Мой возлюбленный повелитель демонов

Сквозь узкие, грязные улочки деревни, озарённые тусклым осенним солнцем, едва дыша от страха быть замеченым, пробирался юноша лет шестнадцати. Тощий, бледный и сгорбленный, он едва передвигал ногами, тяжело опирался на два самодельных костыля, что раздражающе скрипели при каждом шаге. Тёмные, растрёпанные волосы словно завеса прятали избитое лицо и тёмные уставшие глаза, наполненные болью. Грязная, заплатанная одежда болтаясь на хилом теле, скрывала от посторонних глаз уродливо вывернутые суставы и острые обтянутые бледной кожей кости. Хромой, убогий, проклятый судьбой, он был живым укором обидчикам матери и их семьям, тенью несчастья для односельчан и тяжёлой обузой для пожалевшей его повитухи. Ни одного доброго взгляда. Ни одной протянутой навстречу руки. Без семьи и друзей, окружённый лишь злобой и холодным равнодушием, которые в этих местах были естественней, чем запах навоза. Кан давно привык к злобным окрикам, к летящим вслед плевкам, к брезгливым гримасам, искажавшим при его виде лица прохожих, и даже к побоям. Мир, застывший в ожидании конца, всегда был безжалостен к слабым и больным. — Уродец! Демоново отродье! Убирайся в свой Мёртвый Лес, откуда выполз! Горячий и липкий плевок шлёпнулся прямо ему на плечо, и парень, сжав костыли сильнее, постарался ускорить шаг. Острые, как осколки льда, слова впивались в измученную душу, изводя её столь мучительной болью, что даже ломота в теле отступала на второй план. Хотелось развернуться и выплеснуть эту боль на обидчиков, высказать всё, что подобно червю точило сердце злостью и ненавистью, но парень не смел даже поднять глаза. Разве такой убогий калека мог постоять за себя? Оскорбляли ли его, били или кидали камнями, Кан лишь сжимался от боли, моля небеса и односельчан сжалиться над ним хотя бы раз. Стиснув в слабой руке хлопковый мешочек, набитый лечебными травами, он, волоча ноги и резко переставляя костыли, упрямо шёл вперёд к заветному дому на окраине. Покосившийся домишка, в котором парень появился на свет, выглядел не чем не лучше его самого: заколоченные досками окна, провалившаяся крыша, дверь, висевшая на разболтавшихся скрипучих петлях, и облезлые потрескавшиеся стены. — Мирабель? — парень тихо постучался, но никто не ответил. — Бабушка передала лекарства. Можно я войду? Слово «мама» Кан произнёс вслух лишь однажды, десять лет назад, за что был избит до потери чувств. Он старался по возможности избегать с ней встречи, хотя бы по той причине, что, проходя сквозь боль и унижения, вглядываясь в её полыхающие от гнева глаза, невольно питал надежду, что в один из дней сердце женщины оттает и в нём найдётся хоть капля любви для родного чада. Боясь нарушить хрупкую тишину, Кан осторожно толкнул дверь и протиснулся внутрь. Тяжёлый, смрадный воздух ударил в лицо, и парень непроизвольно поморщился. Нащупав на столе лампаду, он с третьей попытки зажёг её отсыревшими спичками, и блеклый свет озарил убогую комнату. Мирабель металась в бреду по старой скрипучей кровати, хрипло дыша, и то ли звала сына, то ли проклинала. Тяжело вздохнув, Кан поднял сброшенное на пол старое одеяло и, накрыв мать, принялся за дело. Достав из мешочка горькую полынь, чтобы сбить жар, землянику, для укрепления сердца, и волчий корень, прогняющий злую хворь, он дрожащими, слабыми пальцами растёр их в порошок и, бросив в воду, поставил на едва тлеющий очаг. Превозмогая боль в ногах и спине, парень подкинул хворосту и, найдя надколотую глиняную кружку, принялся ждать. Время тянулось неумолимо медленно, хотелось прилечь или хотя бы присесть, чтобы унять этот тремор и боль, но Кан упорно отгонял от себя эту слабость. Прислонив один костыль к стене, парень налил отвар в чашу и, слегка подув на него, наклонился над матерью. — Он горький, но быстро поставит на ноги, — отведя от матери взгляд, виновато прошептал Кан. Мирабель сделала несколько глотков и, пробурчав что-то невнятное, закрыв глаза, погрузилась в сон. Проверив её лоб, который обжигал ладонь жаром, похлеще, чем старый очаг, Кан недовольно выдохнул и, скрипя костылём, зашаркал по дому в поисках хоть какой-нибудь еды. Находка была невелика: несколько корешков и остатки крупы, которых едва хватало на жидкую похлёбку. Сердце сжалось от боли, стоило лишь представить, через что приходилось проходить его матери. Голод, холод и мрак одиночества. Если б она только смогла принять его, он бы перевернул весь мир и изменил их судьбы, ведь Кан искренне любил эту злую, проклинавшую и ненавидевшую его женщину. Преодолевая адскую боль в костях, парень, улыбаясь и тихо напевая старый надоедливый мотив, стал наводить порядок в ветхом гниющем доме. Кое-как подмёл пол, собрал грязные тряпки, вымыл посуду, водрузив на спину хворост, принёс его в дом и положил у печи. Костыли то и дело проваливались в пол, Кан спотыкался, падал, ронял посуду, что выскальзывала из слабых, отказывающихся подчиняться рук, но не сдавался и, не жалея себя, усердно работал до самого вечера. Когда красное и усталое солнце село за горизонт, а за окном забарабанил дождь, лекарство наконец-то подействовало, и Мирабель пришла в себя. Отбросив в сторону костыли, Кан, довольный, схватил тарелку с супом и, медленно стараясь не упасть и не разлить приготовленный с любовью ужин, подошёл к матери. — Ты выглядишь намного лучше. Болезнь отступила, но ты всё ещё слаба. Тебе нужно поесть, Мирабель, — прошептал он, протягивая парящую похлёбку. Выхватив миску из его рук, женщина выплеснула содержимое ему в лицо и, разбив об пол тарелку, заорала так громко, словно от этого зависела её жизнь. — Убирайся! Вон! Чтобы ноги твоей здесь не было! Дьявольское отродье! Стоило удавить тебя в ту ночь! Горячий суп обжигал кожу и стекал по глазам, как очередной плевок. Сдерживая стон, рвавшийся из груди, Кан спешно стёр остатки похлебки и процедил сквозь зубы: — Раз тебе уже легче, я, пожалуй, пойду. Шатаясь, словно старый пьяница, он поднял костыли и повернулся к двери. В очередной раз униженный собственной матерью, Кан, едва сдерживая слёзы, покинул единственное место, где мог надеяться на тепло. Дождь обрушился на него беспощадным грязным потоком, хлеставшим по лицу, как пощёчины от самой судьбы. Ветер с насмешкой бросал в него листья и ветки, шепча: «Лучше б ты не рождался на свет». Уставший и измотанный, он присел под старым раскидистым деревом и завыл от боли, словно раненный зверь. «Господи, за что?! Что я сделал не так?! Почему я должен терпеть боль и унижения?! Я хочу просто жить, как они! Хочу, чтобы меня любили, заботились обо мне! Разве я многого прошу?! Почему ты так ко мне несправедлив?! Чем я хуже других?!» Разрывающий душу монолог прервал пьяный гомон и зловещий смех. В тусклом свете луны мелькнуло несколько теней, и Кан, вытерев слезы, схватился за костыли. Компания местных ребят, чьим самым любимым развлечением было мучить и избивать его, растянувшись по всей улице, ругаясь и ломая чужие заборы, возвращалась с кабака домой. Понимая, что если они его заметят, ему не уйти живым, Кан свернул с тропинки в Мёртвый Лес. Потеряться и замёрзнуть насмерть представлялось лучшей перспективой, чем умереть насильственной смертью. Передвигаться было невыносимо трудно. Ноги и костыли цеплялись за корни, скользили по влажному мху, и застревали в гнилой листве. Каждый шаг отдавался в хрупком теле мучительной болью, и когда сил совсем не осталось, Кан, зарывшись как можно глубже в мокрую, холодную листву, дрожа всем телом от страха и холода, закрыл глаза. Здесь он был в безопасности. Ни один здравомыслящий человек не пойдёт в Мёртвый лес осенью, разве что отчаянные искатели наживы. Но их ряды так быстро уменьшались, что в прошлое равноденствие на берегу Багровой реки не показалось ни души. Мир медленно растворялся во мраке, звуки затихали, и не осталось ничего, кроме стука его сердца и шёпота дождя, убаюкивающе стекающего по веткам. Кан почти уснул, когда где-то рядом зашуршала листва, и что-то тёплое и влажное ткнулось в его ладонь. — Ты… тоже боишься, да? — прошептал парень, не открывая глаз. Ответом было тихое поскуливание, горячий шершавый язык несколько раз прошёлся по его запястью, и Кан, впервые за долгое время, позволил себе улыбнуться. *** Лениво пробиваясь сквозь густые корявые кроны, луч солнца игриво коснулся лица парня, заставив его поморщиться. Возвращаться в реальность, полную боли и обид, совсем не хотелось. Если б не бабушка, он скорее предпочёл бы остаться в этом лесу. Зарыться, как дикий зверь, в глубокую нору, сторонясь самых жестоких тварей во вселенной — людей. С трудом разлепив веки, Кан, словно заворожённый, уставился на грязный серый комок, прижавшийся к нему всем своим крохотным телом. Волчонок казался таким же слабым и тощим, как и он сам. Тоненькие лапки, острые ушки и два маленьких уголька с опаской уставившихся на него в ответ. Осторожно протянув руку, Кан коснулся мягкой, сбившейся шерсти, и волчонок, лизнув его пальцы, словно маленький преданный щенок, завелял хвостом, заставив сердце Кана дрогнуть от непривычного тепла. «Может, это и есть то счастье, о котором я так молил небеса?» — промелькнуло в голове у парня, но он тут же отогнал эту мысль. Его мир был слишком жесток и безжалостен. Поёжившись от воспоминаний о доме, Кан так резко вскочил на ноги, что едва не рухнул лицом вперёд. Превозмогая острую боль, он, схватив костыли, заторопился обратно. Судя по расположению солнца, время близилось к полудню, а это означало, что его отсутствие непременно заметят, и плетей будет не избежать. Да ещё и волчонок, словно тень, неотступно бежал за ним следом. Невесть откуда взявшийся маленький друг, хоть и согревал израненное сердце теплотой своих глаз, всё же мог стать слишком огромной проблемой, заявись Кан вместе с ним в деревне. Остановившись, парень тяжело вздохнул и, наклонившись вперёд потрепал волчонка за ухом. — Возвращайся в лес, малыш, — прошептал он, печально улыбаясь крутящемуся у его ног комочку — Обещаю, я приду вечером и накормлю тебя. Иди! Волчонок припал к земле, словно умоляя не бросать его, но стоило парню сделать лишь шаг, и он тут же побежал следом. У Кана совсем не было времени на уговоры. Гнев и страх перед тем, что его ждало дома, обострили и без того напряжённые нервы. Парень не мог допустить, чтобы волчонка убили из-за него, поэтому решил действовать грубее. — Уходи! — закричал Кан, впервые не сдерживая свою боль. — Ты мне не нужен! Подняв один из костылей, он стал размахивать им, словно палкой, пытаясь прогнать маленького друга, но тот, прижав уши, медленно подполз к его босым ногам и, лизнув пальцы, весело завелял хвостом. — Прошу тебя, уходи! — плача, умолял Кан, но волчонок только сильнее прижимался к израненным ступням. Отбросив костыли, парень опустился на колени и, прижав малыша к себе, дал волю слезам. — Тебе нельзя со мной. Они убьют нас обоих. Мокрый холодный нос коснулся его щеки, и Кан был готов уже сдаться, как тот резко выскочил из рук и, вздыбив шерсть, оскалился в сторону самой тёмной части Мёртвого леса. Вокруг ощутимо похолодало, плотный густой туман, сгущаясь между деревьями, поглощая всё живое, медленно приближался к ним, выпуская наружу голодные озлобленные тени. Чёрные и бесформенные, они кружили вокруг, с леденящим душу шипением, вытягивая из и без того слабого тела парня последние силы. Дотянувшись до костылей, Кан попытался встать, но колени предательски подломились. Даже не будь он калекой, ему не удалось бы сбежать от демонов, в отличие от его маленького друга, что в страхе метался из стороны в сторону. Собрав последние крохи воли, Кан, словно рыцарь, вышедший на свой предсмертный бой, поднял костыль вверх, отмахнувшись от демона, что осмелился подлететь слишком близко к его питомцу. Вот только голодная тварь даже внимания не обратила на столь жалкое сопротивление. — Не смей его трогать! — прокричал Кан и, дождавшись, пока существо обретёт телесною форму, чтобы пообедать их жизненной силой, поломал об неё свой костыль. Тварь захрипела и зацокала. Сменив цель, она навалилась на парня, прижимая его к земле и открыла свою огромную пасть. Боль была невыносимой, но, держась из последних сил за остатки сознания, Кан упорно шептал: — Беги, малыш… Беги. Господи, пожалуйста, не дай им его сожрать. Кан воспитывался в религиозном обществе, был ли Бог на самом деле, парень не знал. Трудно искренне верить в того, кто так жестоко вершит твою судьбу, погружая в ад вечной боли и страдания, но когда жизнь висела на волоске, желая почувствовать себя не столь одиноким и жалким, Кан мысленно молил о спасении. И, кажется, Бог впервые его услышал. Сияющий клинок рассёк тело демона, и тот, словно сотканный из самого тумана, осыпался на Кана каплями воняющей тиной воды. Чудо которое он так долго ждал, наконец-то случилось. Прижав к себе едва дышавшего волчонка, Кан, как загипнотизированный, наблюдал за тем, как прекрасный незнакомец легко расправлялся с тварями, выползающими из тумана. Высокий, статный, облачённый в длинные, струящиеся одежды небесно-голубого цвета, опоясанные расшитым серебром поясом, он был подобен божеству, пришедшему на помощь. На золотистых волосах, собранных в тугую косу, блестел осевший туман, придавая его образу ещё больше очарования. В руке незнакомец сжимал меч с золотистой рукоятью, которым, словно играючи, отражал атаки теней. Движения парня были настолько грациозны, что больше походили на танец, захватывающий дух. Он был идеален. Прекрасный, неземной воин, явившийся из тумана, чтобы спасти его жалкую жизнь. Кан впервые видел столь красивого юношу. На вид парню было не больше восемнадцати, идеальные черты лица, глаза, словно бескрайнее грозовое небо, и пухлые алые губы, которые тот нервно прикусывал каждый раз, когда замахивался мечом. Кан понятия не имел, отчего так жадно залип на губах незнакомца, но отвести взгляд физически не мог. — Ты не пострадал? — расправившись с последним демоном, устало спросил Вирмас, повернувшись к парню лицом. Мир застыл словно на картине. Будто окаменевший, Вирмас стоял на месте, боясь не то что пошевелиться, а даже вздохнуть. Парень пред ним светился серебристым светом, что, заполняя всё вокруг, манил Вирмаса, как жар ночного костра, озябшего в прохладную пору мотылька. Слабый, мерцающий, как далёкая звезда, но такой отчётливый свет, что сомнений в душе у принца, больше не осталось. В памяти всплыли слова отца, сказанные много лет назад, когда он, будучи ребёнком, интересовался вопросами любви и выбора пары. «Ты непременно узнаешь её, сынок. Та, что предназначена тебе судьбой, при первой встрече будет светиться, подобно бликам солнца в утренней росе…» Сам того не осознавая, Вирмас улыбнулся. «Блики солнца.? Это больше похоже на лунное отражение в озере». Сердце забилось, как маленькая птичка в клетке, что, завидев открытое окно, ощутила на крыльях прохладный ветер свободы. Ему захотелось прикоснуться к парню, убедиться, что это не хрупкая иллюзия, ощутить вкус его губ и запах, и Вир уверенно сделал шаг вперёд, но тот, словно испуганная лань, отполз назад, крепче прижимая к себе волчонка. — Я не обижу тебя, — протянув руку, мягко проговорил Вир. — Позволь мне проводить тебя домой, в лесу сейчас не безопасно. — На помощь! — Вир! Скорее! Громкий, отчаянный крик друзей заставил Вирмаса вздрогнуть и оглянуться. Он не хотел уходить, не хотел оставлять суженого одного, но бросить друзей в беде не мог. Начертив на земле защитный символ мечом, Вир прошептал древнее заклинание и с мольбой, глядя в глаза всё ещё испуганного парня, попросил: — Пожалуйста, не отходи от этого знака. Здесь ты будешь в безопасности. Я скоро вернусь. Ладно? Кан растерянно кивнул, но стоило незнакомцу скрыться в лесу, как он, оставив волчонка возле светящегося символа, поднял костыль и, шатаясь, поспешил домой. Зная, что никакой спаситель не защитит его от гнева пьяного отца. *** Двор встретил Кана лаем охотничьих собак и удушливым запахом браги и тушёного жира. Он ненавидел это место, даже сильнее, чем его обитателей. Невысокая постройка из почерневшего от времени дерева и неотесанного камня, оплетенная плющом, напоминала скорее продолжение дикой чащи, чем творение человека. Зловещая усадьба, пропитанная смертью и болью, что оседала в горле горестным комом. Частокол вокруг дома был увешан свежеснятыми шкурами животных, с запекшимися сгустками крови по краям. На земле, среди грязи и костей, валялись скрученные, верёвки и массивные железные капканы, готовые захлопнуться в любой момент. В углу двора, под навесом, лежала груда зловонных трупов: зайцы с перебитыми шеями, дикие гуси без голов, и когда-то прекрасный олень, из вскрытого живота которого уже выползали насекомые. Возле поленницы, рядом с полуразваленным колодцем, на пне торчали окровавленные топоры и обвалочные ножи, чьи лезвия сверкали на солнце тусклым, угрожающим сиянием. Этот пейзаж вызывал у Кана волну отвращения. Место, где животные умирали долго и мучительно, да и он жил немногим лучше — раб, не имеющий права на отдых, еду и нормальный сон. Парень едва успел преодолеть половину двора и, прислонившись к ветхой стене сарая, с облегчением выдохнуть, как сильная, грубая рука схватила его за шиворот, отрывая от земли, словно никчёмную тряпичную куклу. — Думаешь, тут для тебя постоялый двор, уродец?! — Хриплый, зловещий голос ударил по ушам, словно оплеуха. — Я тебе, калеке безродному, сколько раз говорил?! Хлеб, что жрёшь, отработать нужно! Пока бабка не вернётся и не заплатит мне за тебя, пахать должен как проклятый, а не шастать по деревне, пугая своим видом соседей. — Простите — только и смог вымолвить Кан — Бабушка перед уходом велела отнести… Удар о скользкую землю выбил из лёгких остатки воздуха, и парень, сгорбленный и сломленный, замер, видя лишь грязный растоптанный сапог в сантиметре от своего лица. — Какая она тебе бабушка, тварь?! Ты дьявольское отродье, без матери и отца, пожалела тебя моя бабка, да даром. Я велел тебе освежевать дичь! А ты, лентяй, даже не удосужился кровь с них сточить. Все наши труды насмарку из-за такой бесполезной твари, как ты! — Я всё сделаю. — Сделаешь… Но за милость платить надо, — расхохотался мужчина. — Оближи мою обувь, пёс! Иначе я вышвырну тебя отсюда, и ты, как и положено бездомным собакам, сдохнешь где-нибудь под забором. Кан взглянул на растрескавшийся кусок кожи, покрытый слякотью и навозом, и впервые в жизни пожелал, чтобы его сердце остановилось, избавив его от этого унижения. Он даже представил, как плюнет ублюдку в лицо и перед смертью выскажет всё, что думает об этой чёртовой семейке, но упрямый страх, сковав тело в ледяные оковы, заставил подчиниться. Дрожащей рукой Кан коснулся холодной кожи сапога и, неестественно наклонившись, прикоснулся к нему губами. Охотник захохотал. Грубый, зловещий смех резанул уши и вывернул хрупкую душу парня наизнанку. К счастью или горю, но унижение не продлилось дольше нескольких минут. Тяжёлый сапог мужчины пришёлся прямо по лицу, и Кан, отлетев к гнилому пню, ударился об него спиной. Обжигающая боль прошлась по позвоночнику и так скрутила ноги, что парень при всем своём желании не смог бы пошевелиться. Горячая, солёная кровь хлынула изо рта, забивая нос и горло. — Убогое ничтожество. Если б не та старая ведьма, я бы придушил тебя собственными руками. Бери нож и ползи работать, чтобы до утра все шкуры были готовы. — Начни с этого, — смеясь, проговорил старший сын охотника, бросив в Кана мёртвого волчонка. — Ошивался поблизости, сам лез в руки. Я сначала думал забрать и приручить, но тварь меня цапнула, пришлось свернуть ему шею. Мир Кана окончательно рухнул. Хрупкая надежда, что ещё недавно согревала его израненное сердце, рассыпалась в прах, превращаясь в острые, режущие осколки. Кан опустил руку на ещё тёплую шерсть, и пальцы дрогнули, а слёзы безмолвным криком застряли в горле. Его маленький друг, единственный лучик счастья в болезненном и убогом мире. Кан больше не чувствовал боли в разбитом лице. Не чувствовал смрада и холода, лишь абсолютную, всепоглощающую пустоту, что разедала его изнутри, подобно кислоте. Подняв волчонка, Кан прижал его к себе, зарывшись лицом в холодную шерсть, и завыл, подобно раненому зверю. Душераздирающий крик, разогнавший даже прилетевших полакомиться падалью ворон, вырвался из измученной груди, подобно взрыву, выплёскивая наружу всю боль, весь ужас и несправедливость этого проклятого мира. — Глянь, отец! Калека плачет по зверю! Вот умора, может ребят позвать пусть поржут. — За что?! — стиснув зубы, едва слышно выдохнул Кан и поднял глаза. — Безжалостное чудовище! Ненавижу! Ненавижу тебя! Вытащив с полена топор, Кан попытался подняться, но острая боль, пронзив вывернутые суставы, заставила парня упасть на колени. — Ты что это удумал, ублюдок! — взбесился охотник и, выхватив из рук Кана топор, со всей силы пнул парня в живот. Тяжёлые удары посыпались на хилое тело один за другим. В ход шли кулаки, ноги, всё, что попадалось под руку, но Кан не ощущал физической боли. Сжавшись в комок, он смотрел на розовый язычок, торчащий из мёртвой пасти друга, что ещё несколько часов назад облизывал его ноги, и молил небеса о смерти. Когда Кан пришёл в себя, на улице уже смеркалось. Тело ломило от боли, лицо опухло и онемело от ударов, но он всё ещё был живой. А это значило, что его пытка не окончена, и не успеет солнце вновь зайти на небосвод, как его снова изобьют или унизят. Едва подняв тяжёлую голову, Кан огляделся, и сердце захлебнулось кровью. На ветхом заборе, прямо напротив окна, висела маленькая серая шкура, а в доме, за мутным стеклом, радостно поедая мясную похлёбку, сидела семья охотника. Они смеялись, пили, обгладывая кости его единственного друга. «Ты же не простишь им этого, Кан» — Шипящий, грубый голос в голове не принадлежал Кану, но так умело наполнял ранимую душу чёрной злобой. «Убей их! Сожги эту деревню дотла!» Взявшись за липкую от крови голову, Кан отрицательно покачал головой и, найдя глазами свой костыль, пополз в его сторону. — Эй ты, уродец! — окликнул его названый брат и размашистым движением швырнул в него кость. — Это был твой друг? Или родственник? Смех вышедшей на крыльцо семейки эхом разносился по двору, пробуждая в сердце парня ещё больше гнева. — Это твоя пайка на сегодня. Жри! — проговорил охотник, прикуривая трубку. Кан уставился на кость у своей руки и, подавив очередную волну злости, отрицательно покачал головой. — Я не голоден. — Я сказал — жри! Иначе я выставлю тебя отсюда вместе с той старой ведьмой! — Прошу вас… — Жри, ублюдок! Захлёбываясь слезами, Кан дрожащей рукой поднял белую кость и поднёс ко рту. Давясь и задыхаясь, он, подавляя приступы тошноты, вцепился в неё зубами на потеху мучителей. Как только они, насытившись его болью, ушли спать, Кан, не выдержав, согнулся в приступе тошноты, выворачивая из себя всё, что проглотил. Горечь желчи и чувство вины обожгли горло, а голос в голове стал ещё более отчётливым. «Сожги их всех!» Подняв костыль, Кан, не живой не мёртвый, поковылял в дом. Молча вымыв посуду и поубирав, он собрал в платок все кости и шкуру и, словно безмолвная тень, побрёл обратно в Мёртвый Лес. Слёзы застилали глаза, ноги отказывались идти, но он упрямо шагал вперёд, ища красивое место. Сев возле дерева, Кан, расставив ноги пошире, принялся рыть руками сырую землю, мысленно споря с самим собой. Впервые за шестнадцать лет в нём зародилось что-то новое. Чудовищное. Чёрное. Месть… Он отгонял эту мысль, пытался задушить её шёпотом молитвы, но она брала верх. Словно голодные, озлобленные тени, в памяти всплывали воспоминания побоев, насмешек и боли, и в какой-то момент Кан потерял над собой контроль. Похоронив останки друга, он тихо пробрался во двор, стараясь не потревожить спящих собак, и, закрыв ставнями окна, подпёр двери тяжёлым поленом. В груди присутствола лишь пустота и холод, что морозным узором расползался по телу, погружая сознание в ледяное безумие. Голос шептал, что станет легче, и Кан ему верил. Боль и правда отпустила, когда он, опираясь на костыль, обложил дом сухой соломой и, взяв палку, поджёг её от едва тлеющего костра. Сено вспыхнуло, словно спичка, охватив старые, пропитанные жиром и смолой поленья. Кан стоял неподвижно, глядя на растущее пламя, радуясь возникшему чувству свободы. Но когда изнутри раздались отчаянные, нечеловеческие крики и стуки в запертые двери и окна, первобытный страх вернул парня в суровую реальность. Боясь, что они выбирутся наружу или кто-нибудь из односельчан прибежит, заметив пламя, и узнает, что он натворил, Кан, сняв с забора старую сумку, направился в лес. Все его мысли были только об одном: он должен раздобыть слёзы демона из Багровой Реки и, забрав бабушку, покинуть эту деревню. Даже на мгновение парню не приходило в голову, что в этом доме сгорели не только его обидчики, но и родственники женщины, которую он считал родной: её дочь, внук и хоть и ненавистный ей, но всё-таки зять. Подойдя к обрыву, Кан взглянул на бурлящую реку и оглушительный водопад и, заметив внизу водяного демона, начертил костылём на земле символ, похожий на тот, что рисовал незнакомец. На всякий случай. Как добывать те самые слёзы, парень не знал. Убить демона он не сможет, сбежать и подавно, но возвращаться в деревню без камней было ещё опаснее. Осматриваясь, чтобы найти лучший путь, обойти гору и спуститься к берегу, Кан вдруг почувствовал, как что-то тёплое и влажное коснулось его ноги. Сердце заколотилось словно сумасшедшее. Парень опустил глаза и замер. У его ног, весело виляя хвостом, качался тот самый волчонок, живой и невредимый. Чудовищная истина навалилась на Кана словно лавина, и стало тяжело дышать. Он убил приёмного отца и брата… Ни за что. — Привет. — раздался за спиной бархатный голос. — Наконец-то мы тебя нашли. Кан резко обернулся и, не удержав равновесия, наклонился назад. Костыль соскользнул, земля ушла из-под ног, и парень полетел вниз, в холодную бурлящую реку. Не колеблясь ни секунды, Вирмас тут же бросился следом за ним, позобыв об осторожности, друзьях и долге. Две тени смешались в водовороте, и Багровая река, сомкнувшись над их головами, потянула души на дно.