. Работала с образцами тканей, с останками, добытыми на Парадизе. Писала доклады для командования. Ханджи слушала, раскрыв рот, и строчила в блокноте с такой скоростью, что перо скрипело. — А эксперименты? — спросила она. — Какие эксперименты вы проводили? Дафна помрачнела. — Не все эксперименты были гуманны, — сказала она уклончиво. — Иногда подопытными становились люди. Преступники, приговоренные к смерти... Или просто неугодные элдийцы. Их превращали в чистых титанов и изучали, как они реагируют на раздражители. Она отвела взгляд, и Ханджи заметила, как напряглась ее челюсть. — Я не всегда была с этим согласна, — добавила Дафна тихо. — Но в Марли не принято задавать вопросы. Ты либо выполняешь приказы, либо становишься следующим образцом. Ханджи замолчала, потрясенная. Она смотрела на Дафну и видела не врага, не монстра, а человека, который выживал в аду, сохраняя хотя бы крупицы человечности. — А потом, — продолжила Дафна, и ее голос стал жестче, холоднее, — мне не дали выбора. Я стала Челюстями. — Почему? — спросила Ханджи. — Если ты была ученым... зачем тебя заставили? — Потому что верхушка командования считала меня лучшим кандидатом, — ответила Дафна, и в ее словах прозвучала горечь. — Самым опытным, самым подготовленным. Даже занимаясь наукой, я не бросала тренировки. Каждый день. Час за часом. На всякий случай. Как оказалось — не зря. Она замолчала, и перед ее мысленным взором всплыло лицо Тео Магата. Спокойное, уверенное, покрытое морщинами. Человек, который спас ее от участи шифтера шесть лет назад. И тот же человек, который без колебаний толкнул ее в эту участь сейчас. «Ты — лучшая, Дафна. Ты ждала этого слишком долго». Ее сердце сжалось в ледяных тисках. Боль была острой, как удар кинжала. Тео заменил ей отца. В каком-то извращенном, марлийском смысле, но заменил. Он был рядом, когда умер Гриша. Он направлял ее, защищал (насколько это было возможно), давал возможность заниматься наукой вместо того, чтобы стать орудием убийства. Но в решающий момент он все равно использовал ее. Как инструмент. Как винтик в машине. «Отец... Второй отец... Все они одинаковы. Все используют. Никто не любит просто так». Она спрятала боль за непроницаемой маской, не позволив ни единому мускулу на лице дрогнуть. Ханджи, увлеченная записями, не заметила этой внутренней борьбы. — Потрясающе, — выдохнула Ханджи, откладывая перо. — Просто потрясающе. У меня столько вопросов... О Марли, о титанах, о ваших технологиях... — Ханджи, — перебила ее Дафна, и ее голос прозвучал тихо, но твердо. — Когда я увижу Эрена? Ханджи замерла. Она смотрела на Дафну, и в глазах девушки она увидела не холод, а тоску. Глубокую, неподдельную тоску по человеку, которого она никогда не знала, но который был частью ее. — Я... — Ханджи отвела взгляд, чувствуя себя виноватой. — Я не могу тебе ответить. Мы должны узнать тебя получше. Понять, можно ли тебе доверять. Подпускать тебя к Эрену сейчас... это слишком опасно. Для него. И для тебя. Дафна скисла. Ее плечи поникли, и впервые за все время разговора она опустила взгляд — не из стыда, а из разочарования. Она смотрела на свои сплетенные пальцы, и в этом жесте было что-то беспомощное. Ханджи почувствовала укол совести. Она не была жестоким человеком. Она была ученым, но ученым с сердцем, и сейчас это сердце сжалось от жалости. — Мы сдержим свое обещание, — мягко сказала она, стараясь ободрить. — Я обещаю тебе. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы встретились с Эреном. Дафна подняла на нее взгляд — в нем все еще была тоска, но теперь примешалась робкая, почти детская надежда. — Правда? — спросила она тихо. — Правда, — кивнула Ханджи. — И знаешь... — Она помолчала, разрываясь между осторожностью и желанием утешить. — Эрен тоже этого хочет. Он рвется к тебе. Каждый день спрашивает, когда вас познакомят. В груди Дафны разлилось тепло. Не жаркое, нет — сдержанное, слабое, но живое. Как огонек свечи в кромешной тьме. «Он хочет меня видеть. Он ждет. Я не одна». Она не улыбнулась — ее лицо осталось серьезным. Но в глазах зажегся тот самый огонек, который Ханджи не могла не заметить. — Спасибо, — сказала Дафна, и это слово, простое и человеческое, прозвучало искренне. Ханджи кивнула, чувствуя, как между ними на короткий миг упала стена. — А теперь, — сказала она, беря перо, — расскажи мне о Марли. Обо всем. С самого начала. Дафна выпрямилась, снова становясь собой — ледяной, сдержанной, неуязвимой. Но в глубине ее глаз все еще теплился тот маленький огонек. — Хорошо, — сказала она. — С чего прикажешь начать?

***

Вечер опустился на штаб Разведкорпуса синими сумерками. Лаборатория опустела, Ханджи ушла, бормоча что-то о новых образцах и анализах, а Дафна осталась одна, перебирая в памяти их разговор. Тепло, которое она почувствовала, узнав, что Эрен ждет ее, постепенно угасало, уступая место привычной, ледяной настороженности. Когда в дверях возник солдат с вытянутым лицом, Дафна уже знала, что спокойный вечер закончился. — Йегер, — сказал он, отводя взгляд. — Капитан Леви требует вас к себе. Срочно. «Чего еще этому гному надо?» — с раздражением подумала Дафна, поднимаясь. — «Неужели нельзя оставить меня в покое хотя бы на ночь?» Она шла по коридору, стараясь ступать бесшумно, но ее сердце билось чаще обычного. Кабинет Леви находился в конце длинного, плохо освещенного коридора. Дафна остановилась перед дверью, сделала глубокий вдох и постучала. — Войдите, — раздался из-за двери низкий, сухой голос. Кабинет оказался таким же аскетичным, как и его хозяин. Прямоугольная комната с высоким потолком, голые, выкрашенные в бледно-серый цвет стены, узкое окно, за которым сгущались сумерки. В центре — массивный деревянный стол, заваленный бумагами. Никаких украшений, никаких личных вещей. Только чернильница, перо, стопка чистых листов и тусклая масляная лампа, отбрасывающая желтоватые блики на лицо капитана. Леви сидел за столом, откинувшись на спинку стула, его руки были скрещены на груди. Он не поднялся, когда Дафна вошла, лишь перевел на нее тяжелый, изучающий взгляд. — Садись, — бросил он, кивком указывая на стул напротив. Дафна села, стараясь сохранять спину прямой. Между ними повисло напряженное молчание. — Чем обязана, капитан? — спросила она, вкладывая в голос максимальную долю ледяной вежливости. Леви пододвинул к ней стопку исписанных листов. — Будешь помогать с отчетами. Перепишешь это набело. Разборчиво. Без помарок. Дафна взяла верхний лист, пробежалась глазами по тексту и усмехнулась — невесело, с горькой иронией. — Так вы решили сломить мою волю бумажками, капитан? — спросила она, поднимая на него взгляд. — Думаете, если я перепишу сотню отчетов, то стану послушной и ручной? — Делай, как сказано. Без возражений. И не испытывай мое терпение, — произнес Леви тихо, но с такой грозной интонацией, что Дафна невольно сжалась. «Терпение?» — подумала Дафна, беря перо. — «У него вообще есть терпение? Кажется, он состоит из одной лишь стали и раздражения». Она начала переписывать, стараясь не смотреть на Леви, но чувствуя его взгляд на себе — тяжелый, колючий, как иглы дикобраза. Отчеты были сухими и казенными: о возвращении Марии, о потерях, о нахождении Титана Челюсти. Ее собственное имя мелькнуло в одной из строк: «Носителем оказалась дочь Гриши Йегера, сестра Эрена Йегера». Дафна прочла это с ледяным спокойствием, но внутри что-то дрогнуло. «Вот так», — подумала она. — «Несколько сухих фраз, и вся моя жизнь — предательство, смерть, плен — уместилась в пару предложений». — Ты слишком спокойна, — вдруг сказал Леви, и его голос вывел ее из размышлений. Дафна подняла голову. — Что вы имеете в виду? — То, что твоего брата Зика здесь считают чудовищем. Тысячи погибших. Сотни моих товарищей. А ты сидишь и переписываешь бумаги, как будто ничего не случилось. Дафна почувствовала, как в груди закипает раздражение. — А что вы хотите от меня услышать, капитан? Что я буду рыдать и заламывать руки? Я — солдат. Эмоции — роскошь, которую я не могу себе позволить. — Солдат? — Леви усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Дафне захотелось вскочить. — Ты — предательница. Перебежчица. Ты сдала своих, потому что испугалась за свою шкуру. «Вот оно», — поняла Дафна. — «Вот чего он ждал. Он хочет, чтобы я сломалась. Чтобы я оправдывалась. Чтобы я плакала и умоляла о пощаде». — Вы ничего не знаете, — сказала она, откладывая перо. — Ни о Зике, ни обо мне, ни о том, что произошло. — А что там знать? — Леви подался вперед, его глаза сузились. — Твой брат — убийца. Хладнокровный, расчетливый зверь. Он уничтожил моих товарищей градом из камней. Моих друзей. Людей, которым я доверял свою жизнь. И ты смеешь его защищать? Внутри Дафны все вскипело. Она ненавидела Зика. Ненавидела за предательство родителей, за холодный расчет, за то, что он всегда смотрел на нее как на пешку в своей игре. Но сейчас, слыша, как Леви произносит имя брата с такой ненавистью, она вдруг почувствовала странное, необъяснимое желание защитить его. «Это безумие», — подумала она. — «Я должна ненавидеть Зика. Но этот... этот карлик не имеет права так говорить о нем. Только я имею право». — Только я, — произнесла она вслух, и ее голос зазвенел от напряжения, — имею право так говорить о Зике. Вы его не знаете. Никто из вас не знает. Вы видели только монстра, а за монстром стоит человек. Сломанный, прогнивший, но человек. Леви подорвался со стула так быстро, что Дафна не успела моргнуть. В одно мгновение он оказался рядом, и его руки легли на спинку ее стула, зажимая ее в ловушке. Его лицо было в дюйме от ее, и она чувствовала его дыхание — холодное, яростное. — Из-за твоего брата, — прошипел он, и каждое слово было как удар кнута, — погибли сотни моих товарищей. Я видел, как они умирали. В агонии. В крови. Я держал их за руки, пока они не переставали дышать. А ты, — его глаза впивались в нее, — смеешь говорить мне, что я не имею права? Сердце Дафны бешено колотилось. Она чувствовала исходящую от него угрозу — физическую, почти осязаемую. Ей стало страшно. Не от того, что он мог ударить, а от той абсолютной, безжалостной ненависти, которая горела в его глазах. «Он убьет меня», — промелькнуло в голове. — «Если я скажу что-то не то, он убьет меня, не задумываясь». Но страх быстро сменился яростью. Глухой, животной яростью, которая копилась в ней все эти годы. — Это война! — выкрикнула она, пытаясь оттолкнуть его. — На войне умирают! И ваши, и наши! Неужели вы думаете, что Марли не оплакивает своих погибших? Что их матери не плачут по ночам? — Мне плевать на Марли! — Леви не сдвинулся с места, его руки вцепились в спинку стула с такой силой, что дерево скрипнуло. — Тогда почему вы ждете от меня сочувствия?! — крикнула Дафна, вкладывая в голос всю свою боль, всю свою злость. — Я не просила этой войны! Я не выбирала родиться элдийкой в Марли! Я не выбирала, чтобы мой брат стал чудовищем, а отец — безумцем! Она снова попыталась оттолкнуть его, и на этот раз Леви отступил на шаг, пораженный силой ее крика. Дафна вскочила со стула, отодвинулась к стене, тяжело дыша. — В войне всегда виноваты две стороны, — сказала она, и ее голос дрожал, но в нем звучала сталь. — Никто не белый и пушистый. Ни Марли, ни вы. Я за свою жизнь научилась выбирать себя. И сражаюсь я за себя. За свое выживание. За свою свободу. Леви смотрел на нее, прищурившись. В его глазах горел холодный, аналитический огонь. — Так как нам тебе доверять? — спросил он, и в его голосе прозвучала насмешка. — Если ты там, где тебе выгодно? Сегодня ты с нами, завтра — с Марли? Дафна выпрямилась, с достоинством поправила воротник своей рубашки и посмотрела ему прямо в глаза. — Вы не можете мне доверять, капитан, — сказала она холодно. — Но вы не принимаете решения о сотрудничестве Парадиза. Это вопрос совета и королевы. Вы — просто исполнитель. Они смотрели друг на друга, испепеляя взглядами. Тишина в кабинете стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец. — Я могу рассказать о твоих словах на совете, — тихо сказал Леви. — О том, что ты выбираешь себя. Дафна улыбнулась. Улыбка была тонкой, холодной и опасной. — Рассказывайте на здоровье, капитан. Я не клялась в патриотизме Парадизу. Я не давала присягу на верность вашей королеве. Я лишь обещала помочь вам своей информацией и силой. И я сдержу свое обещание. Но в этой войне... — она сделала паузу, подбирая слова, — моя жизнь будет мне дороже прочих. И я не собираюсь этого стыдиться. Леви замер. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, — но лишь на мгновение. Он медленно кивнул, признавая ее правоту, но не желая этого показывать. — Свободна, — бросил он, отворачиваясь к окну. Дафна не стала ждать повторения. Она развернулась, открыла дверь и вышла в коридор с гордо поднятой головой, чувствуя спиной его тяжелый, прожигающий взгляд.

***

Дафна вылетела из штаба, как пробка из бутылки шампанского. Внутри все кипело, бурлило, требовало выхода. Она отошла на несколько шагов от здания, остановилась посреди двора, вымощенного неровным булыжником, и глубоко вдохнула холодный ночной воздух. «Этот капитан!» — злость душила ее, сжимала горло ледяными пальцами. — «Этот самодовольный, надутый индюк! Кто он такой, чтобы судить меня? Чтобы лезть в мою жизнь, в мою боль, в мои решения?!» Она с силой пнула камушек, попавшийся под ногу. Тот отлетел в темноту, звонко стукнулся о стену и затих. «Успокойся», — приказала она себе. — «Дыши. Ты же не хочешь, чтобы они увидели тебя в истерике. Ты — лед. Ты — сталь. Ты не позволишь какому-то коротышке вывести тебя из себя». Но дыхание все еще было прерывистым, а сердце — бешеным. Она подняла голову к небу, чтобы успокоиться, и замерла. Луна висела высоко — полная, круглая, серебряная, заливающая все вокруг призрачным, холодным светом. Она была такой далекой и такой безразличной ко всему, что творилось внизу. «Хоть кто-то здесь не пытается меня судить», — горько подумала Дафна. И тут она заметила его. У стены, в тени навеса, стоял солдат. Он курил, прислонившись спиной к шершавым доскам, и смотрел куда-то вдаль, в темноту. Силуэт был смутно знакомым. Дафна прищурилась, всматриваясь. Высокий, с короткими светлыми волосами, острыми чертами лица. Жан. Тот самый мальчик, который нашел ее в Шиганшине. Который хотел ее убить, но послушался своего друга и привел к командирам. «Он курит», — с внезапной острой тоской подумала Дафна. — «У него есть сигареты. А у меня... У меня их нет уже месяц. Месяц в подземелье без табака. Без единственного удовольствия, которое позволяло мне не сойти с ума». Запах дыма, тонкий и горьковатый, донесся до нее, и в груди заныло от желания. Она сделала несколько шагов в его сторону, не отдавая себе отчета в этом движении. Жан заметил ее приближение и напрягся. Его плечи поднялись, глаза стали настороженными, хищными. Он был готов ко всему — к нападению, к превращению, к чему угодно. «Правильно», — подумала Дафна. — «Бойся. Я — чудовище. Я — титан. Я должна была убить всех вас. Но сейчас... Сейчас я просто хочу курить». Она остановилась в нескольких шагах от него и медленно подняла руки вверх, ладонями к нему — жест капитуляции, жест отсутствия угрозы. — Не бойся, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Клянусь, я не превращусь в монстра и не трону тебя и пальцем. Я бы хотела сигаретку, если можно. Жан колебался. Секунду, другую. Его взгляд скользнул по ее лицу, по ее поднятым рукам, по хрупкому на вид телу. Потом он медленно кивнул и, достав из кармана мятую пачку, протянул ей. Дафна взяла сигарету дрожащими пальцами, поднесла к губам. Жан зажег спичку, и огонек заплясал на кончике табака. Она затянулась — глубоко, жадно, с наслаждением, которое невозможно было описать словами. Дым наполнил легкие, обжег горло, разлился по телу теплом и ложным спокойствием. Она закрыла глаза, позволяя никотину сделать свое дело. «Боже, как же я скучала по этому вкусу», — подумала она, чувствуя, как напряжение начинает понемногу отпускать. — «По этой горечи, по этому ощущению, что мир на секунду перестает давить». Она сделала еще одну затяжку, выпустила дым в ночное небо и посмотрела на сигарету в своей руке. Потом на Жана. — Ваши сигареты... — сказала она, и в голосе ее прозвучала грустная усмешка, — отвратительны. Жан вспыхнул. Его лицо покрылось красными пятнами, уши заалели. — Ну простите, — прошипел он обиженно, — куда же нам до вашей продвинутой Марли! У нас тут всё отвратительно — и сигареты, и дома, и мы сами! «Обиделся», — поняла Дафна. — «Какой же он еще ребенок, несмотря на форму и оружие». Она посмотрела на него, на его надутые губы, на сжатые кулаки, и вдруг почувствовала, как что-то теплое разливается у нее в груди. Она улыбнулась — искренне, мягко, без тени насмешки. — Я не хотела тебя обидеть, — сказала она. — Просто... констатирую факт. Сигареты в Марли лучше. Но и здесь, на вашем Парадизе, они спасают от безумия. А это главное. Жан удивленно посмотрел на нее. Кажется, он не ожидал от нее извинений. Его лицо постепенно возвращало нормальный цвет. — Спасибо, — добавила Дафна, делая еще одну затяжку. — За то, что поделился. — Да не за что, — буркнул он, отводя взгляд. — Сигареты казенные, не жалко. Она хмыкнула и снова посмотрела на него, склонив голову набок. — А не маловат ли ты для курения, солдат? — спросила она, и в ее голосе прозвучало озорство. — Сколько тебе? Пятнадцать? Шестнадцать? Жан снова покраснел — на этот раз до корней волос. Он выпрямился, поправил воротник формы и гордо вскинул подбородок. — Мне шестнадцать! — выпалил он. — Вполне взрослый! А вот вы... Во сколько вы сами начали курить? «Отлично», — подумала Дафна, чувствуя, как внутри просыпается давно забытое желание поддразнить кого-то. — «Перевел стрелки. Молодец». Она посмотрела на полную луну, сделала глубокую, долгую затяжку и ответила, выпуская дым в серебряный свет: — В четырнадцать. — В четырнадцать?! — глаза Жана округлились. — Ага, — кивнула Дафна. — Жизнь была слишком дерьмовой. Сигареты — неплохой способ снять стресс. — Она повернулась к нему, и ее глаза заблестели в лунном свете. — Ну еще секс помогал. Жан поперхнулся дымом. Его лицо стало пунцовым, он резко отвернулся, уставившись в стену, и замер в полной прострации. Казалось, он забыл, как дышать. Дафна заливисто рассмеялась — громко, искренне, впервые за долгое время. Ее смех звенел в ночной тишине, разбивая лед вокруг. «Какой же он забавный», — подумала она, чувствуя, как злость на Леви отступает, сменяясь теплом и каким-то странным, почти материнским умилением. — «Такой взрослый, так хочет казаться мужчиной, а на самом деле — еще ребенок. Чистый, неиспорченный». — Да не тушуйся ты так! — воскликнула она, похлопывая его по плечу. — Я же пошутила. Ну, наполовину. — Я и не тужусь! — пробормотал Жан, все еще глядя в стену. — Просто... неожиданно. — Ладно, ладно, — Дафна убрала руку. — Виновата. Больше не буду травмировать твою нежную психику. Они замолчали. Тишина повисла между ними — не враждебная, а скорее задумчивая. Жан наконец повернулся, но смотрел уже не на нее, а куда-то вдаль, на темные силуэты зданий. «Сейчас он спросит», — поняла Дафна. — «Обязательно спросит. Потому что все хотят знать. Почему я здесь. Почему я предала. Почему я не такая, как Райнер и Бертольд». И действительно, через несколько секунд Жан набрался смелости. — Почему вы сдались? — спросил он, и его голос был тихим, но настойчивым. — Почему предали свою Родину? Дафна не удивилась. Она докурила сигарету, затушила окурок о подошву ботинка и, глядя на луну, ответила спокойно, без тени пафоса: — Меня предали раньше. Жан нахмурился. — Что значит — предали? — То и значит, — пожала она плечами. — Я была частью плана, который рухнул. Меня оставили умирать. Я выжила. И решила, что хочу жить дальше. Не для Марли. Для себя. — Но Райнер и Бертольд... — Жан запнулся, подбирая слова. — Они столько времени прожили с нами. Видели нас. Общались. А все равно остались верны Марли. Почему вы не такая? Дафна вздохнула. «Сложный вопрос», — подумала она. — «Как объяснить ребенку, что система может сломать человека настолько, что он перестает быть собой? Как рассказать о том, как промывают мозги, как выжигают личность, как оставляют только долг и страх?» Она повернулась к Жану, и ее лицо в лунном свете было серьезным, почти печальным. — Система, — сказала она медленно, — их полностью прогнула под себя. Сломала. Перекроила. Они больше не могли думать иначе. Для них Марли — это всё. Семья, честь, смысл жизни. А я... Я пыталась ей противостоять. Хотя бы внутри себя. Хотя бы в своих мыслях. Не всегда получалось, но я пыталась. И когда настал момент выбора... Я выбрала себя. Жан задумчиво кивнул. Он смотрел на нее, и в его глазах постепенно таяла настороженность. — Бертольд, — сказал он тихо, — так и умер. Ради своей Родины. Дафна резко повернулась к нему. Ее глаза расширились, сердце на мгновение остановилось. — Умер? — прошептала она. — Бертольд умер? «Нет», — пронеслось в голове. — «Не может быть. Он же... не превратился. Почему я ничего не знала? Почему никто не сказал?» — Да, — кивнул Жан, и его голос стал серьезным. — Его сила... Она перешла к одному из нас. Сердце Дафны сделало кульбит. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. «Бертольд превратился. Они не предали меня. Он выполнил свой долг. Но... почему же я осталась одна? Почему план провалился? Что пошло не так?» Она сжала кулаки, стараясь не показывать волнения. — Сильно ли разведчики потрепали титанов? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Расскажи. Подробно. Жан гордо вскинул подбородок, его глаза блеснули. — Мы их знатно потрепали! — начал он, готовый хвастаться. — Только честно, — перебила его Дафна. — Без приукрашиваний. Мне нужно знать правду. Жан скис. Его плечи поникли, и голос стал тише. — Ну... Райнер еле выжил после наших атак. Его титан был почти уничтожен. Если бы не его регенерация... «Райнер жив», — отметила Дафна, чувствуя, как холодок облегчения пробегает по спине. — А Зик? — спросила она, и ее голос дрогнул, хотя она изо всех сил пыталась это скрыть. — Звероподобный. Что с ним? — Капитан Леви... — Жан понизил голос до шепота, — очень сильно его потрепал. Они говорят, что Леви чуть не убил его. Звероподобный еле унес ноги. Целым остался только пятый титан. Тот, что на четвереньках. Дафна резко отвернулась, чтобы Жан не увидел ее лица. Она почувствовала, как к глазам подступают слезы — не от слабости, а от облегчения и боли одновременно. «Зик жив», — думала она, вперив взгляд в темное небо. — «Он жив. И он не хотел меня подставлять. Он не бросил меня. Что-то пошло не так. Бертольд превратился, но его убили. А Зик... Зик сражался, но проиграл. И я... Я осталась одна. Предала всех. Сдалась врагам. А они... Они продолжали биться». Ее сердце нещадно колотилось в груди, разгоняя кровь по венам. Луна светила холодным, равнодушным светом. Жан молчал за ее спиной, не решаясь нарушить тишину. — Спасибо, — наконец сказала Дафна, не поворачиваясь. — За правду. — Да не за что, — ответил Жан, и в его голосе было что-то похожее на сочувствие. — Вы... вы как? В порядке? Дафна не ответила. Она смотрела на луну и думала о том, что ее мир только что перевернулся снова. И что теперь ей придется жить с этим новым знанием — знанием о том, что она, возможно, совершила самую большую ошибку в своей жизни.