Позволь умереть за тебя

Сердце замерло. Тело не слушалось. Звон в ушах и резкая головная боль. На большом деревянном кресте позорно висело его сердце. Его любовь. Его Тэхен. Почему ему никто не сказал? Почему никто не давал подсказок?! Почему именно он? Почему, черт возьми, этот рай такой жестокий? Разве можно так со своими детьми? Разве можно так со своим Богом? — Возьмите вместо него меня! Парень выбежал на сцену, спешно забираясь на пьедестал, отталкивая от себя ангелов, пытавшихся его остановить. Ухватившись за крест, Чонгук не колебался: — Если этот рай продолжит существовать благодаря смерти Тэхена, то я согласен жить в аду.

**Двумя днями ранее**

Очередной убогий фестиваль в честь распятия своего спасителя. Он правда собирался спасти все эти лицемерные лица, чтобы они продолжали упиваться своей безмозглой властью, наслаждаясь чужой демонической слабостью. Чонгук видел во всех святых улыбках бесконечное злорадство. Для них это был просто ритуал, а Чона злило такое безразличие к чужим грядущим мучениям. Он не был знаком со страдальцем, но, вспоминая лицо Тэхена на прошлом фестивале, сам проникся к сыну Бога сочувствием. Он был слишком занят своими проблемами, мыслями и новой влюбленностью, что совсем забыл, что на его глазах будут казнить ни в чем невиновного человека. — Что с твоим взглядом? — нежный, но от этого не менее беспокойный голос Тэхена прозвучал за спиной, точно так же, как и в прошлый раз, когда Гук смотрел на уродливый крест. — Мне кажется, я ненавижу здесь всех. Как можно радоваться чужим страданиям? — он махнул рукой на все эти разноцветные флажки и цветы, посаженные специально для праздника. Тэхен улыбнулся с болью, словно его наконец поняли. Словно услышал то, что давно хотел слышать — сочувствие. У него было слишком светлое сердце, чтобы разделять радость ангелов. Он тихо, чтобы не заплакать, на выдохе произнес: — Я не знаю, — Тэхен качал головой для достоверности своего ответа, но не верить ему не было причин. Ангел подошел, чтобы подарить Чонгуку очередной поцелуй, наполненный болью. Он хотел разделить горе на двоих. Чон зацеловывал чужие слёзы, а в груди что-то щемило. Что-то сдавливало сердце, словно оно угодило в капкан, от которого освободить не мог даже Тэхен. Казалось, тяжесть собственных грехов легла на него снова и в двойном размере. — Гукки… — Что такое, моё счастье? — ангел, наконец, слегка улыбнулся в ответ на такое обращение. — Переспишь со мной? Чонгук не знал, что ответить. Это не было просьбой о любви — он чувствовал. Иглы пронзали душу, мышцы сводило в неприятных маленьких судорогах. Со стороны Тэхена это не было актом юношеской влюбленности. Это была попытка надышаться перед смертью. Способ совершить грех, о котором он не будет жалеть. И он знал, что его Гукки позволит вдохнуть ещё несколько раз.

«Муж оказывай жене должное благорасположение; подобно и жена мужу. Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена.»

1-е Коринфянам 7:3-4

Тэхен целовал своего человека жадно, отчаянно, словно боялся, что тот в любой момент растворится в его руках. Хватался за волосы, за одежду, прижимался сильнее, чтобы почувствовать чужое тело. Чтобы впитать его в себя. Чтобы только он. Чтобы никто, кроме него. Чонгук принимал это, отдавая себя. Он давал себя ломать, собирать вновь, разрушать и возводить. Раздевать, облизывать, кусать. Дарить мурашки, дрожь по телу, слезы непонятно от чего. Руки сжали мягкие ягодицы, но даже через ткань можно было почувствовать чужое напряжение. Тэхен был рядом, но Чон чувствовал себя одиноко. Единственное, чего он хотел, чтобы его ангел не почувствовал себя ещё хуже. Он вновь увидел гладкую, без единого изъяна спину. В прошлый раз ответа про крылья он не получил, а в этот раз его и не хотелось задавать. Тэхен упал на мягкую кровать, обнаженный, доступный, нуждающийся. В лице не было радости, не было даже предвкушения. Была только пустота, которую он стремился заполнить желанием и желанностью. Он хотел быть любимым, заласканным, хотел, чтобы жизнь продолжалась, чтобы не существовало Рая и Ада, чтобы он ничего не знал. Никогда ничего не знал. Чон зацеловывал заплаканное лицо, ласкал снизу, подготавливая целомудренное тело к греху. Губы касались шеи, плеч, груди, рук, которые держали его лицо. Или хватались за него. Он хотел заполнить пространство собой, скрыть ангела от святости, которой кишил весь этот гнилой Рай. Он вошел, внимательно смотря на глаза Тэхена. Рот открылся от ощущений. В груди был пожар, дышалось рвано. — Мне больно, Гукки, мне больно. — Я знаю, знаю, мой хороший, — Чон обнял Тэхена, словно скрывая его от боли. Даёт привыкнуть, — сейчас пройдет. Он не собирался останавливаться, не собирался спрашивать, нужно ли. Тэхен бы и не позволил остановиться. Почувствовав, как чужое тело перестало быть натянутым, как струна, Чон медленно продолжил, давая ангелу насладиться каждым моментом, каждым сантиметром, не упуская ничего. Гук хотел, чтобы ангел этот момент запомнил, ведь сам он будет хранить в воспоминаниях эту любовь всю свою жизнь. Тэ открывал шею для новых поцелуев, обнимал ногами чужой пояс, прижимая ближе к себе. Он хотел чувствовать, он хотел глубоко. Чтобы до самой души. До самой старости, если такая у него вообще будет. Сморгнув слезы, которые, казалось, не кончались, он на выдохе произнес: — Если бы в Раю были свадьбы, то я бы позвал тебя замуж. Чон, обнимая ещё крепче, входя ещё глубже, прошептал куда-то в дрожащую щеку: — Нам не нужна свадьба, чтобы считать себя мужьями. К горлу подкатывал ком, дыхание участилось, внизу живота что-то сильно тянуло. Ангел шумно выдохнул, пачкая свой и Чонов животы. Гук, сделав пару завершающих толчков, упал на Тэхена, лишая мужа всех путей отступления. На его счастье, Тэ навсегда бы остался в этой западне. С удовлетворенной улыбкой он произнес: — Сейчас и умирать не страшно.