Перемены, коих не ждешь

— Ааааа! Ч-что с тобой?! — воскликнул он, разбив чайник. Снова стекло, Мао Мао сейчас стошнит от вида разбитого стекла. — Некоторые обстоятельства, загадочный молодой человек, — проговорила она, вставляя ключ в скважину двери в комнату, перед этим постучавшись. — Мао Мао! — воскликнула испуганно Шисуй, стоило ей открыть дверь. — Доброй ночи, прости, что не предупредила, не смогла взять с собой телефон, — неловко улыбаясь, сказала она. — Ничего страшного! Что случилось, почему ты вся в синяках… — Шисуй, не могла бы ты мне помочь? — неловко смеясь, спросила Мао Мао. И уже через десять минут и она, и загадочный парень, который самоотверженно вызвался помочь, сидели с щипцами и вытаскивали осколки из ее спины и плечей. — И все-таки, кто тебя так? — тревожно спросила Шисуи, выкидывая очередной окровавленный маленький осколок в чашу с водой. — Моя мать, — непринужденно ответила Мао Мао. — Что?! Как же так?! — воскликнула Шисуй. Да, наверное тяжело поверить, что родная мать могла впечатать дочь в разбитое стекло, а на шее оставить синяки, словно ее душили. Но Мао Мао не впервые сталкивается с подобным поведением. Она просто надеялась, что ее матери удастся продержаться четыре дня, пока она будет в их доме. Видимо, она ее переоценила. Стоило ей выйти из дома, как у прохожего она попросила телефон, чтобы позвонить папаше, чтобы тот сообщил Лакану, что его жена снова на грани. Как же это все сложно и запутанно. *** Как только Мао Мао родилась, вокруг нее носились все, кому не лень. Ее очень хотели и ждали. Фэнсян светилась от счастья, пусть и сильно уставала, как и любимая мать новорожденного ребенка. Она трепетно кормила ее грудью, и планировала делать это до полутора лет, ведь так будет лучше сформирован ее иммунитет. Лакан тоже не мог налюбоваться дочерью, он словно был заворожен ее маленькими пальчиками и милыми, будто вечно надутыми от обиды губками. Они были счастливы. Они были слишком счастливы. Лакан запомнил этот год как самый лучший в его жизни. Наверное, он верил, что это их облачное чудо, в котором купалась их семья, продлится вечность. До скончания века. Жаль, судьба так не считала. Мао Мао исполнялся годик, это было громкое празднование, которое закончилось больничным коридором и громкими рыданиями Фэнсян. Ее мать умерла. Ее забрали на скорой прямо с праздника, инфаркт, как говорили врачи, она умерла без боли и моментально. Как же так? Фэнсян не могла поверить в это, мама — ее единственный родственник. Которого теперь нет. Так и… Что ей теперь делать? Совсем одной в этом мире? Сколько дней и ночей она прорыдала в закрытой спальне, Лакан не вспомнит. Но это продолжалось долго. Его жена сходила с ума. Она часто кричала, она билась головой о стены, она умоляла его убить ее. Она шептала, что жить так больше не может. И Лакан не знал, что ему делать. Почти сразу и у его матери обнаружили онкологию четвертой степени. Ей срочно нужно было лечение за границей. И у Лакана были на это деньги. Поэтому он умолял Фэнсян прийти в себя. Но депрессия той просто не позволяла ей понять чувств своего любимого мужа. Тот не знал, что ему делать. Он не мог разорваться. Не мог оставить Фэнсян в таком состоянии, но и не мог оставить мать умирать. И все же он выбрал ту, что подарила ему жизнь, а не ту, что наполнила ее смыслом. Уезжая, он нанял несколько работников, чтобы те ухаживали за его девочками. Но он не знал, что Фэнсян уволила их. По телефону она звучала славно, будто ей действительно становилось лучше. Он надеялся на благорассудство своей суженной. По видеосвязи он болтал с дочкой. Это позволяла ему держаться. Вот только Фэнсян не могла простить свое дитя, в ее голове прочно поселилась мысль — этот ребенок знамение несчастий. Не родись она, ее мама была бы жива, не родись она — не заболела бы мама Лакана. В ее голове все складывалось в точную картину, где ее ребенок — годовалая девочка с васильковыми глазками — был будто поветрием дьявольской силы. Она кричала на нее, когда та плакала. Она била ее, когда та отказывалась от еды. Несколько раз она пыталась ее задушить, но каждый раз проигрывала, разрываясь от голоса матери в своей голове. Иногда все доходило до того, что она сидела в углу комнаты и, закрыв уши наглухо ладонями, качалась из стороны в сторону и молилась на только ей известном языке. Она сходила с ума, и это было так явно. Так очевидно. Так как Лакан не мог заметить этого по звонкам? Почему же его Фэнсян не говорила ему о том, что происходит с ней? Почему не просила помощи? И все же его жена сошла с ума. Она медленно ела горький миндаль, продолжая кормить их Кан Ламао грудью. Она не хотела уходить одна. Она собиралась забрать за собой и это исчадие ада, вырвавшееся из ее чрева. Если этого посланника дьявола родила она, то и сама является дьявольским отродьем, несущем одни беды. И из-за нее тоже погибла ее мать. Так какое право она и ее дитя имеют на существование? Никакого морального права не существовало в голове Фэнсян. Увидев в один из дней, как ее дочь захлебывается в собственной рвоте, сама она проглотила весь оставшийся миндаль. И в эту секунду она ненавидела всех. Дочь. Мир. Своего любимого Лакана, который оставил ее совсем одну! Да как они могут! Как все в этом мире может ненавидеть ее так сильно? Чем заслужила она такое отношение судьбы к ней? Была ли в прошлой жизни она палачом, иначе не может объяснить, за что ей все эти страдания. Их обеих в бессознательном состоянии нашла соседка, пришедшая отдать вещи для маленькой Мао Мао. Она забеспокоилась, ведь давно не видела, как Фэнсян бы гуляла с дочерью. Скорая. Полиция. Расследование. Детский дом. Лакан вернулся разбитым смертью матери спустя месяц после проишествия, встретила его жена в психиатрическом отделении с диагнозом: шизоаффективное расстройства личности. Ему не удавалось с ней связаться, но он не мог поверить, что она могла бы навердить их дочери. Поэтому он провел это время, их последние дни вместе, со своей мамой. А когда узнал, что дочь оказалась в детском доме, что их лишили родительских прав, стал молить директриссу того приюта, чтобы дала увидеть дочь. Чтобы позволила ему хотя бы помогать ей. Он умолял громко, стоя на коленях, прося у той милости, но она лишь прогоняла его старой уличной метлой, крича о том, как же отвратительно он оставил свою дочь на психически больную, и это только его вина. Стоило ей зайти на территорию приюта вновь, Лакан как маленький ребенок свернулся на голом асфальте, громко рыдая над судьбой их семьи. Все утекло меж пальцев за один миг. Боль разрывала все его тело: грудь, мозг, кости… Он не думал, что люди после такого выживают. Нет, он надеялся тогда, что умрет. Чувство вины было невыносимым. Будто он должен был что-то придумать. Он должен был не подвергать свою Мао Мао и свою Фэнсян таким страданиям. Как же он надеялся, что его сердце таки остановится. *** — Извините, но могу ли я попросить у кого-то из вас телефон? — спросила Мао Мао, зажав зубами подушку, чтобы не стонать от боли. Парень, все еще не представившийся, протянул ей смартфон, продолжая методично вытаскивать из ее спины чертовы кровавые осколки. — Алло, привет, папаша, можешь мне продиктовать номер Лакана? — проговорила она, шикнув от боли. — Да, дочка, записывай… — тяжелым голосом сказал он. Похоже, он тоже жалел о том, что настоятельно просил ее не опасаться родителей. Ведь этого могло не случиться. — Да, кто это? — грубо спросил Лакан, ответив на ее вызов. — Мао Мао. Вы в больнице? — Мао Мао! Господи, как ты?! Что случилось?! Фэнсян только кричит и плачет! — тревожно воскликнул он. — Она получила рецидив. В общем, когда ты освободишься, привези хотя бы мой телефон, постельное белье и часть вещей. Остальное я заберу завтра. Оставишь на пункте охраны и напишешь смс на этот номер, что привез, я заберу. Спокойной ночи, Лакан, — проговорила она и, не дослушав болезненное «Мао Мао ты!..», бросила трубку. Нет, она не хотела плакать. Не перед незнакомыми ей людьми уж точно. Все, чего бы ей хотелось сейчас, — лечь спать и хорошенько отдохнуть. — Ну, вроде осколков не осталось! — весело прощебетала Шисуй. Она сразу встала с кровати с голым матрасом и вытащила из шкафа вещи, вплоть до новых трусов. Да, наблюдательная девушка, ничего не скажешь. — После того, как ты примешь душ, мы обработаем твою спину тем, что найдем в аптечке! Поэтому, не спорь, и иди в ванную! — безаппеляционно заявила Шисуй, буквально силой запихнув ту в ванную. Она и Джинши смотрели в чашу с кровавыми осколками очень пустыми глазами. Что же за соседка у них появилась? Не то чтобы Мао Мао была очень чувствительной, но… Сегодняшнее было слишком даже для нее, поэтому, стоило ей включить воду, как она ощутила, что глаза застилает пелена слез, а челюсти предательски дрожит. Она ведь… Взрослая. Она могла ей ответить. Остановить ее. Сбежать. Вот только рост в полтора метра и вес, колеблющийся в районе тридцати пяти и сорока килограмм гласили ей об обратном. Как бы ей хотелось стать сильнее, чтобы больше никто не мог с ней так обращаться. Да, она ее дочь. Да, та может обвинять ее в чем угодно, если это позволит ей жить. Мао Мао не против быть ненавистной. Но быть ненавидящей всегда утомительно, она бы не хотела ею быть. Это иррационально и глупо, Фэнсян просто нездорова, она не может с этим справляться всегда хорошо. Она понимает это и принимает. Но спину так жжет от ран осколков, шея болит, словно ее сломали, на щеке расветал синяк. Все же Фэнсян намного выше ее, намного статнее и крупнее. Сейчас Мао Мао просто ненавидит свое тело. Свое слабое, никакими методами не набирающее вес тело. С ее губ срывается первый и единственный всхлип. После чего она глубоко вдыхает и берет немного шампуня. Она не знает чей он, но отблагодарит чем-то хозяина. Шисуй и Джинши стояли прям перед ней с промоченными в этаноле ватными дисками. Мао Мао сцепила зубы, но подняла большую синюю футболку, давая им делать свою работу. — Кстати, меня зовут Джинши. Приятно познакомиться, — усмехнулся он, тщательно натирая спину Мао Мао под болезненное шипение. — Меня зовут… Ауч! Мао Мао! Шисуй, можешь немного нежнее! — прошипела она, когда Шисуй, промокнув диск снова, начала сильно-сильно натирать ее раны. И тут они услышали звук уведомления. — Мне написали, что привезли вещи. Полагаю, это тебе, Мао Мао, — сказал он, заглянув в телефон. — Мгм, спасибо, — проговорила измученно она, опуская футболку, тем самым прекращая экзикуцию над ее телом. Она решила не идти вниз пешком, а поехать на лифте. В конце концов, ее сегодня чуть не убили, может же она позволить себе эту слабость? На пункте охраны стоял сам Лакан. Мао Мао недовольно скривилась. — Вот, здесь большинство вещей, остальное я привезу завтра, — он протянул ей ручку чемодана, — Мне… Прости меня, Мао Мао. Не стоило мне… — Прекрати. Что ты мог сделать, — утешила его она, но сама прекрасно понимала что. Хотя бы не оставлять их наедине, стараться больше следить за состоянием своей жены, возвращаться домой вовремя. Это не так много, но это могло бы кардинально изменить ситуацию. Да, они оба понимали это, но ей бы не хотелось, чтобы этот мужчина тонул в чувстве вины. Эта фраза как раз-таки была для нее очень проста, а для Лакана могла стать спасением. — Я больше не хочу видеть ни одного из вас, господин Кан. Мне жаль. Она говорила холодно, сквозь боль делая поклон в знак уважения. Она видела, как на глазах Лакана снова навернулись слезы, но он не мог ничего сказать, видя на шее дочери синяки в форме ладоней. Его Сяо Сян в очередной раз уничтожила все, что у них было. Как же отвратительно, что он продолжает искренне ее любить.