Глава 2. Сделанный выбор — разыгранная карта
30 июля 2025 г., 16:06
В жизни Риты Скитер есть непреложная истина: письма с чёрной восковой печатью означают большие деньги. Беллатрикс Блэк, возмутительно богатая даже по меркам чистокровных, щедро платит за услуги. Она также имеет забавную привычку называть непомерные суммы копейками. И не спрашивать, а приказывать. Говорить так, будто её слову нельзя воспротивиться.
Об этом всём Рита знает не понаслышке. Они с Беллой, в конце концов, семь лет вместе учились, три года из которых даже дружили.
Ещё Рита знает, что Беллатрикс Блэк никогда не предлагает встречи. Она их назначает и ожидает, что ты будешь вовремя. И если она пишет «постарайся не привлекать внимание», то тебе следует сделать так, чтобы никто, кроме неё самой, на тебя дважды не посмотрел. Конечно, ты можешь внезапно вспомнить о своей гордости и поспорить, однако не следует этого делать, если Беллатрикс Блэк обещает проценты.
Итак, для назначенной в одностороннем порядке встречи Рита отказывается от броских цветов. Люди всегда узнают её по вычурным тонам, но видят только что-то смутно знакомое, если она носит обычные серые мантии. Это в журналистике невероятно важно: уметь быть как неприметной, так и запоминающейся. Рита Скитер вся вылеплена из ярких цветов и скандальных заявлений. Никто не подумает ассоциировать с ней сдержанную девушку в скучном наряде.
Однако, когда Беллатрикс появляется в выбранной ею же чайной, Рита не сдерживает характерного громкого фырканья.
Она указала: «постарайся не привлекать внимания». Хорошо. Рита — профессионал и знает, как быть незаметной.
В отличие от Беллатрикс Блэк. Разумеется.
И какой в этом всём был смысл?
Она входит, разодетая в чёрно-золотые цвета, источающая уверенность одним своим присутствием — и каждый каким-то образом знает, что она сила, с которой нельзя не считаться. На неё смотришь и видишь угрозу. На неё смотришь и понимаешь, что лучше бежать, пока не поздно.
И она, ради Мерлина, даже не старается. Рита знает её с одиннадцати лет. Она видела, чем может быть Беллатрикс Блэк, когда действительно хочет привлечь внимание. Это страшно.
Рита тяжело вздыхает, прежде чем Беллатрикс садится на стул напротив её собственного, подбирая полы черно-золотой мантии. Родовые цвета, конечно — другие она носить отказывается. Дорогая ткань, но не кричащий покров. Никаких фактурных вставок. Совершенно обычная мантия для Беллатрикс Блэк и целое состояние для большинства присутствующих. Значит, она не пытается выделиться, но и не то чтобы сильно скрывается. Сошла бы за любую чистокровную леди, если бы каждый в Магической Британии не знал, как выглядит и что из себя представляет Беллатрикс Блэк.
Рита подавляет ещё один вздох.
Они и правда когда-то дружили. Вместе пережили не одну безрассудную выходку и устроили с десяток скандальных диверсий. Именно Беллатрикс привела её в круг людей, где к Рите относились как к одной из своих. Они были королями и королевами Слизерина. Они правили этой школой.
Затем война раскидала их всех по разные стороны, и дружба как таковая стала приговором.
С тех пор прошло пятнадцать лет. Даже если Рита, оставаясь наедине с бутылкой Огденского, позволяет себе ностальгировать, то это вопрос лишь пары часов. Они все делали то, что считали необходимым. Здесь просто не о чем сожалеть.
Она смаргивает мысли и ярко улыбается.
— Ну-ну, Белла, — начинает она своим самым весёлым тоном, — ты как всегда неотразима.
Беллатрикс, будучи типичной собой, закатывает глаза.
— Оставь любезности, Скитер. У меня к тебе дело.
Она почти хмурит брови. Почти. Вместо этого Рите удаётся удержать улыбку на губах. Беллатрикс Блэк — опасный хищник, но черта с два она согласится быть добычей. Это взаимовыгодное сотрудничество, а не игра в подчинение.
(Но Рита знает, что переоценивает свою важность в глазах Беллатрикс. Если бы эта ведьма рассматривала её как добычу, то от её карьеры уже не осталось бы и следа. От самой Риты, возможно, тоже)
— Да, знаешь, я догадалась. Ну и о чём идёт речь?
Характерная ухмылка появляется на губах её собеседницы. Выходит, что-то грядёт. Рита знает, когда у Беллатрикс Блэк есть план и когда она начинает по одной запускать шестерёнки.
— Скоро станет известна новость, — таинственно говорит она. — Довольно-таки богатая на рассуждения.
— Что за новость?
— Не твоё дело, — нагло ухмыляется Блэк, заставляя кровь Риты кипеть. — Расслабься. Мне не нужно, чтобы ты о ней писала. Как раз-таки наоборот: будет лучше, если ты сможешь заставить людей говорить о чём-нибудь другом. О чём угодно, на самом деле. Мне плевать.
Рита не удерживается от недоверчивого смешка. Нет, она это не серьёзно.
— О другом? Ты должна понимать, что, если будет сенсация, я не смогу её проигнорировать.
— Тогда придумай другую сенсацию, — как само собой разумеющееся отвечает Беллатрикс. И, демонстративно разглядывая ногти, добавляет: — Уж это ты умеешь, не правда ли?
Рита отказывается от какой-либо реакции на очевидный намёк. Беллатрикс хочет дать ей пощёчину, хочет сделать больно, но не получит такого удовольствия. На войне каждый делал то, что считал необходимым. Ради какого-то смутного долга или, как в случае Риты, ради элементарного выживания.
И, честное слово, прошло пятнадцать лет после той статьи. Знаменитая гордость Блэков не приукрашена.
— Я не могу выдумать сенсацию из ничего, Беллатрикс, — категорично заявляет она. — Ни одна из моих нынешних заметок не удержит внимания дольше пары часов. Дай мне что-то, с чем можно работать — и будет совсем другой разговор.
Беллатрикс медленно откидывается на спинку стула и смотрит критично оценивающе. С таким видом, будто владеет всем помещением. И Ритой — тоже. Ритой прежде всего.
Её от этого откровенно тошнит.
(Но семнадцатилетняя Рита заливисто хохотала, когда Белла Блэк одним взглядом заявляла о своём превосходстве. Семнадцатилетняя Рита, с другой стороны, никогда не попадала под обстрел)
В конце концов, Беллатрикс недовольно фыркает.
— Хорошо, — закатывая глаза, соглашается она. — Через пару дней на твоём столе появится проект нового закона о владении заколдованными предметами. Советую обратить внимание на пункты десять и двенадцать. В качестве источника информации можешь указать молодого волшебника, который предпочёл остаться анонимным. Если потребуется — я найду, на кого повесить вину.
Она говорит как генерал, отдающий приказы своим солдатам. Рита сказала бы, что это последствия войны, но, если честно, Беллатрикс Блэк всегда так разговаривала.
Она кусает нижнюю губу, анализируя данную задачу. В её голове уже складываются строчки статьи, подбираются провокационные фразы. Введение новых законов — это всегда интересно, а, главное, актуально. Все шансы попасть на первую полосу и обойти любую другую новость, чего, очевидно, хочет Беллатрикс. Это одна из её самых любимых тактик: отвлечь внимание от большого взрыва, чтобы он стал ещё разрушительнее. Она пользовалась этим в школе, на войне и в самом начале своей политической карьеры. Времена идут, но Беллатрикс Блэк совершенно не меняется.
— Отлично, — соглашается Рита. — Это сработает. Когда должна быть опубликована статья?
— Конечно же, в день, когда станет известна другая «сенсация», — издевательски отвечает Беллатрикс.
Рита раздражённо фыркает. Они снова возвращаются к тому, с чего начали.
— Ну и как я узнаю, что это та самая новость?
— О, ты сразу поймёшь. Это будет весело.
Она сглатывает, боясь представить, что скрывается за этим обещанием.
Ни для кого не секрет, что у Беллатрикс Блэк своеобразное определение веселья. Она играет в политику не как в шахматы, а как в вышибалы, и устраивает скандалы просто потому что может. На войне она со смехом швырялась такими тёмными проклятиями, что волосы встают дыбом, и называла лёгкие победы самыми скучными. Ещё в школе Рита усвоила, что её разум работает иначе, чем у большинства людей. Если что-то не подразумевает риска, то оно банально и неинтересно.
Беллатрикс довольно улыбается, очевидно, уловив, в каком направлении движутся её мысли. Но никак не подмечает этого вслух. Вместо этого говорит:
— Сделаешь работу как следует — получишь приятную сумму. Но ты ведь и так всё знаешь, верно?
— Жду материалы, Беллатрикс.
Она не получает никакого ответа, кроме нахальной улыбки.
А затем Беллатрикс встаёт со своего места и просто уходит, не удостоив её ни единым взглядом или прощанием. По-блэковски заставляет Риту чувствовать себя пустым местом — но она не позволяет уверенной улыбке исчезнуть со своих губ, даже когда черно-золотая мантия скрывается за дверью.
Потому что Рите совершенно плевать, что о ней думает Беллатрикс Блэк, пока она платит хорошие деньги.
Она в жизни не пожалеет о решении, которое приняла почти пятнадцать лет назад. Она хотела жить, она хотела успеха, и она делала то, что считала необходимым — как и каждый в этой проклятой войне. Беллатрикс Блэк, по каким-то своим причинам пошедшая вообще против всех, не имеет никакого права осуждать её выбор.
Они больше не друзья. Они не были друзьями пятнадцать лет.
Рите было бы намного легче помнить об этом факте, если бы она не видела Беллу насквозь, как будто им всё ещё по семнадцать.
***
С тех пор, как ей исполнилось семнадцать, Андромеда Тонкс не пьёт кофе. Даже если очень хочется. Этот горький напиток никогда не был её любимым, но тяжело расти в доме Блэков и не иметь привычку пить чёрный кофе так, будто это величайший из деликатесов. Блэки в принципе слишком многим вещам отдают предпочтение исключительно из-за их номинальной связи с фамилией. Тед как-то назвал их «выпендрёжниками», и Андромеда смеялась до боли в животе. Очень правильная мысль. Однако, — и Андромеда признаёт это со скрежетом на зубах, — она сама мало чем отличается от семьи. Она перестала пить кофе совсем не из-за того, что он ей не нравился, а потому что решила отказаться от Блэков так же, как они отказались от неё. Мелочно и глупо, но, право слово, что ещё можно ожидать от девчонки, выросшей на изречениях вроде «Блэки всегда отвечают двумя ударами на один» и «Блэки не признают поражения». Андромеда не Блэк уже двадцать лет, однако эти аксиомы всё ещё имеют привычку занимать её мысли. Она старательно не задумывается о причинах и списывает это на излишки воспитания. Так или иначе, её утро начинается не с кофе, а с зелёного чая. И «Ежедневного пророка», потому что дядя Альфард, единственный приятный член семьи, научил её следить за новостями, даже если в них не происходит ничего интересного. На этот раз первая полоса пестрит вызывающим заголовком «Заколдованные предметы теперь нелегальны! Или к чему ведёт деятельность министра Фаджа». Это кажется лучше, чем новости о квиддиче, но по началу статьи Андромеда тут же понимает, кто автор, и закатывает глаза. Рита Скитер — несносная ведьма, которая имеет привычку драматизировать и бессовестно привирать, чтобы привлечь внимание. Стерва. Лучше уж квиддич. (Но Андромеда, конечно, предвзята. У неё со Скитер личные счёты) Поборов детское желание проигнорировать статью, она пробегается по основным положениям и снова закатывает глаза. Описаны только два пункта из ещё не даже не одобренного проекта, которые, может, и звучат провокационно, но вырваны из контекста. Источник указан как анонимный. Ничего конкретного, но определённо взбудоражит людей, не разбирающихся в закулисной политике. То есть каждого второго в Магической Британии. Себя Андромеда не считает великим политиком, но она всё ещё росла в доме Блэков, и, видит Мерлин, невозможно пройти эту школу жизни и не понимать азов. Она уже собирается перевернуть страницу, когда Тед, потирая глаза, входит на кухню и привлекает её внимание. — Доброе утро, — еле бурчит он в её сторону, слишком сонный, чтобы пылать своей обычной энергией. Андромеда всё ещё считает его невероятно милым. — Доброе. Я сделала то, что называешь кофе. Тед фыркает, но шутку не продолжает. Значит, действительно не выспался. Это старый спор, ещё со школьных времён. Кофе Теда — это не горькое топливо Блэков. Это сливки, две ложки сахара и сироп. Он называет это ореховым латте. Андромеда называет это убийственной сладостью и откровенно не понимает, как его вкусовые рецепторы выдерживают такую смесь. «Ореховый латте» Тед пробует с большим удовольствием и, проходя мимо, целует её в макушку. — Что в новостях? — спрашивает он, садясь на место напротив. — Пока только статья Скитер о еще даже не опубликованном проекте закона. Тед фыркает. Он о Рите Скитер ещё более худшего мнения, чем сама Андромеда, если такое вообще возможно. С другой стороны, Рита Скитер не была единственной девчонкой в окружении его старшей сестры на протяжении нескольких лет, так что… ну, это понятно. — И почему её до сих пор не уволили? — Потому что она всегда узнаёт всё первой, — равнодушно пожимает Андромеда плечами. — И знает, как управлять массами. Рита Скитер, в конце концов, не просто так была слизеринкой. — Она стерва. — Та ещё, — согласно кивает Андромеда и переворачивает страницу, обращаясь к следующей статье. Она давится чаем, когда понимает, что именно читает. — Меда? — сразу же напрягается Тед. — В чём дело? Она дважды моргает, прежде чем быстро прочитать статью целиком, с каждым словом всё сильнее ощущая, как расширяются её глаза. — Меда, — снова пытается Тед. — Что происходит? Без лишних слов она передаёт газету. Когда Тед читает новость, его брови комично взлетают вверх. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его захлопывает. Андромеда очень хорошо понимает чувства мужа. Не выдерживая, она начинает смеяться тем, что люди называют «блэковским смехом». — Ну… — снова пытается Тед, опасливо поглядывая на статью, — это что-то новенькое. Андромеда только качает головой. — Лучше даже не скажешь. Она снова опускает взгляд на газету, отброшенную на стол. Со страниц, демонстративно вскинув бровь, характерно ухмыляется Беллатрикс Блэк. Почти так же вызывающе выглядит заголовок статьи, к которой прикреплена её колдография. «Новый преподаватель Защиты от Тёмных Искусств: личный выбор Альбуса Дамблдора» Определённо, что-то новенькое. — Я могу узнать у Альубса, что к чему, — миролюбиво предлагает Тед. Андромеда качает головой. — Что бы ни происходило, он ничего не скажет. Альбус Дамблдор, какую бы добродушную маску он ни носил, никогда не рассказывает о своих планах. — И ты так уверена, что что-то происходит, потому что?.. — Эдвард, — строго смотрит на него Андромеда. — Ты знаком с Беллатрикс. Неужели ты думаешь, что она могла бы согласиться на это, если ничего не происходит? — Может, ей стало скучно? Я бы не особо удивился. Андромеда не выдерживает и издаёт смешок. О, это на самом деле похоже на Беллу. По крайней мере, на то, чем она кажется людям. (Но Андромеда слишком хорошо знает, как работает разум её сестры, даже если нормально не разговаривала с ней целую вечность) — Когда Беллатрикс скучно, она устраивает международные политические скандалы и затевает реформы Министерства, а не устраивается на работу в Хогвартс. Тед только пожимает плечами. — Ты же сама говорила, что рано или поздно ей надоест политика. — Она бы всё равно не захотела быть учителем, — продолжает настаивать Андромеда. — И, конечно, Дамблдор не одобрил бы это просто так. Тед вдруг тяжело вздыхает и ловит её взгляд. — Послушай, — серьёзно говорит он. — Все знают о проблемах с должностью профессора ЗоТИ. Ничего не говорю про твою сестру, но я бы не удивился, если бы Альбус счёл это хорошей идеей. — Почему? — Потому что я встречался с Беллатрикс достаточно раз, чтобы утверждать, что она по крайней мере способна вести этот предмет. Может, слишком темперамента и тщеславна, но, видит Мерлин, никто из наших так не понимает тёмную магию. — Ты встречался с ней от силы раз пять, — скептически отвечает Андромеда. — Да, ну, этого достаточно. Он прав, конечно. Пять встреч с Беллатрикс Блэк в разгар войны — это более чем достаточно, чтобы убедиться в её способностях. Пять встреч — это на четыре больше, чем у Андромеды. Ей не больно. Совсем. Когда её сестра вдруг явилась Дамблдору и потребовала сотрудничества с Орденом Феникса, Андромеда подумала, что вот он, ещё один шанс. Однако в их единственный за двадцать лет разговор Белла умудрилась разбить все её надежды одной фразой. «Ты всегда будешь моей сестрой, — заявила она тогда. — Но ты больше никогда не будешь моей семьёй». И Андромеда, как бы смешно ни звучало это противопоставление, поняла, что имелось в виду. Она хотела, но так и не смогла возненавидеть Беллу. (Она также знает, что эта неспособность ненавидеть полностью взаимна) — Может, ты и прав, — в конце концов уступает она. — Но её гипотетическая способность вести ЗоТИ никак не объясняет причин, по которым она согласилась на это. Дети неразумны, и Беллатрикс ненавидит, когда кто-то ведёт себя неразумно. Тед неловко проводит рукой по волосам, а затем с усмешкой признаёт: — У неё действительно есть фиксация на слове «некомпетентный». И склонность называть всех подряд идиотами. — И дети, в отличие от большинства взрослых, на самом деле некомпетентные идиоты. Не то чтобы Андромеда их не любила. Просто это правда, что они многого не знают и не умеют. Именно для этого и существует школа: чтобы научить их. Беллатрикс в эту концепцию совершенно не вписывается. Тед посмеивается в чашку кофе. — Так сурово. — Зато правда. Ну что? — Ты права, — легко признаёт её муж. — Но я всё равно считаю, что это не такая уж и плохая идея. Уровень преподавателей ЗоТИ в наши дни нестерпимо падает, это чувствуется по подготовке новобранцев в аврорате. Не думаю, что твоя сестра может сделать сильно хуже, даже если очень постарается. Андромеда тяжело вздыхает. Тед, как всегда, практичен. Он думает о том, что есть здесь и сейчас, а не о том, что может быть скрыто за занавесом. И он, конечно, не знает её сестру достаточно хорошо. Он не слушал её причитания и жалобы на тех, чей уровень подготовки даже на седьмом курсе не мог сравниться с дошкольным образованием Блэков. Он не провёл семь лет, смеясь над её шутками-уколами в сторону как учеников, так и учителей. Он не слушал её внушительные речи о неспособности большинства детей усваивать элементарную информацию. Всё, что знает Тед — это вопиющая пренебрежительность, с которой Беллатрикс относится практически ко всем людям, и её непомерное эго. Он понятия не имеет, что скрывается за этим самомнением. Он знаком с Беллатрикс, но не знает её. В этом вся разница. — Меня не беспокоит, чему может или не может научить Белла, — тихо говорит Андромеда. — Меня беспокоит, что это может значить больше, чем кажется с первого взгляда. Глубоко вздохнув, Тед потягивает руку, чтобы перехватить её собственную. Смотрит в глаза — нерушимая скала. Андромеда встречает этот взгляд и хочет верить, что всё будет хорошо. Война закончилась десять лет назад, и, даже если опасения никогда не оставляли её в покое, она большую часть времени предпочитает не обращать на них внимания. Она живёт счастливую жизнь. Она пьёт зелёный чай, читает новости и наслаждается временем с любимыми людьми. Война закончилась. Войны больше нет. Однако Беллатрикс на колдографии ухмыляется так, будто что-то происходит, и шестое чувство Андромеды начинает бить тревогу. — Даже если это и так, — спокойно говорит Тед, — мы ничего не узнаем. Ты сама сказала, что Дамблдор не раскрывает своих планов. То же самое можно сказать и о твоей сестре. Мы можем попытаться навести справки, но никак не сможем вмешаться. Если вообще есть, во что вмешиваться. Она знает, что он прав. Ей просто не нравится ждать, пока грянет гром. («Блэки не ждут, пока их ударят в спину, — наставляет отец совсем юную Андромеду. — Блэки вступают в игру ещё до того, как та начинается, и наносят первый удар») — К тому же, — с дразнящей улыбкой начинает Тед, когда её опасения не исчезают, — я чертовски рад, что Нимфадора уже закончила школу. Ты только представь их вместе, Меда. Это была бы катастрофа. И только тогда Андромеда позволяет себе сморгнуть сомнения и улыбнуться в ответ. — От Хогвартса не осталось бы и следа, — признаёт она. Не только потому что Нимфадора — так и не признанная племянница Беллы, но и потому что в их девочке гораздо больше от Блэков, чем она может себе представить. Это в стальном взгляде, в вечных поисках приключений, в способности отстоять что угодно и в нечеловеческой силе воли. Нимфадора никогда не знала кого-то из Блэков, но каким-то образом похожа сразу на всех их вместе взятых. Лучшее во всём этом — отношение Теда. Он говорит, что влюбился в Андромеду Блэк и обожает каждую её черту в их дочери. Он говорит, что это сложно, но когда с кем-то из Блэков, признанных или непризнанных, было легко? (Оказывается, Тед понимает кровь гораздо лучше, чем она ожидала, даже если называет это маггловским словом «гены») Андромеда лукаво прерывает момент: — Кажется, вам пора на работу, мистер Тонкс. — И вам тоже, миссис Тонкс, — подмигивает он, после чего убегает собираться. Кружка недопитого «орехового латте» остаётся на столе рядом с газетой. По Андромеде вдруг ударяет понимание, что она уже двадцать проклятых лет нормально не общалась с сестрой и не пила настоящего кофе. Это… много. Больше, чем она осознавала. Потому что прошло двадцать лет, но каким-то образом Андромеда помнит характерную блэковскую горькость так, будто это было вчера.***
— Директор, позвольте заметить, что вчерашняя статья собрала столько реакций, что «Ежедневный пророк» будет только рад опубликовать ещё одну. Желательно, с опровержением. — О, Северус, я абсолютно уверен в своём решении и не собираюсь что-то менять. — Но эта женщина ненормальная! — Ты слишком строг. Мисс Блэк обладает определёнными склонностями, но она исключительно разумна. Да, конечно. Северус имеет потрясающее представление о разумности Беллатрикс Блэк. Или, как бы он выразился, о её совершенной безрассудности, но кто он такой, чтобы спорить с Альбусом Дамблдором. Как только директор озвучил это предложение вслух почти три недели назад, Северус даже не подумал, что он мог говорить крайне серьёзно. Они вместе содрогнулись перед ужасом, которым была Беллатрикс Блэк на передовой в войне, и вспомнили о её недавнем несанкционированном вмешательстве в маггловскую Германию, из-за которого чуть не сорвалось объединение этой страны. Они пошутили, что она скорее учила бы самим тёмным искусствам, а не защите от них, и навскидку попытались перечислить учеников, которые справились бы с её всегда завышенными требованиями. А затем Альбус Дамблдор имел наглость представить эту идею на совете профессоров и упомянуть, что уже получил поддержку Северуса. Ему ничего не оставалось делать, кроме как пытаться убедить Минерву, что не лишился ума, пока сам Альбус разбирался с многообразными реакциями остальных присутствующих. К удивлению Северуса, не потребовалось много времени, чтобы его коллеги начали всерьёз задумываться над этим предложением. Помона Спраут решила, что Альбус знает Беллатрикс лучше и имеет более оправданную точку зрения, чем её простая неприязнь. Роланда Трюк выразила обеспокоенность отсутствием других вариантов, за исключением Гилдероя Локхарта, и Трелони выдала что-то о неразрывной связи Беллатрикс со звездой, в честь которой её назвали. Больше всех идее сопротивлялись всегда разумная Минерва (да благослови её Мерлин) и Аврора Синистра, которая училась с Беллатрикс в одно время. Филиус Флитвик предпочёл воздержаться от каких-либо суждений. И вот так обсуждения этой совершенно абсурдной мысли стали настолько реальными, что Альбус Дамблдор получил прямую поддержку половины профессоров и лёгкое подобие одобрения от всех остальных. А затем он действительно смог уговорить Беллатрикс согласиться, что Северус считал бы невозможным, если бы не одно но: Тёмный Лорд сумел проникнуть на территорию школы в прошлом году, и Беллатрикс Блэк — единственная, помимо самого Дамблдора, кто когда-либо имел наглость вступить в прямую с ним конфронтацию и выжить. Её защита, какой бы тёмной и сомнительной она ни была, просто необходима Хогвартсу и его ученикам. Конечно, это только те объяснения, которые Альбус согласился предоставить ему одним поздним вечером. На деле же Северус уверен, что неугомонное желание директора видеть Беллатрикс Блэк в стенах Хогвартса вызвано несколько иными причинами. И её внезапное согласие стать профессором — тоже. Северус, в конце концов, не дилетант. Он знает, что у Тёмного Лорда и Беллатрикс Блэк была определённая история. Он просто понятия не имеет, какая именно. В любом случае, даже если у Дамблдора и есть какие-то тайные причины видеть эту сумасшедшую в стенах Хогвартса, они никак не могут перекрыть её совершенной непригодности для преподавания. Северус решает снова попытать удачу. — Она захочет сжечь школу, как только начнёт проверять эссе. — Ну, я полагаю, защитные чары выдерживали и не такое. — Она устроит поединок между доспехами и будет принимать ставки от учеников. — Главное только, чтобы никто не пострадал. — Она поймает Уизли на очередном розыгрыше и предложит им помощь! — А вот это уже серьёзное опасение, мой мальчик, — с блеском в глазах отвечает Альбус. — Близнецы и без того обладают разрушительной силой. Боюсь представить, что они могут учудить при поддержке мисс Блэк. Северус готов поклясться, что у него уже начал дёргаться глаз. И сейчас только двадцать девятое августа. Обычно это происходит где-то на второй неделе учебного года, но, видит Мерлин, ещё ни один учебный год не обещал быть таким ужасным. — Вы не воспринимаете меня всерьёз, — гневно шипит он. — Отчего же? — искренне удивляется Дамблдор. — Я абсолютно уверен, что нельзя допустить сотрудничества мисс Блэк и близнецов Уизли. Что же насчёт других твоих опасений, Северус, то я бы не беспокоился. Беллатрикс пообещала подойти ответственно к обязанностям профессора. — До или после того, как обдумала сотню способов разрушить школу до основания? — язвительно интересуется он. Дамблдор, к его глубокому неудовольствию, продолжает оставаться невозмутимым и даже самодовольным. — Я практически наверняка уверен, что если Беллатрикс захочет разрушить школу, то это будет спонтанным решением, а не обдуманным ходом, — лукаво улыбается директор. И вот так Северус решает, что с него хватит. Он не сомневается, что через пару дней будет глубоко сожалеть, что так легко сдался, но это просто невозможно. Альбус принял решение и не изменит его, какие бы весомые доводы они с Минервой ни приводили. Его уже не переубедить. Что ж. Удачи им всем. Уходя из кабинета директора, Северус делает мысленную пометку наложить на шкафы с ингредиентами для зелий столько защиты, сколько вообще возможно. И на дверь в его личные покои. И на тайную заначку с алкоголем. Но сначала — сначала ему нужно выпить. Потому что Беллатрикс Блэк — это стихийное бедствие. Она невыносимо самодовольная ведьма, у которой напрочь отсутствует чувство меры. Она хуже, чем любой помешанный на чистой крови Пожиратель, потому что действительно имеет власть и силу, за которые когда-то сражался Тёмный Лорд. Её тщеславие невозможно выбить хорошим проклятием, и её пренебрежение не ломается ни перед какими аргументами. Она просто считает себя лучше других и плюёт в лицо, если кто-то не согласен. Северус мог бы сказать, что это вообще не его проблема, но он отказывается тешить себя жалкими иллюзиями. Видит Мерлин, эта ведьма слишком похожа на своего идиота-кузена, чтобы оставить его в покое.***
В Азкабане не существует такого понятия, как «покой». Есть только определённое затишье — часы, когда дементоры занимаются своими делами, а не терроризируют пленников. Сириус понятия не имеет, что это за дела, но и знать не хочет. Он, чёрт возьми, вообще предпочитает не думать о дементорах, когда их нет рядом. Даже в собачьем обличье невозможно полностью игнорировать присутствие этих адовых существ. Так или иначе, в Азкабане нет покоя. И даже затишье как таковое никогда не бывает тихим. Это время, когда его дорогие соседи оправляются от влияния дементоров и пускаются в то, что называют «поддержанием жизнедеятельности». Они играют в шахматы на слух, опрашивают друг друга на знание тёмных проклятий, пытаются восстановить дыры в памяти и ужасным хором поют песни, которых, Сириус готов поклясться, даже не существует. А когда всё это надоедает, они начинают вспоминать старые распри и крыть друг друга отборным матом, как будто в этом месте вообще имеет значение, кто кому и сколько должен галеонов. Вот они, почётные Лорды и Наследники древних домов. Все в одной яме, в одном безумии. И Сириус застрял вместе с ними. Это, если отбросить всё его презрение, не так уж и плохо. Долохов, например, ведёт какой-никакой подсчёт дней, даже если путает годы и месяцы. Руквуд по памяти перечисляет формулы элементарных чар. Мальсибер рассказывает о всех магических животных, с которыми когда-либо имел дело. Трэверс… ну, Трэверс по большей части бесполезен, но у него действительно забавные анекдоты и самые абсурдные истории, в половину из которых Сириус предпочитает не верить. Ещё есть братья Лестрейнджи, занимающие соседнюю с ним камеру, и Сириус до сих пор не знает, как к ним относиться. Он понимает, что они сволочи, ничем не лучше остальных заключённых и даже хуже. Они, вне всяких сомнений, сумасшедшие. Помешанные на тёмной магии и артефактах убийцы, с которыми Сириус сражался столько раз, что от одних воспоминаний болят кости. Но Сириус провёл в этой тюрьме Мерлин знает сколько времени (это могут быть месяцы, годы или десятилетия — сложно понять), и все его воспоминания путаются, будто скомканная паутина. Он видит ублюдков, чьи глаза горят сумасшедшим огнём — а затем моргает и смотрит на озорных мальчишек, которые никогда не отлипают от его кузины. Это Басти, который впервые даёт ему попробовать огневиски, и Роди, который лохматит ему волосы, чтобы «придать шарма». Это безрассудные братья Лестрейнджи, которые поддерживают любую проказу Беллы и охотно принимают участие Сириуса, каким бы «маленьким засранцем» его ни считали. Затем он моргает ещё раз, и эти двое — снова уроды, которые пытают магглов до криков и получают от этого удовольствие. Так что Сириус правда не знает, как к ним относиться. Он также подозревает, что Лестрейнджи задаются тем же вопросом. Они дразнят его «малышом Сири» то со всей злобой, то с простым озорством. Они называют его предателем крови, а затем участливо спрашивают, как он держится. Они говорят, что он всегда напоминал им маленькую Беллс, и сразу же начинают поливать его немецким матом. Они хвалят его дуэльные стойки и тут же клянутся прикончить, как только выпадет шанс. Братья Лестрейнджи — это противоречие на противоречии. Остальным Пожирателям на него по большей части плевать, но эти двое считают своим долгом сначала проверить его самочувствие, а затем всеми способами сравнять с землёй. Сириус обычно их игнорирует, предпочитая находиться в собачьем обличии, но иногда, очень редко, он отвечает угрозой на угрозу — и эти перепалки становятся самым забавным, что с ним происходит в Азкабане. Так или иначе, покоя в этом месте не существует. Зато бывает своего рода затишье — громкое, раздираемое разговорами Пожирателей, но всё ещё затишье. Именно в период затишья происходят обходы надзирателей. Сириус, заслышав их шаги, всегда принимает человеческий облик. Он в этом месте спятил, конечно, но недостаточно, чтобы рисковать выдать секрет. В этот раз аврором, которому поручили обход, оказывается Абрахам Кларксон. Не самый худший из парней. Он нравится даже ублюдкам-Пожирателям, потому что всегда делится новостями и приносит им вырезки из сомнительных журналов. Как ему это удаётся, Сириус понятия не имеет, но жаловаться не намерен. Ему тоже иногда что-то перепадает. В этот раз Кларксон останавливается возле его камеры. Что не совсем обычно. Как правило, он всегда идёт к Долохову, как к самому «адекватному», и передаёт новости через него. Долохов, конечно, совершенно не адекватный, но он прослыл безумцем задолго до того, как сел в Азкабан, так что справляется лучше всех. Но сейчас Абрахам Кларксон останавливается возле камеры Сириуса и достает из кармана скомканный лист бумаги. — Твоя кузина снова чудит, Блэк. Ах, тогда понятно. Новости, касающиеся родственников, Абрахам передаёт лично. Сириус получает такие послания чаще всех — просто потому что Беллс регулярно умудряется попадать на страницы газет. Кларксон кидает скомканный лист сквозь прутья решётки и, не сказав больше ни слова, продолжает обход. Сириус трясущимися пальцами разворачивает его и, прочитав название статьи, начинает хохотать своим самым гавкающим смехом. — Эй, малыш Сири! — кричит по ту сторону стены Родольфус. — Что снова вытворяет Беллс? — Ты, блять, не поверишь! — всё ещё смеётся Сириус. — Она устроилась в чёртов Хогвартс. Кто-то из Лестрейнджей по ту сторону присвистывает. Рабастан, понимает Сируис, когда Родольфус начинает грубо смеяться. — Да помогут все силы этой школе, — совершенно серьёзно говорит младший из братьев. — Что мы вытворяли, когда учились! Эй, Роди, помнишь Рождество шестьдесят седьмого? И затем эти ублюдки начинают вспоминать времена, когда были детьми, и Сириус на секунду забывает о дементорах, о серых стенах, о решётке и Северном море. Вместо этого его голову наполняют воспоминания об ухмылке Джеймса, притворных нравоучениях Римуса и скромной решительности Питера, и… Предатель, предатель, предатель. Сириус понимает, что пора снова обратиться псом, и забивается в самый угол камеры. Они были такими счастливыми, такими… живыми, чёрт возьми. Будь Питер проклят. Будь сам Сириус проклят. Убил, убил… Он убил их. Он… Он чувствует себя маленьким мальчиком и хочет, чтобы Беллс была здесь. Она ведь всегда его защищала: от матери, от Пожирателей, от самого себя. Почему, почему Беллс не приходит? Она ведь была здесь — вчера или год назад, Сириус точно не знает. Но она была здесь. Может быть, раз. Или два. Или десять. Она кричала — чего-то хотела. Сириус не знает. Он ничего не знает. Он хочет Джеймса, и Римуса, и даже Питера, и Лили с Марлин, и ещё он хочет своего младшего брата, и… Он хочет, чтобы всё было хорошо. Чтобы все снова были живыми. Почему все мертвы? Он убил их. Да, точно. Убил. Или, во всяком случае, не смог защитить. Но кому важны эти детали? («Белла хотела этих деталей», — отдалённо понимает Сириус и скулит от досады. Он знает, что скоро об этом забудет. Он всегда забывает)
