Покидая Тени: Живой Среди Мертвецов

За окном сгущались сумерки. Где-то в лесу, в своем маленьком доме, Гарри Поттер курил на крыльце, даже не подозревая, что стал центром чужого совета. А в темноте между деревьями что-то шевелилось — невидимое, но уже заметившее его. Он затушил сигарету, чувствуя, как пепел смешивается с влажным воздухом, и вошел внутрь. Дверь закрылась с глухим стуком, отсекая его от мира, который продолжал существовать где-то там, за стенами этого одинокого дома. Следующие дни растянулись в бесконечную вереницу одинаковых часов. Гарри перестал различать день и ночь. Он просыпался затемно и лежал без движения, глядя в потолок, пока первые лучи солнца не начинали робко пробиваться сквозь щели ставень. Иногда сон приносил с собой кошмары – лабиринт, зеленые вспышки, лицо Седрика, плавно перетекающее в черты Эдварда. Он просыпался с криком, который застревал где-то в горле, превращаясь в беззвучный стон. По утрам он стоял под ледяным душем, пока кожа не покрывалась мурашками, но внутренний холод никуда не уходил. Он почти перестал есть. Консервы и сухие завтраки лежали нетронутыми на полках. Хлеб покрывался плесенью, молоко скисало. Он пил только воду и черный кофе, который жег желудок, но хотя бы заставлял чувствовать что-то. Вес уходил незаметно – щеки впали, ребра проступили под кожей, а глаза стали слишком большими и глубокими на его осунувшемся лице. Когда он смотрел в зеркало, то видел не себя, а призрака с темными кругами под глазами и бесконечно уставшим взглядом. В школе он стал невидимкой. Учителя перестали вызывать его к доске – он просто сидел у окна, глядя на вечный дождь, и не реагировал на вопросы. Одноклассники вначале пытались заговорить с ним, но вскоре оставили эти попытки. Их слова не доходили до его сознания, тонули в густом тумане, который окутал его мысли. Он слышал только собственное дыхание – ровное, слишком спокойное, как у человека, который уже смирился с неизбежным концом. Эдвард наблюдал за ним. Сначала из любопытства, потом с нарастающей, почти болезненной тревогой. Он начал замечать странные вещи: когда Гарри входил в класс, звуки вокруг будто приглушались. Шепот затихал, скрип стульев становился тише, даже дождь за окном стучал не так настойчиво. Сначала он думал, что это ему кажется, но однажды на уроке физики, когда Гарри сидел в двух рядах от него, Эдвард внезапно осознал, что не слышит мыслей учителя. Не слышит вообще ничего – только тихий гул, похожий на отдаленный прибой. Это было одновременно пугающе и... облегчающе. Впервые за всю его бесконечную жизнь в голове наступала тишина. Они почти не разговаривали. Иногда их взгляды встречались в коридоре, и тогда Эдвард чувствовал что-то странное — не страх, не ненависть, а что-то тяжелое и горькое, что заставляло его отводить глаза первым. Однажды после уроков Гарри стоял у выхода, глядя на ливень, как будто не решаясь выйти под дождь. Эдвард остановился рядом, ощущая, как воздух вокруг них начинает сгущаться. – У тебя нет зонта? — спросил он. Голос прозвучал глухо, будто в вакууме. Гарри медленно повернул голову. Его глаза были пустыми, взгляд скользнул по Эдварду и ушел куда-то вдаль. – Это не имеет значения, — ответил он. Слова прозвучали плоско, без интонации. Эдвард почувствовал, как тишина вокруг них становится еще глубже. Звуки дождя стали тише, голоса уходящих учеников – приглушенными, будто доносящимися из-под толщи воды. – Ты... — он замолк, не зная, что сказать. – Ты в порядке? Гарри коротко усмехнулся. Звук был сухим, безжизненным, похожим на треск ломающейся ветки. – Я в порядке. Они постояли так еще минуту, молчание между ними становилось все тяжелее, плотнее. Потом Гарри просто шагнул под дождь и зашагал прочь, не оглядываясь. Эдвард смотрел ему вслед, и впервые за долгие годы почувствовал что-то похожее на настоящий страх. Не страх перед опасностью, а нечто более глубокое – страх перед этой пустотой, которая, казалось, исходила от Гарри и поглощала все вокруг. На следующий день они столкнулись в библиотеке. Гарри сидел за столом в углу, перед ним лежала открытая книга, но он не читал. Просто смотрел в окно, за которым безостановочно лил дождь. Эдвард подошел, не зная зачем, движимый каким-то необъяснимым внутренним импульсом. Он сел напротив. Гарри не шевельнулся, не подал виду, что заметил его присутствие. – Почему рядом с тобой всегда так... так тихо? — прошептал Эдвард. Вопрос вырвался сам собой, против его воли. Гарри медленно перевел на него взгляд. Его зеленые глаза казались почти черными в тусклом свете библиотеки. – Что? – Рядом с тобой... все затихает — Эдвард сжал руки в кулаках под столом. Гарри смотрел на него несколько секунд, его лицо оставалось совершенно бесстрастным. Потом он снова отвернулся к окну. – ...Мне жаль? — сказал он слегка затарможено, словно он находился не здесь. – Не извиняйся! — голос Эдварда прозвучал резче, чем он планировал. Он видел, как несколько учеников за соседними столами обернулись на него. – Что с тобой происходит? Гарри ничего не ответил. Он просто встал, оставив книгу открытой на той же странице, и вышел из библиотеки, не оглянувшись ни разу. Эдвард остался сидеть, чувствуя, как тишина постепенно сменяется привычным шумом — шелестом страниц, скрипом стульев, мыслями других студентов. Контраст был настолько резким, что у него на мгновение закружилась голова. Они продолжали сталкиваться – в столовой, у выхода из школы, иногда просто на пустынных улицах Форкса. Каждая встреча была похожа на предыдущую. Короткие, бессмысленные фразы. Долгие, тягостные паузы. Напряжение, которое росло с каждой минутой, проведенной рядом, становясь почти осязаемым. Эдвард ловил себя на том, что ищет Гарри взглядом в толпе, следит за ним, пытаясь понять. Но чем больше он наблюдал, тем меньше понимал. Этот хрупкий, разбитый человек притягивал его с какой-то гипнотической, пугающей силой. Однажды вечером Эдвард увидел его в лесу, недалеко от своего дома. Гарри сидел на поваленном дереве, курил и смотрел в никуда. Эдвард остановился в нескольких шагах, не решаясь подойти. Но Гарри, казалось, почувствовал его присутствие – его спина напряглась, хотя он не обернулся. – Пришел посмотреть на сумасшедшего? — спросил он, и его голос прозвучал устало, беззлобно. Эдвард сделал шаг вперед. Воздух снова стал густым, звуки леса затихли, оставив только шепот дождя в листве. – Ты не сумасшедший, — тихо сказал он. Гарри наконец повернулся. Его лицо в сумерках казалось бледным, почти прозрачным, а глаза были двумя темными дырами в этом бледном овале. – А кто же? — в его голосе прозвучала усталая, горькая насмешка. – Здоровые люди не видят мертвых в лицах живых Эдвард замер. Что-то холодное и тяжелое сжало ему горло. – Мертвых? — переспросил он, хотя прекрасно понял. Гарри снова отвернулся, сделав затяжку. Дым выходил из его легких медленно, почти нехотя. – ...забудь. Они молчали несколько минут. Темнота сгущалась, и Эдвард чувствовал, как что-то тяжелое и темное поднимается из глубины его собственной памяти — старые образы, которые он старался забыть, чувства, которые давно похоронил. Гарри ничего не говорил, но Эдвард почувствовал, как напряжение между ними изменилось. Стало... менее враждебным. Более горьким, более понимающим. Гарри медленно поднялся. Его фигура в наступающей темноте казалась призрачной, нереальной. Ничего больше не сказав, он развернулся и ушел, растворившись в тенях между деревьями так же бесшумно, как и появился. Эдвард остался стоять один, слушая, как звуки леса постепенно возвращаются – шелест листьев, крики ночных птиц, ветер в ветвях. Но внутри у него оставалась та же тишина, что и рядом с Гарри – тяжелая, глубокая, бездонная. Гарри вернулся домой и сел на пол в гостиной, прислонившись спиной к холодной стене. Темнота окутала его, как саван. Он провел рукой по лицу, но не почувствовал ничего – ни кожи, ни костей. Только пустоту, густую и вязкую, как смола. Он поднял руку, пытаясь разглядеть ее в темноте. Когда-то эта рука держала палочку из остролиса и пера феникса. Когда-то из ее кончиков лился свет, способный рассеять любую тьму. Теперь – ничего. Только бледная кожа да проступающие синие вены. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти что-то светлое, теплое. Улыбку матери. Гордый взгляд отца. Безумный смех Сириуса. Заботливые объятия миссис Уизли. Верность Рона и Гермионы. Но образы были блеклыми, далекими, как чужие воспоминания, как фотографии в старом альбоме, эмоции с которых давно стерлись. Он открыл глаза. В комнате было совершенно темно. Тишина давила на уши, становясь почти физической, осязаемой. Он чувствовал ее вес на своей груди, слышал ее звон в собственной голове. Он медленно поднялся, подошел к окну. Раздвинул шторы. За стеклом была ночь – глухая, беспросветная, без единой звезды на небе, без отблеска луны в тучах. Только тьма, такая же плотная и бесконечная, как та, что была внутри него. Он прислонился лбом к холодному, почти ледяному стеклу, чувствуя, как холод проникает внутрь, сливаясь с тем холодом, что уже жил в его груди. – Я больше не чувствую света.. — прошептал он в абсолютную тишину комнаты. И это была самая страшная, самая окончательная правда из всех, что он когда-либо говорил.