Пять требований

В дни, когда Чимину становится тяжело, в голову всегда лезут страшные мысли, от которых никогда не получается спрятаться. Мысли эти страшные потому, что тревожные и неизбегаемые: все бьются, бьются с противным жужжащим звуком о стенки черепной коробки, как мухи о накаленную лампочку. Что будет, если?.. Что будет-будет-будет. У этого «будет, если» много вариантов: что будет, если он вдруг умрет или умрет мама, или взорвется дом, или наступит конец света, или… Или Чимин просто закричит. Прямо сейчас закричит, во всю глотку и заткнув уши, чтобы не слышать этого неприятного гула тревожных мыслей. Чтобы все страшные домыслы просто разом заткнулись и все. Чтобы не было страшно. Что будет, если Чимин закричит? Ничего. Ничего не будет, потому что всем просто нас-рать. По Чонгуку видно: он как раз кричит во всю глотку, как бы этого, на самом деле, хотелось бы и Чимину. И всем все еще насрать, как бы громко Чонгук ни орал. Впрочем, его все равно почти не слышно. — Может, стоит его остановить? — Чимин глядит в окно, чуть прищурившись. Дождь льет как из ведра еще с самого утра. Самое то для пробежки. Физрук их как-то тоже заставил сдавать стометровку в такой же ливень. Было мерзко. Тэхён отрывает взгляд от маленького журавлика, которого он явно взял с кофейного столика, и пожимает плечами. — А почему он бегает? — говорит он, как будто ничего необычного не происходит. Всегда такой, когда надо, чтобы был, например, удивленным. «Когда надо» — это, например, когда Юнги выбирает чай вместо кофе или когда сам Тэхён вспоминает о том, что он сейчас вот даже близко не химик, и перестает ломиться в лабораторную, убеждая всех в том, что он гибрид Тора и его просто обязаны включить в вакцину. Чонгук обычно с видом мамы, которая читает нотации, объясняет ему, что гидрид то-ри-я используется в ядерной генетике, а никак не при создании вакцин. — Чтобы выпустить эмоции, наверное?.. — неуверенно продолжает Чимин, сложив руки на коленях. — А что случилось? Ха-ха. Да ниче. Хотелось бы, чтобы просто двойка в журнале или мама не пустила погулять, но на самом деле все гораздо хуже. Очень хуже. Чимин всматривается в того самого журавлика в руках Тэхёна. Их Чимин сложил уже около сорока штук за три месяца, и с такими темпами до тысячи ему идти еще очень долго. Клюв у журавлика получился неровный, а за окном погода — просто жесть. Лучше бы кораблики собирал, так их хотя бы по лужам пустить можно было бы. — Просто… Лампочка мигает. Прям как в ужастиках, как будто сейчас из-за двери вывалится куча зомбаков со своими страшными зелеными рожами. Тэхён не понимает, почему Чимин грустит. А если реально ввалятся, сможет ли Чимин их защитить? Приходится присмотреться к шкафу. О, там вроде очень раньше пушки были — сейчас черт его знает где и есть ли вообще. Хотя он все равно стрелять не умеет. Ну ладно, в фильмах все главные герои в опасные моменты стреляют так, будто с рождения в руках оружие держали. Тэхён все еще ни черта не понимает и моргает. Много моргает. У него ресничка в глаз попала. Чимин опускает взгляд к коленям. Дырка на джинсах. И когда протер?.. Если подковырнуть пальцем, разойдется сильнее. Не, не стоит. Возможно, в мозге Тэхёна действительно, со слов Чонгука, пошел автолиз (слово умное, которое Чимин запомнил с третьего раза). По крайней мере, Чонгук очень часто пытается Тэхёна в этом убедить, но сам Тэхён всегда спорит, что его мозг никого не лижет, отмахивается и еще больше отмахивается, когда Чонгук с садистским удовольствием объясняет ему, что такое автолиз, до тех пор, пока Юнги с недовольным выражением лица не поясняет для дураков, что у Тэхёна просто разлагается мозг и вообще, Чон, закрой хлебало. Остается только радоваться, что чаще всего они втроем не оказываются в одном пространстве, поэтому таких ситуаций удается избегать, а сам Чонгук уже давно выучил все ответы Тэхёна и контрит их до того, как сам Тэхён успел бы ими воспользоваться. И вообще, это Чимина журавлик! — Ничего особенного. Хотя, если Тэхёну нравится, он ему еще сделает. — Он с кем-то поругался? — Нет, хён, — Чимин отрицательно качает головой, все-таки просунув пальцы в дырку в джинсах, чтобы подергать ниточки. Слушаться от этого его никто не начинает, колени особенно: все равно дергаются. — Не то чтобы поругался. Просто Чонгук-хён и Юнги-хён не могут решить, с кем ты будешь… Дальнейшая часть упускается примерно так же, как и вылетает из правого уха Тэхёна. Чимин думал, что это просто приколы учителей, типа топ фраз, которые должна сказать каждая математичка за один урок, а потом понял, что это не прикол. Вообще не прикол. Тэхён левым ухом слушает информацию, правым — расслушивает. Но всегда изо всех сил старается, отчего кладет на столик журавлика, а подбородок — на забавно подогнутые ладони, слушая с такой внимательностью, с какой старается никогда не слушать Чонгука. О, Чонгук бы лопнул от зависти, если бы не бегал в этот момент по полю, крича от всей души, но явно не на непогоду. Чимин даже радуется — как радуется любой в лаборатории, когда Тэхён действительно слушает, потому что удержать внимание этого молодого человека гораздо сложнее, чем синтезировать астат — его период полураспада даже длиннее, чем умение Тэхёна запоминать то, что ему рассказали. Так, по крайней мере, говорит Чонгук, а Чимин склонен ему верить и запоминать все сказанное, в отличие от некоторых. Взрослым в целом тяжело не доверять, а особенно — Чонгуку. У него всегда очень такой взгляд, когда он втолковывает Чимину простые житейские мудрости жизни, отчего невозможно не поверить. И всегда хочется стать чуточку похожим на него. Больше — разве что только на Тэхёна. — …поэтому Чонгук-хён психанул на Юнги-хёна и… — Мы знакомы? Осекается. Чимин в целом всегда осекается, и он единственный, кто все еще так делает, — все остальные привыкли. Юнги, например, даже не обращает внимания и лишь сует Тэхёну визитную карточку в руки, которую носит в кармане всегда. У него, кажется, даже под подушкой парочка хранится, и Чимин подумывал сделать себе такие же или, может, придумать какую-то прикольную кликуху, как это сделал Хосок. Хотя Хосок придумывает себе кликухи каждый раз разные, а еще каждый раз рассказывает Тэхёну прикол про гибрид Тора, чтобы Тэхён попытался вломиться в лабораторную, чтобы его остановил Чонгук и объяснил, что гидрид тория — это… Впрочем, Тэхён все равно никогда не запоминает. Лампочка снова мерцает. Если лопнет, они сильно поранятся? Стремно, что в глаз может осколок попасть. Тэхён еще и ближе к ней сидит. Чимин поджимает губы, замолкнув всего на пару секунд, — этого достаточно, чтобы губы Тэхёна тронула легкая улыбка, явно сигнализирующая о том, что сейчас его организм активно выделяет кортизол (тоже умное словечко из лексикона Чонгука) — причина, по которой Чимин лично каждый раз обещает себе, что перестанет реагировать так, но каждый раз не сдерживает обещание и расстраивается, чем вызывает в Тэхёне явное чувство вины и избыток кортизола, за что потом его ругает Чонгук. — Прости, я забыл… видимо, опять. От его улыбающегося виноватого голоса хочется сжаться в комочек и попросить Чонгука перестать бегать по полю и орать. Или присоединиться к нему и тоже побегать и поорать. Вот прикол будет. Почти зачет по физре. Интересно, а есть зачеты по стрессоустойчивости? — Все в порядке, — Чимину волноваться из-за кортизола у себя в организме нет смысла, за него ему по башке не настучат, а вот за Тэхёна настучат, но даже это не пугает в той степени, как то, что Тэхён опять его забыл. — Меня зовут Чимин. Я иногда приглядываю за тобой, — с грустной улыбкой, — мне шестнадцать, — это он так контрит самый любимый вопрос Тэхёна, — тебе пока еще двадцать семь, но, — смотрит на идеально белый календарик с ровными черными циферками на столике перед Тэхёном. Э-э… — через два с половиной месяца исполнится двадцать восемь, — замолкает на пару секунд, раздумывая, зачем вообще это озвучил. Тупость. — Что тебе рассказать? Спрашивай. — Как быстро… я все забыл? Ха-а. Чимин отводит взгляд к окну и даже как-то облегченно выдыхает, когда уже не видит там бегающего Чонгука — только дождь-дождь-дождь и в его каплях высокие железные пластины, окружающие все здание вокруг стеной, и их подпирающие балки. Только проволоки колючей не хватает. — Тринадцать минут, — после короткого взгляда на часы на стенке. Криво висят. Так вот почему Чонгук постоянно бесится, когда глядит на них. — М, — Тэхён кивает, а потом переводит взгляд на журавлика на столе. Хмурится: — А это ты сделал? Чимин прикрывает глаза. Примерно в этот момент двери коворкинга плавно разъезжаются со звуком, явно похожим на самое настоящее счастье, не иначе. Чонгук залетает внутрь, мокрый с головы до ног, недовольный и покусывающий губы явно от нетерпения. Нетерпение он испытывает чаще всего в одном случае: когда придумал новый способ поиздеваться над Тэхёном, но если называть это по-умному: конечно же, опробовать на нем новый метод лечения, ранее никем не опробованный, новейший и, несомненно, гениальный. Других у Чонгука не бывает. — Тэхён, вставай. Мне надо взять у тебя кровь и еще- — А ты кто? Чонгук даже не замирает, в целом никак не реагирует — разве что на Чимина быстрый взгляд бросает, скорее оценивая его состояние, а не самого Тэхёна, и, разглядев своим зорким научным взглядом малейшее поджатие губ, явно сигнализирующее о том, что Чимин расстроен, каким он бывает всегда, когда Тэхён снова забывает все-все-все и особенно свою верную сиделку, кивает головой на выход. Чимин со вздохом поднимается с кровати, а потом еще идет мурашками с головы до ног, когда в лопатки прилетает доброе: — Приятно было познакомиться. — Не говори так, — Чонгук закатывает глаза, дергано стягивая с себя халат. — С учетом того, что он познакомился с тобой за три месяца около трех тысяч с половиной раз, это просто отвратительно жестоко с твоей стороны. Тэхён пожимает плечами, отводя взгляд к окну. — На меня смотри, когда разговариваешь, это мое первое требование, — грубовато окликает его Чонгук в то же мгновение. Разворачивается и тыкает двумя пальцами в лицо тут же растерянно нахмурившегося Тэхёна: — Второе: ты напрягаешь все свои жалкие остатки после автолиза мозга и слушаешь только меня. Каждое мое слово, как будто с тобой боженька разговаривает, усек? — Вся его немного резковатая, с резкими перепадами то погромче, то потише речь сопровождается хлопающими дверцами шкафчиков, грохотом кружки и одновременно с этим ворчанием закипающего чайника. — Автолиз — это не лизание мозга, а процесс самораспада клеток и ткани, который обычно начинается после смерти, но тебе, — Чонгук злорадно смеется под нос, когда наконец находит полупустую коробку с чайными пакетиками, но смеется вряд ли из-за них, — мой дорогой эксперимент, несказанно повезло остаться в живых, поэтому, — щелкает пальцами перед глазами Тэхёна, привлекая его внимание, — фактически твой мозг не разлагается. Но если ты не перестанешь все забывать, — чайный пакетик отважно падает в кружку, и вода идет дешевыми коричневыми разводами, пока Чонгук торопливо дергает за тонкую веревочку, пытаясь быстрее заварить чай, — то участь тебя ждет не самая завидная. Ты меня понял? На самом деле, понял ли там Тэхён или не понял — дело абсолютно неважное и второстепенное, но Чонгук задает вопрос скорее из необходимости вовлекать Тэхёна в диалог, чем из волнения за то, что что-то из его объяснений не дошло до его мозга. — Хотел спросить твое имя, но передумал, — саркастично звучит в ответ. — На хрен мне говорить тебе свое имя, если ты его потом забудешь. Я не попугай, — с этими словами Чонгук в два глотка выпивает чай, с грохотом ставит кружку на стол, а потом еще оглядывается по сторонам, чтобы найти, как еще можно погрохотать. — Ты всегда такой мудак? — интересуется Тэхён, подобравшись на месте и чуть вытянув голову в попытке отследить и предугадать действия Чонгука. В голос его закрадываются те самые нотки раздражения, которые присущи Тэхёну исключительно в те моменты, когда он разговаривает с Чонгуком. По ощущениям это раздражение похоже на сыпь, алым бисером рассыпавшуюся по телу — так и хочется почесать. Чонгук удовлетворенно кивает. Лезет в карман штанов, откуда достает промокший желтоватый и разваливающийся в труху листок, отчего неприятно морщится, и, смяв его в комок, бросает на стол. На нем был накидан план новой терапии, и остается только порадоваться, что Чонгук настолько гениален, что откладывает это в своей голове на явно больший срок, чем это обычно делает Тэхён. — Да, я всегда такой мудак, — пожимает плечами, широко улыбнувшись. — Ты смиришься с этим в девятьсот шестьдесят седьмой раз, и, к твоему сведению, — Чонгук плюхается на диван, широко расставив ноги и с блаженством закинув руки на спинку дивана, — ты мудак еще больший. Я вообще тебя ненавижу. Ты хуже рыбки. Вставай. В голове у Тэхёна происходит что-то похожее на маленький коллапс, но по силе точно похожий на ядерный взрыв, даже больно становится — привычное состояние после того, как память откатилась до своей точки сохранения, как в гребаных компьютерных играх, только еще хуже, потому что дальше сохраниться возможности нет, и каждое бережно собранное на нитку бусиной воспоминание распадается на элементы. В Тэхёна точно бы входил уран, но Чонгук пока об этом молчит, лишь сужает глаза, внимательно наблюдая за своим самым дорогим экспериментом. Хотя Хосок все с раздражением говорит перестать называть его «экспериментом», на что Чонгук парирует тем, что «эксперимент» гораздо лучше «гибрида Тора». — Че сидим? Вставай. — Ты шумный, — Тэхён косится на него, сжав ладонями колени. — Куда ушел Чимин? Он сказал, что он со мной… — сглатывает на этих словах, — сидит. — А теперь не сидит, — безразлично и даже бессердечно. По крайней мере, таким кажется Чонгук, и от желания либо просто втащить ему по морде, либо между ног, даже кончики пальцев зудят. Удивительное чувство. Интересно, Тэхён всегда ему втащить хочет, когда знакомится с ним? — Вставай, мне надо кровь у тебя взять. — Зачем? — Затем, мой дорогой эксперимент, — Чонгук сам встает и потом еще тянет его в итоге за локоть наверх, чуть кряхтя, — чтобы ты узнал, что это не твое собачье дело. Какая разница, если ты все равно ни хрена не запомнишь все эти химические элементы, и процессы, и то, что я собираюсь делать с твоими эритроцитами? Не расу новую выводить — уже славно. Тэхён закатывает глаза — один из самых любимых жестов в присутствии Чонгука. Юнги утверждает, что Тэхён не запоминает ничего из взаимодействий ни с кем в лаборатории, но из-за этого иногда с ним хочется прямо-таки сраться с пеной у рта, потому что еще как, блять, запоминает! Вон опять глаза закатывает! На Чимина у Тэхёна тоже есть особый жест: его любимое «приятно было познакомиться», как запрограммированный робот или, того хуже, несчастный лузер, только влившийся в изучение нового языка, оттого и знающий всего пару фраз, одна из которых это «хау а ю», и Тэхён действительно ха(у)вает. Но хавает он только Юнги, потому что последний никогда не забывает напомнить, что знакомы они были явно еще до точки невозврата, вот Тэхён и хавает ему каждый раз, как будто от тупого вопроса дела Юнги станут чуточку лучше. С Хосоком дела у Тэхёна обстоят куда смешнее: какого-то черта именно этому придурку Тэхён буквально верит на слово, пока каждое слово Чонгука, например, ставит под сомнение, и если все это не память, то Чонгук — ебучая балерина, а не биохимик. — И слушать про химию тебе вредно, ты тупой, — Чонгук косит взгляд на Тэхёна, снова щелкая пальцами перед его лицом, привлекая внимание, — тебе говоришь «фтор», а ты выдаешь «фосфор», говоришь «Тэхён, сядь», а ты слышишь «Тэхён, забудь, на хер, все, что я тебе только что сказал», — голос Чонгука ударяется о белые и невероятно стерильные стены. Тэхён торопливо шагает за Чонгуком, оглядываясь по сторонам и подмечая изменения на их родной научной базе. Изменения эти, впрочем, не в лучшую сторону: сгущаются тени в углах под потолком, понуро нависают стены и противно мерцает белая лампочка, до такой степени раздражая глазное яблоко, что хочется разбить их на хрен. Но скорее дело даже в самом Чонгуке, который продолжает что-то болтать, неприлично громко, в какой-то мере даже крикливо, пока тщательно моет руки в раковине. Его голос расслаивается эхом и липнет к стенкам процедурной на мгновение, а потом отталкивается от них попрыгунчиком и проходит все тот же путь пару раз по новой, пока не прячется в ровных рядочках ампул с кровью, отчего та тоже начинает гневно дрожать. — Алло, — снова щелчки пальцев перед глазами. Тэхён сдерживает порыв укусить его за палец, раздраженно вскинув взгляд, — руку давай, мой дорогой эксперимент. — Почему «эксперимент»? — фыркает, но руку все-таки протягивает. Морщится, когда ее перетягивают выше локтя жгутом. Спиртовая салфетка воняет и холодит вену. Чонгук скашивает взгляд на длинную иглу, сосредоточенно сощурившись, но, что действительно бесит, совсем не перестает болтать: — Это слово ближе всех по звучанию похоже на «экскремент», но так мне тебя называть запретили, поэтому приходится выкручиваться, — сам укол почти не чувствуется, пальцы у Чонгука чуть холодные, движения отточенные, уверенные, оттого и в некоторой степени даже пугающие. Тэхён не успевает снова задуматься о том, для чего у него вообще берут кровь, а та уже течет по трубке в пробирку, а Чонгук шипит что-то под нос, пока разглядывает сгиб локтя Тэхёна. — Какой придурок в последний раз брал у тебя кровь? — с цоком языка. — Я откуда знаю? — Ну ты подумай, — кривится Чонгук, — я ж не могу ответить за тебя на этот вопрос. — Я не помню. — А ты вспомни. — Ты издеваешься? — Нет, я абсолютно серьезно, — игла осторожно вынимается из вены, и Чонгук тут же прижимает к ней спиртовую салфетку, поднимая взгляд на Тэхёна. — Чонгук, блять, чего ты от меня хочешь? Чонгук улыбается уголками губ, удовлетворенно кивнув. На этот странный жест у самого Тэхёна никакого объяснения не находится, а Чонгук в целом не из тех людей, которые ловят кайф от объяснения одного и того же по десять раз. Тэхён в некоторой степени исключение из правил и, возможно, личное наказание Чонгука, иначе не скажешь. По крайней мере Тэхён вспоминает имя, что сам Чонгук давно перестал считать за прогресс, потому что имя, если Тэхёна хорошенько растормошить и выбесить, он выдает как по маслу. Даже грустно, что те времена, когда этот факт вызывал самодовольство и всплеск гордости, уже давно прошли. — Хочу, чтобы, когда у тебя в следующий раз будет брать кровь кто-то, кто не я, ты передал Юнги, что, если он еще раз тебе так исколет вену, я ему в жопу иголок навтыкаю, будет ежиком. По взгляду Тэхёна видно, что он максимально скептично относится ко всему, что говорит и делает Чонгук, даже раздражен, но это привычное состояние Тэхёна, когда ему волей-неволей приходится взаимодействовать с самым гениальным человеком на всей их научной базе, а то и во вселенной, но таким себя провозгласил сам Чонгук и, может, парочка особо заинтересованных в самом Чонгуке лиц. — Передашь? — бровь выгибает. У него видно в ней следы от прокола — пирсинг, наверное, носит, но с таким в самой лаборатории не походишь, и Тэхён хмурится, пытаясь понять, видел ли он вообще когда-нибудь Чонгука с этим самым пирсингом в брови. И в губе — взгляд сползает и на нее. Губы у Чонгука красиво очерчены идеальными дугами, которые вместе могут складываться в настоящую голливудскую улыбку, но сейчас скорее — в паскудную ухмылочку, что, впрочем, все равно невероятно подходит его лицу, обрамленному причудливыми крупными завитками темных кудряшек. И глаза… глаза у него просто невероятно красивые. Глядишь и как будто взрываешься изнутри. — Как ты себе это представляешь? А Чонгук его все куда-то тянет — похож на ураган: размахивает руками, двигается хаотично и нескладно, не предугадаешь, что выкинет в следующее мгновение, и навязывается со своими вопросами о ближайшем будущем, в котором Тэхён уж точно не будет помнить никаких просьб Чонгука. — Ну как? — шаги у него тоже громкие, будто отстукивают какой-то одному Чонгуку известный ритм: бам-бам-бам, парадный марш, чтобы каждая тварь в их лаборатории услышала, кто именно передвигается по коридорам. Интересно, на него хотя бы кто-нибудь хоть раз жаловался? — Открываешь рот, а потом с помощью языка и голосовых связок говоришь: «Чонгук сказал… — Чонгук не говорит, а орет, пока мягко смыкает пальцы на плече Тэхёна, осторожно потянув его за собой за угол. Оборачивается лицом к сморщенному — Тэхёна, а потом и вовсе идет спиной, как будто не знает, как это опасно. Мало ли кто какой-нибудь смертельный вирус будет нести в ампулах и столкнется с Чонгуком? Ситуация, конечно, маловероятная с учетом всей системы безопасности и защиты образцов на их научной базе, но Тэхён мимолетно думает, что хотел бы этого чисто из какого-то садистского желания отмщения за свой настрадавшийся за жалкие двадцать минут мозг, — …что если ты мне еще раз так сильно исколешь вену, он напихает тебе иголок в жопу», — на этих словах на плечо снова мягко ложится ладонь, согревшаяся, большая и знакомая. Бесит это ощущение и то, что все прикосновения тело считывает так, будто Тэхён и не теряет память никогда, а мозг туманно и панически пытается вспомнить, откуда ему вообще знакомо это прикосновение. — В глаза мне смотри, мое первое требование, — напоминание. Тэхён их закатывает, цокнув языком: — К твоему сведению, я вряд ли даже вспомню о том, что ты меня об этом просил. — О, ну тогда твои проблемы, ходи с синяками на руке, — подушечки теплых пальцев Чонгука невесомо мажут по щеке, оглаживая небольшую ссадину на скуле, а глаза его, на которых Тэхён вынужденно сосредотачивается, сужаются: — А это что такое? Неужели кто-то не выдержал тебя и все же дал тебе по морде? Какого черта он вообще трогает Тэхёна без разрешения? — Упал на беговой дорожке, — недовольно отмахивается от прикосновения Тэхён, попятившись, — растерялся от того, что на хрен все забыл и каким-то образом оказался на движущейся поверхности, и навернулся. — М-м, — дверь в небольшую кухню Чонгук толкает плечом, и его зависимость от зрительного контакта во время разговора очень тянет на нездоровую. — А кто с тобой тогда был? — Хосок, — Тэхён садится на стул, лениво наблюдая за хаотичными передвижениями Чонгука. То, что он начинает звенеть и грохотать тарелками, даже не удивляет. С ним рядом в целом всегда фоном идет такой шум, что в какой-то момент и правда смиряешься и перестаешь обращать на него внимание. Чонгук сказал, что это уже девятьсот шестьдесят седьмой раз, и это удивляет. Неужели все предыдущие разы Тэхён тоже смирился и ни разу не дал Чонгуку по лицу? — Ему глаза на жопу натянуть надо, — коротко звенит микроволновка, оповещая о том, что что-то явно съедобное нагрелось, и Тэхён только в этот момент понимает, что вообще-то реально голоден. От мысли, что Чонгук умеет их читать, становится даже не по себе. — Какого хрена он тебя вообще на беговую дорожку пустил, блять? — Мне надо держать себя в форме, — в тарелке, которую со звоном ставят перед Тэхёном, просто рис, политый соевым соусом, и несколько кусочков кимчи. — Я не ем острое. — Почему? — Чонгук двигает стул, противно скрежеща железными ножками по кафельному полу, а потом плюхается на него жопой и подпирает ладонью подбородок, с предельной внимательностью заглядывая Тэхёну в глаза. — На последнем курсе гастритом болел, — рис пресный, а соевый соус слишком соленый, в сочетании — не так плохо, но только если убрать из этой формулы Чонгука, который пялится так, будто душу высосать взглядом хочет. Закипает чайник. — И? Переболел и что? — Не могу теперь есть острое, сразу раздражается кишечник, и у меня начинается изжога, — кипяток льется в большой стакан с красивой надписью «эксперимент» большими витиеватыми буквами по всей поверхности кружки, и Тэхён морщит нос, заметив ее: — Задолбал, выкинь эту кружку. — Ты сам ее купил пару месяцев назад. — Ты идиот? Это ты гневно требовал ее у Намджуна, потому что забыл дома, когда собирал вещи в лабораторию. — Это вообще не моя кружка. — Твоя. — Тогда почему ты из нее пьешь? — Потому что ты сам мне всегда в нее чай наливаешь! Чонгук удовлетворенно улыбается: — Видишь, какой я заботливый? Чай тебе всегда наливаю. Будешь, кстати? — Буду, — так недовольно буркает Тэхён, будто из кожи готов выпрыгнуть, лишь бы не разговаривать. — Тебе какой? Есть с твоими слезами, — Чонгук шарится по полочке, рассматривая коробочки, — есть со слезами Чимина, Хосока, Юнги и моим издевательским смехом. Тэхён пинает в него стул. Ножки со скрежетом проезжаются по кафелю, теряют равновесие, и стул, драматично взмахнув спинкой, падает у ног Чонгука. Тот опускает на него взгляд всего на пару мгновений, а потом снова невозмутимо глядит на Тэхёна и выгибает бровь: — Так какой? — С лавандой. — Так и скажи: «с твоим издевательским смехом», — точно такой же извергается из уст Чонгука, пока он довольно достает одинокий пакетик из коробки и дергает его так же торопливо и в какой-то мере с садистским удовольствием, как дергает и нервы Тэхёна каждый раз. — Ты специально его так называешь, зная, что это мой любимый. — О, — Чонгук удивленно выгибает брови, ставя перед Тэхёном кружку, — это твой любимый? Не знал. От кружки поднимается бледная дымка пара вместе с характерным лавандовым запахом, напоминающим что-то смутное, утреннее, с ворчанием и тихими завтраками в одиночестве. Тэхён чуть склоняется к столу, невольно вдыхая запах и бормоча под приглушенное: — Ты каждый раз это говоришь, придурок. — У тебя явно с памятью какие-то проблемы, Тэхён, я же говорил, что не нанимался работать попугаем. — Клоуном, судя по всему, нанялся. Ты можешь потише говорить? Голова от тебя раскалывается. — Погромче говорить, говоришь? — намеренно повышает голос Чонгук, придвигаясь ближе, а потом еще с ловкостью ниндзя уворачивается от явно вознамерившейся тыкнуть в глаз палочки. — И местным клоуном у нас скорее ты подрабатываешь. Веселуха каждый день, во, — вытягивает перед собой большой палец, широко улыбнувшись. Тэхён с досадой кидает палочки на стол, откинувшись на спинку стула: — Отведи меня лучше к Хосоку, он хотя бы адекватный. — О, нет. Мало того, что рядом с Хосоком деятельность твоего мозга резко падает до нуля процентов и ты начинаешь верить во весь тот бред, что он вешает тебе на уши, так он еще и покалечить тебя умудрился. — Я не верю в его бред, — с улыбкой отрицает Тэхён. Чонгук морщится: — Да щас. Мир схлопнется в тот день, когда ты послушаешься меня вместо того, чтобы начать ломиться в лабораторию с криками про гибрид Тора, несмотря на то, что на ней висит табличка «Гибридам Тора вход строго запрещен». И вообще, он рану тебе обработал? Если говорить о Тэхёне в этом его противном состоянии, когда он не способен запоминать что-то дольше, чем на пятнадцать и, если рядом с Чонгуком, больше минут, то можно выделить две черты его характера: невозможно раздражительный и слишком доверчивый. Особенно рядом с Хосоком. Именно поэтому Юнги, например, считает, что Тэхёна нельзя выводить из зоны комфорта, потому что малейший раздражитель может ввести его в состояние еще более тяжелое и совсем неизлечимое, и лучше просто каждый раз, как попугай, рассказывать ему только правду-правду-правду матку, чтобы он раз за разом вспоминал то, что знает, без стресса, с чем Чонгук категорически не согласен. Он, может, и не знает Тэхёна так долго, как тот же самый Юнги, но зато уже давно прекрасно понял, что чем больше Тэхён стрессует, тем больше и активнее работает его мозг, и это самая обычная реакция организма любого человека. Каким образом это может повлиять на травму Тэхёна — дело понятное, но Чонгук все еще отказывается соглашаться с тем, что его эксперимент надо окружать мягкими стенками и просто смиренно отвечать на все его вопросы. Сейчас он хмуро жует рис, разглядывая исподлобья Чонгука и, возможно, его насмешливые зрачки, а потом дергается на шум у двери, и сам Чонгук только недовольно морщится, когда та распахивается, а за ней оказывается никто иной, как Мин Юнги собственной персоной. К счастью, из Юнги такой же врач, как и из Чонгука, так что никто из них доподлинно знать, что действительно правильно и полезно для Ким Тэхёна, не может, поэтому сам Юнги может только терпеть то, как над его бедным Тэхёном издеваются, и порываться просто его забрать, но, увы, работа не всегда позволяет, над чем Чонгук каждый раз от души злорадствует. — А ты?.. Юнги пихает Тэхёну визитную карточку, которую тут же вынимает из кармана, просто поймав взгляд Тэхёна. Все тут уже давно научились определять по одному его выражению лица, что он снова на хрен все забыл. — Чон, ты взял кровь? — Мин Юнги, твой лучший друг со времен университета, невероятно умная личность, которая предпочитает притворяться мертвой мышью или жидким азотом, лишь бы его не трогали люди. Не спрашивай у него, как он, потому что он каком кверху, и твой вопрос никак не улучшит ситуацию. Любит кошечек, собачек, вообще все живое и пушистое, что не люди, но ты можешь попробовать вырастить на своей голове пух, и он, быть может, полюбит тебя чуточку больше, — Чонгук со вздохом забирает визитку из рук Тэхёна, попутно сминая ее в кулаке, а потом на секунду мечет злой взгляд на невозмутимого Юнги. Нет, ну а хули он приперся? — У Юнги аллергия на шерсть, какие еще животные? — А, реально? Ну тогда у него явно на что-то другое есть кинк, если не на шерсть. — Нет у него ни на что кинков, — с ворчанием отбивает Тэхён, — только если на молчание. — Он не умеет молчать — от его болтовни повеситься хочется, а ты про тишину мне заливаешь. — Мы точно об одном человеке говорим? Единственное, что Юнги умеет делать громко, так это осуждающе думать, — Тэхён переводит взгляд на вышеупомянутого и фыркает: — Как, например, сейчас. Не переживай, он, — тычет пальцем в сторону Чонгука, — тоже меня бесит. — Не новость, — пресно отзывается Юнги. — О, так он всегда меня бесит? — Неправда, — Чонгук вклинивается в разговор и нависает над Тэхёном, коснувшись кончиками пальцев его колена, — мы вообще-то с тобой друзья не разлей вода. Не помнишь, что ли, как мы неделю назад нажрались в коворкинге? Ты жаловался мне на свою первую неразделенную любовь, слезы, сопли… чай я в честь них назвал. — Не было такого. — Было. — Мне, блин, нельзя пить алкоголь из-за гастрита, что ты несешь вообще? Ты сам этот чай притащил со словами, что будешь поить меня моими слезами, придурок. У тебя тут проблемы с памятью или у меня? — Ты реально, когда плачешь, похож на лимон. — Я никогда не плакал перед тобой! — Как же, скажи еще, что когда мы с тобой Титаник смотрели, ты не ревел белугой над смертью Джека. — Я никогда не смотрел Титаник. Чонгук придвигается к лицу Тэхёна с таким маниакальным блеском в глазах, что Юнги становится немного жутко. — Почему? Тэхён заминается, отпрянув. Напрягается, уперевшись взглядом куда-то в одну точку на лице Чонгука, и судорожно думает-думает, потом вообще зачем-то вспоминает о том, что этот чокнутый требовал всегда смотреть в глаза, и глядит уже в них, беспомощно прикусив губу. Какие же чертовски красивые. Какая же чертовски знакомая мысль. Как перестать в них падать? Как заставить его замолчать? Это можно было бы назвать мольбой о помощи или спасении, но все, что на самом деле хочется Тэхёну, это чтобы Чонгук заткнулся и перестал шуметь хотя бы на короткое мгновение. — Ну? — выгибает бровь Чонгук, недовольно надув губы. — Ты меня наебать пытаешься, что ли, чтобы я поверил, что ты никогда- — Ты не любишь Титаник, потому что тебе кажется история любви Розы и Джека высосанной из пальца и слишком короткой для того, чтобы поверить в силу их чувств, а сама жертва — бессмысленной, — голос Юнги льется патокой и как будто даже успокаивает испуганно забившийся в панике мозг, позволяя расслабиться. Тэхён буквально опускает плечи, выдыхая, тут же переводя на него взгляд и прислушиваясь. — И ты действительно никогда его не смотрел, но начинал несколько раз и бросал на одном и том же моменте, потому что было скучно. Вот за это Чонгук и не любит Мин Юнги: лезет не в свое дело и лучше всех знает, где, как и что надо сделать, абсолютно плюет на то, что Чонгук тут из кожи вон лезет, и постоянно носится с Тэхёном, как курица с яйцом. А ему же не пять лет, чтобы с ним носились! — Третье требование, — Чонгук снова недовольно вклинивается, — когда я рядом с тобой, говори только со мной. А если видишь его, — истеричный взмах руки в сторону Юнги, — то вообще затыкаешь уши и спешишь от него укрыться. — Детский сад, Чон. — Тэхён? — профессионально игнорирует Юнги Чонгук, вперившись выжидательным взглядом в Тэхёна. — Ты не можешь запретить ему общаться со мной. — Так все, валим отсюда, — Чонгук осторожно тянет за собой Тэхёна за запястье, вскакивая со стула, — а то у меня аллергия на жидкий азот. — Не бывает аллергии на жидкий азот, — Тэхён фыркает за спиной, а потом уже щурится, заглядывая в глаза Чонгуку, стоит тому обернуться и привычно пойти спиной вперед. Юнги, благодарить его Чонгук за это не будет, остается на кухне замораживать продукты и тратить впустую воздух. И слава богу. Пусть там и замерзнет. — Ты с ним подольше в одной комнате понаходись, и точно разовьется. Куда собрался? Перекрывает Тэхёну дорогу, а тот вздыхает так, будто до этого по меньшей мере десять раз объяснил Чонгуку всю органическую химию с нуля, а тот снова спросил, в чем ее отличие от неорганической. — В туалет. Можно? — саркастично интересуется Тэхён. Чонгук кусает губу. Тэхён это, правда, трактует по-своему, отчего насмешливо улыбается и выгибает бровь: — Что такое? В кабинку за мной полезешь? — А ты хочешь? — невесело отзывается Чонгук. — Нет уж, спасибо, — останавливается напротив дверей в уборную, а потом бросает еще один, еще более насмешливый взгляд через плечо. — Надеюсь, тишина влияет на тебя благоприятно и, когда я вернусь, ты хотя бы на одну сотую долю процента перестанешь быть таким невыносимым мудаком. — О, это маловероятно. И Чонгук даже не врет: вряд ли хоть кому-нибудь удастся убедить его в том, что можно вести себя менее неадекватно. Или более адекватно. Без разницы, это все еще просто слова, которые никаким образом не влияют и вряд ли повлияют на ситуацию, а Тэхён фыркает напоследок, явно пытаясь этим тихим фырком высказать все свое мнение касательно Чонгука и его невыносимости. О, он в курсе, что невыносим. Старается. Лопатки прижимаются к стене, устало опускаются плечи. Чонгук запрокидывает голову назад, несильно ударяясь затылком, тут же с досадой прошипев что-то невнятное себе под нос. Прикрывает глаза — в такие моменты хочется еще стечь по стенке на пол или снова выйти на улицу и хорошенько проораться, но он позволяет себе только вымученно выдохнуть и спрятать лицо в ладонях. — Не надо было ему, блять, чай наливать. Идиот, — и еще раз затылком об стенку для профилактики, чтобы материал уж точно усвоился. От этого перед глазами пролетают коварные фиолетовые мушки и расслаивается лампочка под потолком. Чонгук глядит на нее сквозь пальцы, мерцающую и белоснежную, отстраненно думая о том, что они тоже здесь нужны для того, чтобы доводить всех сотрудников до бешенства или, как минимум, неконтролируемых приступов агрессии. Мин Юнги, наверное, до того бледный только потому, что впитывает в себя весь этот свет. Уголки губ грустно опускаются. Взгляд безразлично мажет по часам на запястье. 9:16 Впереди еще целый день, а Чонгук уже устал так, будто пахал тысячу лет, а не спал целую ночь. С тяжелым вздохом приходится поднять себя на ноги — слышно, как за дверью шумит вода. Тэхён вышел из кабинки. Дверь из туалета он раскрывает осторожно, тут же сканируя пространство настороженным взглядом. Замирает на Чонгуке. На губах последнего растягивается широкая улыбка, а плечи распрямляются, в грудную клетку набирается побольше воздуха. Внутри грустно разбивается сердце, но это вообще мелочи. Ерунда. Оно у Чонгука девятьсот шестьдесят восемь раз разбилось уже — не новость. Давно привык. Тридцать семь минут. Трех не хватило. Обидно. — Ты что, еще и как ширинку застегивать забыл? — возмущается Чонгук, когда отталкивается от стены и шагает ближе, взмахнув руками. — Мне тебя до китайской пасхи тут ждать надо, что ли? Быстрее никак? Тэхён моргает. Отводит взгляд, нахмурившись: — Ты… кто? Я не помню. — Дед Пихто, — Чонгук закатывает глаза. Цокает языком, тычет пальцем Тэхёну в щеку: — Когда я рядом с тобой, ты обязан соблюдать несколько требований. Первое: смотри только на меня, — в приказном тоне. — Второе: слушай только меня. Третье: говори только со мной. А тех, кто пытается с тобой заговорить, игнорируй. Особенно Мин Юнги. От него ты вообще шарахаешься и прячешься, — шумно, громко, чтобы голос ударялся о стены и прыгал-прыгал-прыгал. — Как тебя зовут? — Я не попугай, чтобы повторять свое имя по десять раз. Забыл — твои проблемы. Вспоминай, значит. — Ты всегда такой мудак? — удивленное в спину. Чонгук снова слабо улыбается, одними уголками губ — маленький истеричный жест, который можно себе позволить прежде, чем повернуться лицом к Тэхёну и больше не отворачиваться. Никогда. Ни за что. — Да.