Покидая Тени: Живой Среди Мертвецов

– Я больше не чувствую света.. Тишина после его слов была страшнее любого звука. Она не была пустотой – она была веществом, густым и вязким, заполнившим каждый уголок маленького дома. Гарри стоял у окна, глядя на ночной лес, и понимал, что произошло нечто необратимое. Это не было метафорой. Свет буквально перестал существовать для его восприятия. На следующее утро мир проснулся выцветшим. Солнечные лучи, падающие на пол, не несли тепла. Цвета потеряли насыщенность – зелень деревьев стала серо-зеленой, небо – блекло-голубым, как старая акварель, тронутая влагой. Все вокруг выглядело плоской копией реальности. Затем исчезли физические ощущения. Он провел рукой по шершавой коре дерева во дворе и не почувствовал ничего — ни текстуры, ни температуры. Случайно уронив нож на палец, он с холодным любопытством наблюдал, как выступает кровь, но не ощущал боли. Его тело стало чужим механизмом, лишенным обратной связи. Звуки доносились как через толстое стекло – приглушенные, лишенные смысла. Он перестал слышать различия между словами и шумом дождя. В школе его отсутствие заметили не сразу. Эдвард первым почувствовал странность. Та гнетущая тишина, что обычно сопровождала Гарри, исчезла. На уроках снова можно было слышать бесконечный поток мыслей учителей и одноклассников. И это отсутствие угнетающей ауры было почти так же мучительно, как и ее присутствие. Он ловил себя на том, что постоянно оглядывается на пустую парту у окна, и это раздражало его. Отсутствие Гарри и сопровождающей его тишины вызывало странное чувство потери – как будто исчез важный элемент привычного ландшафта, и теперь все было не на своем месте. Он несколько раз подходил к дому Гарри, останавливаясь у калитки. От дома веяло пустотой, но не безжизненной – скорее, затаившейся. Эдвард чувствовал, что заходить внутрь – плохая идея. Что-то удерживало его, какое-то древнее инстинктивное чувство самосохранения. Он не решался переступить порог, ограничиваясь наблюдениями извне. А внутри дома Гарри постепенно погружался в новый этап своего распада. После недели полной сенсорной депривации тишина начала меняться. Сначала это был едва уловимый шорох в стенах – сухой, шелестящий звук, будто кто-то медленно перебирал за обшивкой сухие листья. Он сидел в темноте и слушал, не испытывая страха, лишь смутный интерес. Потом добавилось дыхание. Оно было тихим, ровным, и всегда раздавалось у него за спиной. Он оборачивался – комната пуста. Но ощущение чьего-то присутствия не исчезало. Затем пришли шепоты. Они повторяли его собственные, еще не оформленные мысли. «Я устал», — мелькало в сознании. «Все устают», — шептал кто-то из угла комнаты. Голос был безэмоциональным, почти механическим. «Мне больно», — думал он, хотя уже не чувствовал боли. «Боль – это сигнал», — отвечал шепот. «Я один». «Одиночество – это состояние». Эти диалоги с невидимым собеседником стали его новой реальностью. Он начал замечать изменения в своем теле. Вены на руках и запястьях стали слишком заметными, темно-синими, почти черными. Кожа потеряла остатки тепла, став прохладной и матовой. Иногда, лежа в темноте, ему казалось, что под кожей течет не кровь, а что-то более густое, темное, вязкое. Он смотрел на свое отражение в оконном стекле ночью и видел бледное лицо с темными провалами глаз. В этом было что-то ужасающе знакомое. Он видел эту пустоту раньше – мельком, в Запретном лесу, когда принимал смертельное заклятие, и в те долгие месяцы бегства, когда смерть была его постоянной спутницей. Это было не воспоминание – это было физическое присутствие, холодное и безразличное. В отчаянной попытке вернуть себе хоть каплю нормальности, он начал обустраивать дом. Беспалочковая магия лилась из его пальцев, трансфигурируя старую мебель в удобные диваны и кресла. Он создавал уютные уголки, развешивал полки, пытаясь воссоздать подобие гриффиндорской гостиной. Но чем больше он старался, тем сильнее чувствовал, как что-то не так. Предметы получались идеальными, но бездушными. Дом наполнялся вещами, но не жизнью. Каждый созданный им предмет казался чужим, не на своем месте. Вместо уюта он чувствовал лишь нарастающее отчуждение. Однажды вечером, когда он пытался трансфигурировать старый стул в кресло-качалку, магия вдруг дала сбой. Дерево не изменило форму, а почернело и рассыпалось в прах. Гарри отшатнулся, впервые за долгое время почувствовав нечто, отдаленно напоминающее эмоцию – раздражение. Слабую, едва заметную искру в море апатии. И в тот же миг где-то в доме с грохотом захлопнулась дверь. Не от ветра – ветра не было. Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, трудным для дыхания. Гарри замер, прислушиваясь. Шепоты в стенах стали громче, настойчивее. «Гнев», — шептали они. «Гнев – это энергия». Он сжал кулаки. Впервые за многие недели по его лицу пробежала гримаса – не улыбка, а оскал. Слабый, едва заметный гнев начал пробиваться сквозь толщу апатии. В эту же ночь в Форксе начали происходить странные вещи. Животные ушли из леса вокруг дома Гарри. Птицы, обычно заполнявшие окрестности щебетом, умолкли. На окнах соседних домов, несмотря на плюсовую температуру, появился иней – причудливые узоры, похожие на морозные. В доме Калленов царило напряженное молчание. Карлайл стоял у окна, глядя на застывший лес. – Это исходит от него, — тихо сказал он. – Температура в норме, но иней настоящий. Физика нарушена. Элис сидела, обхватив себя руками, ее лицо было бледнее обычного. – Я не могу видеть его будущее, — прошептала она. – Но я чувствую... холод. Растущий холод. Эдвард молча слушал их, глядя в сторону дома Гарри. Он понимал теперь, что его нерешительность была ошибкой. То, что происходило с Гарри, было не просто душевной болезнью. Это было нечто большее, нечто древнее и опасное. Тьма, которую он в себе носил, начинала просачиваться наружу, влияя на саму реальность. – Если ничего не сделать... — начал Карлайл. – Она выйдет наружу, — закончил за него Эдвард. Он сжал руки в кулаки. Страх, который он чувствовал перед домом Гарри, теперь казался ничтожным по сравнению с тем, что могло произойти, если эта тьма вырвется на свободу. А в своем доме Гарри стоял посреди гостиной, глядя на почерневшие остатки стула. Гнев, слабый и неуверенный, все еще теплился в его груди. И шепоты в стенах, всегда бесстрастные, теперь звучали иначе – с оттенком одобрения. Тьма сдвинулась с места. И первый признак ее пробуждения был не в свете, а в слабом, едва живом гневе.