Пять требований

В дни, когда с самого утра солнце приятно делится теплом через слабенькие лучики, коварно прокрадывающиеся через занавеску, вставать всегда хочется меньше всего. Хочется понежиться в постели, потянуться, зарыться носом в подушку, ни о чем не думать и не переживать о том, что нужно успеть сделать за весь день. Вообще ни о чем думать не хочется. По крайней мере Тэхён и не думает. Он, наверное, никогда не думает, потому что с утра всегда просыпается, как чистый лист. В голове звучит чем-то слишком далекий и совсем незнакомый голос, как будто сквозь плотную вату, что забили валиками в уши: что-то о том, что с памятью у него совсем сильные проблемы, что он все забывает, что забывает снова, и снова, и снова, и снова, и снова, эхом. Это моментально снимает приятную негу сна, буквально выпихивает из постели. В первую секунду стало жутко. Такой тип ужаса, когда по коже пробегает колючий холод и морозится где-то в голове, в мозгах, которые Тэхён изо всех сил пытается напрячь, чтобы… хоть что-нибудь вспомнить после тех страшных, едва сохранившихся в памяти слов. Или до. Сколько прошло времени? Дней? Лет? Когда это случилось? Тэхён ведет взглядом по смятому одеялу на своих коленях, и оно кажется таким облегчающе знакомым, прямо как в его комнате на научной базе. Он… в ней? А сколько он уже в ней? Страшнее думать о том, что было до нее. Что произошло? Где Джин? Где… хоть кто-нибудь знакомый? Лицо человека перед ним, когда Тэхён поднимает уставший взгляд с постели, знакомым совсем не кажется. Улыбчивое, приятное, мягкие ямочки, глаза при такой улыбке у него похожи на полумесяцы, а потом он поворачивается боком, чтобы потянуться рукой к будильнику и выключить его противный пиликающий звук. Нос у него еще красивый — отстраненная мысль — такая ровная линия, рай для художника, и скулы высокие, и подбородок острый, а черты лица все равно мягкие-мягкие и приятные настолько, что руки сами перестают комкать одеяло в руках. Становится спокойнее, чем за мгновение до этого. А что спрашивать? Стоит ли вообще что-то спрашивать? Сколько раз это уже произошло? Наверное, человек перед ним уже столько раз представился, что скривится сразу же, если Тэхён спросит его имя снова. Или не снова? А вдруг все произошло только вчера? — Мы?.. — Добро пожаловать в наш бренный скучный мир, надежда человечества, — декларирует незнакомец внезапно громким, немного высоким и веселым голосом. — Мое имя — Эрвин Смит! — и протягивает руку. Тэхён чуть хмурит брови, отстраненно думая, что имя странноватое для корейца, но не возникает — лишь пожимает руку в ответ. Действие это отдает приятным покалыванием в кончиках пальцев — уже узнавающим. — Эм, — что говорить? Вряд ли человек напротив, Эрвин то есть, не знает имени Тэхёна, так что представляться точно не стоит, — почему надежда человечества? Сколько прошло времени? Самый главный вопрос, но его задавать внезапно жутко. Страшно услышать, что пять лет, а то и больше, страшно вдруг получить подтверждение тому, что у него действительно такие нарушения в памяти. Эрвин тем временем уже выкладывает из шкафа на кровать одежду — Тэхён морщится. Уж ее-то он мог бы и сам взять. Они же не возятся с ним как с ребенком? Или возятся? Страшно. — Потому что у тебя антитела. Какие еще антитела? — От чего?.. Эрвин хмыкает под нос, довольно кивнув, странно ведет ладонью по рубашке, как будто пытается разгладить складки, потом кивает уже на нее. — От вируса. Это Тэхён… еще помнит. Он до сих пор есть? Сколько прошло времени? Брови сходятся на переносице ближе, прикусывается губа. — ДЕФ? — уточняет. — ДЕФ-ДЕФ, — по голосу Эрвина слышно, что развивать эту тему он не особо горит желанием, и, возможно, все дело в том, что он объяснял Тэхёну бесчисленное множество раз и просто устал. Но Тэхён… он совсем не помнит. Сколько прошло времени? — То есть вы уже сделали вакцину? Эрвин смеется. Смех у него похож на перелив колокольчиков, был бы даже заразительным, если не учитывать всю ситуацию. Поразительно то, как он всей своей мимикой и голосом умудряется передавать тон и цвет своей эмоции. Такой… как будто оранжевый, как апельсин. — Без твоих мозгов мы можем только стоять над ампулами с твоей кровью и молиться, что она сама обратится в вакцину. Тэхён хмурит брови. Его мозгов теперь совсем нет, такая черная и звенящая пустота, что становится ужасно не по себе. Какие мозги? Тэхён чувствует себя голым от того, что, как бы ни пытался, не может вспомнить ничего, кроме каких-то странных островков воспоминаний в длинной и изорванной ленте. Большая часть из них сосредоточена в детстве, позже — школа, школа, школа, уставший Джин, еще более уставшая мама, много слез — с губ срывается тяжелый вздох, прерывистый и болезненный. Еще позже очередное липкое ничего — он в университет не поступил? Нет, поступил же — должен был, иначе как его на научную базу пустили бы работать? Джин всегда слишком ревниво относится ко всему, что касается его экспериментов… экспериментов… Какое мерзкое слово. Хочется на него зарычать, и Тэхён хмурится еще сильнее, не понимая собственной реакции. — Иди в душ, — Эрвин, кажется, трактует эту хмурость по-своему. Впрочем, спорить с ним не хочется. Кто он вообще такой? Тэхён помнит научную базу, но Эрвина… Он даже пытается изо всех сил напрячься, чтобы выловить его лицо среди персонала, может?.. Нет, точно не знает его. Сколько прошло времени? В отражении зеркала на Тэхёна смотрит человек совершенно незнакомый. По крайней мере, не тот, кем он точно был… год назад? Два? Сколько прошло времени? Вроде те же черты лица: глаза на месте, брови тоже, из нового только разве что страшный шрам, пока еще свежий, даже сгладиться особо не успел, на левом плече: разорванная и сшитая обратно, оттого и плохо сросшаяся кожа, подранная то ли зубами, то ли когтями. Таких шрамов еще несколько находится на руках и груди, но все поменьше. Противно смотреть. На лице легкая щетина, все родинки никуда не убежали, не съехали губы, не начал косить нос. Тэхён вздыхает, бездумно проводя ладонью по лбу. Все равно как будто все другое — меньше стали щеки с того момента, каким он помнит себя, длиннее волосы… Будто не в своем теле себя ощущает — коротко мажет взглядом по рукам… явно менее массивным, чем раньше, как будто… голодал. Потом опускает взгляд ниже. Тут же поднимает, безразлично потянувшись рукой к бритве. Какая разница, как он выглядит? Все равно забудет. Он, наверное, каждое утро так себя в зеркале рассматривает и каждый раз так думает. Эрвин сказал, что у Тэхёна антитела к ДЕФу, и это волнует гораздо больше, чем собственное тело, тем более что оно от Тэхёна точно никуда не убежит, а вот память точно убежит, и лучше подумать об этом, пока он помнит, чем потом снова… Если он вообще вспомнит об этом спросить. Антитела? Как они вообще узнали, что у Тэхёна антитела? Откуда? Для того чтобы их найти, ДЕФом нужно переболеть. На научной базе инфицированных держат? С каких пор? Тэхён даже не помнит, чтобы он в стенах родной научной базы работал над вакциной, а Эрвин говорит, что без него не справляются. Им же даже просто в разработках не давали участвовать, как тогда так вышло, что у Тэхёна антитела? Тем более что с инфицированными он никак не мог контактировать, на базе же сидел. Или кто-то заразился? Что произошло? Тэхён заболел? Если заболел, то как? Думать больно. — Тэхён, ты в порядке? Хосок стучит костяшками пальцев, прислушиваясь к тишине за дверью. Скорее всего, Тэхён просто пялится на себя в зеркало — всегда так по утрам делает. Либо бреется — привычкам не изменяет. Это даже забавно с учетом того, что Тэхён сейчас скорее похож на плейлист человека, который никак не может выбрать трек: пару секунд послушал — переключил, пару секунд послушал — переключил. Все-таки опять переключил — это становится заметно сразу по взгляду: он у Тэхёна слегка задумчивый, немного тревожный и настороженный, проще говоря, типичный для человека, который не понимает, где он, кто перед ним и что ему говорить. — О, привет! — Хосок широко улыбается. — По лицу вижу, что ты ничего не помнишь, так что не переживай. Я, эм, Дазай. Дазай Осаму, да, — хотя лично Тэхёну он никогда не нравился, потому что вся его литература сплошь и рядом пронизана суицидальными мыслями. Хотя что еще взять с суицидника-то? — Мойся уже давай, потом немного позавтракаем и в зал пойдем. Тэхён не мнется, как будто даже не пугается, и Хосока, честно говоря, всегда восхищало его умение приспосабливаться в любых условиях. Он бы, может, даже мог и вакцину со своей рыбьей памятью изобрести, не забудь он все университетские годы. Забавно даже. И почему у него провалы в каких-то абсолютно неожиданных временных промежутках? Университет не помнит, но помнит их научную базу. Но с научной базы помнит только первые пару лет, когда здесь не то что Хосока не было, даже Юнги не пришел. Хотя Юнги вроде как сорвался через неделю после начала эпидемии, у него всегда ручки над Тэхёном и его сохранностью тряслись и дотряслись до такой степени, что Тэхён его теперь вообще не узнает. Он, блин, даже не помнит, как они вакцину вместе разрабатывали — только первые пару дней эпидемии, всеобщую панику, сообщения в телевизоре и сирены, особенно тревожно вопящие по ночам, а после такой большой провал, обрывающийся на коротких днях его полного забытья в температуре, взволнованно склонившихся над ним лиц, которые он, впрочем, тоже не особо запомнил, но зато хорошо запомнил гул голосов и то, как Чонгук пресно сообщает ему о его нарушениях в памяти. Удача почти, хотя самого Чонгука он вообще не запомнил. И слава богу. Юнги считает, что нарушения в памяти Тэхёна — необратимые, связанные с уменьшением объема гиппокампа, а Чонгук, что это ПТСР. Хосок не считает никак и просто грустно глядит, как Тэхён каждый раз потеряно моргает и хмурится, пытаясь понять, где находится. У них даже нет оборудования, чтобы обследование провести, да и не врачи они, а лечить пытаются. Точнее Чонгук — зубы скрипят, стискиваясь между собой сильнее, чем стоило бы, и Тэхён реагирует на это немым вопросом в глазах. Имя опять спрашивает. Чертовски больно от того, что он его каждый раз спрашивает. — Не расстраивайся, ладно? — голос тихий, вата, мякоть и много грусти. — Меня зовут… меня зовут Пьеро. Тэхён шутку не понимает и кивает до того серьезно, что становится еще более уныло. Это так тупо — каждый раз ждать, что он закатит глаза в своей любимой манере и махнет на него рукой, пробормотав что-то в стиле «придурок, достал со своими шутками». Он уже три месяца так не говорит — за него Чонгук отдувается. Даже не верится, что уже три месяца прошло — дни вообще пролетают слишком быстро, тошнит от запаха спирта, тошнит от белых стен лаборатории, но еще больше тошнит от себя и своего собственного клоунизма, который, со слов Тэхёна, у Хосока в крови. Лучше бы у него антитела были в крови, так они бы Тэхёна хотя бы не так сильно мучали, выкачивая из него кровь литрами. Ладонь касается его макушки, пока он склоняется над гирями, только-только закончив с разминкой. Пальцы прочесывают пряди больше задумчиво — это успокаивает. Ну, Тэхён хотя бы жив, а пока он жив, надежда остается. Вообще всегда последняя умирает. Хосок каждый раз себя успокаивает тем, что Тэхён в целом не умер и каким-то образом умудрился дотащиться до их железных стен со своими-то ранами, и они должны радоваться как минимум этому. Хотя Юнги тогда чуть на месте не скончался от ужаса. Один Чонгук был спокоен и равнодушен, если не считать его мертвенную бледность. Снова стискиваются зубы. — Зачем вообще это все? О, любимый вопрос Тэхёна. Одинаковые он задавать никогда не любил и предпочитал либо переформулировать точнее, если собеседник не давал внятный ответ, либо не задавать больше в целом, сочтя ответ за простую человеческую глупость и не видя смысла докапываться больше, а теперь повторяет за милую душу, каждый раз напоминая о том, что… Ни черта он не помнит. — Чтобы раздуться до состояния киборгов-убийц и потом переколошматить всех зомбаков своими бицепсами, — ответ, впрочем, Хосок все равно дает всегда разный. Может, Тэхёну просто особый требуется, чтобы он вспомнил? Как ключики подбирать, засовывая каждый раз в скважину разные. Взгляд Тэхёна, хмурый и недоуменный, скользит по фигуре Хосока, ненадолго задерживаясь на его руках. О, он знает, какой ответ прозвучит следом. — Что-то ты не сильно похож на киборга-убийцу. Так и знал. Хосок пожимает плечами, усаживаясь на стул и подхватывая бутылку с водой. Раскручивает крышку, закручивает, раскручивает, закручивает… — Такой тип тренировок, — честно отвечает. — Я работаю на выносливость, — пауза. — Ты, если что, обычно на силу. Точнее, у тебя смешанная. Я вообще сам не понял, что ты там делал, но у меня есть программа тренировок твоя, если что. Просто из-за… из-за твоей травмы сейчас скорее восстанавливаешься, — пожимает плечами, — а так ты занимался сам… Но это ты, наверное, помнишь. — Да. Всегда соглашается. Тоже что-то вроде ритуала. Иногда Тэхён забывает все на хрен прям во время тренировки, и Хосок черта с два теперь хотя бы раз пустит его на беговую дорожку — вообще ужас, он так навернулся, что грохот на весь этаж стоял, а у Хосока вся жизнь перед глазами пронеслась. Чаще всего Тэхён не подает вид, что забыл все, а тогда сообщил об этом настолько громко, что Хосок потом еще раза четыре на всякий случай проверил, не сломал ли он ничего. Хотя чаще Хосок просто сам замечает, что Тэхён опять ничего не помнит. Это всегда видно, и особенно забавно потом смотреть, как Тэхён хмурится, пытаясь где-нибудь на Хосоке разглядеть хотя бы бейджик. Хоть что-нибудь, чтобы вспомнить имя. Хосок его специально не носит. Юнги всегда из-за этого бесится. Надо бы надеть, наверное. — Эм, — взгляд у него на мгновение становится совсем отстраненным, а потом, когда приобретает осмысленность, становится скорее удивленным. Смотрит на гири в своих руках, а потом… недолго подумав, просто продолжает их тягать. Даже вопросов не задает. Иногда и правда легче сделать вид, что ничего он не забыл, — так создается впечатление, что между его провалами проходит больше, чем пятнадцать минут. — Зачем вообще это все? Хосок смеется: — Это задание от правительства. У нас теперь в химики берут только качков. Так что работай усерднее. Еще больше бесит, что Тэхён даже не пытается возразить и парировать тем, что это полный бред. Когда Хосок прибыл в их лабораторию для разработки вакцины, Тэхён уже вовсю корпел над ней, периодически отмахиваясь локтями от Джина, и первое, что он сказал Хосоку, было то, что красные дорожки они еще никому не расстилали в качестве приветствия. А все потому, что Хосок с ходу снес стойку с ампулами чьих-то образцов крови. Та зловеще растеклась по полу, а осколки ампул поблескивали в свете вырвиглазно белых ламп, и это выглядело жутко до тех пор, пока Тэхён не вставил свои сто вон. Хосок уже тогда понял, что они поладят. И понял, что потеряет в этой лаборатории сердце, когда увидел Юнги. Ха-ха. А потом пришел еще Чонгук, локдаун, бессонные ночи, жаркое лето, но дождливый конец июля, Юнги приволакивает Тэхёна внутрь лаборатории всего в крови, Хосок с дрожью вспоминает разбитые ампулы на полу и ночью впервые молится, пока Чонгук и Юнги кое-как пытаются спасти Тэхёну жизнь. От вируса он не умер, но был на грани из-за потери крови, даже смешно. Дальше хуже: Тэхён приходит в себя и глядит на них круглыми от непонимания глазами, а потом через пятнадцать минут снова так же, и снова-снова-снова, в перерывах отключаясь. Юнги плачет, Чонгук со злости расхреначивает кружку на кухне, а потом… все успокаивается. Устаканивается. Ни связи, ни лекарств, смирение и полная изоляция в стенах лаборатории без возможности не просто выйти наружу — даже связаться с кем-то, чтобы сообщить о том, что у них тут самородок, способный вылечить все человечество. Обидно. Такая ирония судьбы, что остается только молиться, чтобы кто-то вспомнил о существовании богами забытой лаборатории на самом краю Кореи в крошечном городке под названием Косон. И что у них хватит запасов еды. И что стены выдержат. И что они переживут зиму. И что с Тэхёном все будет хорошо — лично он успевает забыть Хосока три раза, пока они занимаются, но вопросов, впрочем, все еще не задает, предпочитая просто плыть по течению, осознав, что снова все забыл. Знакомые стены его все равно всегда успокаивают. — Зачем вообще это все? — Ты у нас гибрид Тора, и тебе обязательно надо набрать форму. — Чего? — Гибрид Тора. Супергерой такой, не помнишь? Точно же смотрел фильмы. Мы вывели новую расу, и ты стал… экспериментом. Твои ДНК необходимы для того, чтобы создать вакцину от ДЕФа, так что после этого пойдем в лабораторию, окей? Тэхён каждый раз просто молча кивает. Переваривает слова Хосока с жутким недоверием, но смешнее только то, что каждый раз верит. Честное слово, Хосоку даже не стыдно за такие маленькие шалости. Может, однажды он просто вспомнит, что слышал эту фразу порядка ста раз и все сто раз его выгоняли из лаборатории чуть ли не с криками, и даст Хосоку по морде за такие приколы? Возможно, в некоторой степени Хосок этого ждет. Очень сильно ждет. — Ты заебал, — то, как раздраженно звучит голос Чонгука, когда он пытается остановить Тэхёна от проникновения на неприкосновенную территорию, каждый раз как сироп на сердце. Хосока Чонгук перехватывает в коридоре, заглядывает в глаза, вероятно, собираясь возмущенно выпытать, какого хрена он один и где Тэхён, но потом только щурится, разглядев неприкрытую насмешку, и крепко сжимает в руках кружку с чаем. О, у него, вероятно, был перерыв. И поделом. Тэхён бы точно сказал, что это детский сад или, как минимум, массовый буллинг, но от массовости среди них только Хосок и Юнги, так что это было бы чересчур громким заявлением, а пока Тэхён лишь упорно ломится в лабораторную, игнорируя все листочки с забавной надписью «Гибридам Тора вход строго запрещен». А Хосок всегда говорил, что Чонгук пишет как курица лапой! — Нет, Тэхён! — орать он начинает еще издалека, но бежать не может из-за чая в руке, который от резкого рывка вперед бултыхается в кружке и немного проливается на кожу. Вероятно, Чонгук от этого так громко шипит. — А ну отойди, блять, от двери! — Ты кто? — Дед Пихто, — кружка резковато и торопливо пихается в руки любопытно выглянувшего на крики Чимина, а сам Чонгук протискивается между дверью и Тэхёном, силясь оттолкнуть его подальше, — нельзя туда. — Локи сказал, что- — Срать я хотел! — Чонгук пыхтит, зажатый между дверью лаборатории и Тэхёном, и явно еще больше раздражается от того, что размахивать кулаками ему нельзя. — Но он сказал, что я гибрид Тора- — Во-первых, гидрид тория. Во-вторых, это, блять, вообще другое, идиот. О, сейчас про уран начнет заливать. Хосок опирается плечом о стену и довольно скрещивает руки на груди, улыбаясь уголками губ. Картина и правда чудесная. — Хён, зачем ты так?.. — Чимин вот божий одуванчик и пока еще не может привыкнуть к тому, что Тэхён знать его не знает и, вероятно, никогда не запомнит, отчего каждый раз расстраивается чуть ли не до слез. Совсем юный пацан, жалко даже. И как его в эту пустошь занесло? Так бы и помер, если бы его Намджун не подобрал. — Он меня бесит, — Хосок пожимает плечами. — Тэхён-хён? — до того удивленно спрашивает Чимин, что становится еще смешнее. Ну да, как может Тэхён кого-то раздражать? Это у Чонгука надо спрашивать, он с раздражением по отношению к Тэхёну на «ты». — Чонгук. Чимин примолкает, понимающе опустив голову. Ему, наверное, не особо хочется вмешиваться во все эти разборки, но, когда живешь бок о бок с этими разборками, выбора особо не остается. Хосок даже испытывает что-то вроде легкого укола вины за то, что вообще начал этот диалог с Чимином. Незачем его вмешивать, он и так больше всех перестрессовал из-за этой войны между Чонгуком и Юнги с Хосоком. — Ну… мы же не можем знать наверняка, что это было намеренно. Пока Тэхён-хён не вспомнит сам, — добавляет неуверенно. Как будто боится разозлить. Как будто защищает Чонгука. Хосок тяжело хмурится. Чонгук в этот момент явно втирает какую-то дичь своим крикливым в те моменты, когда он коммуницирует с Тэхёном, голосом, аж в ушах звенит, и его глаза горят каким-то азартом, почти удовольствием. Больше всех радуется, что с Тэхёном все это произошло. Ублюдок. — Это он виноват.

***

Визитки Юнги распечатал на остатках краски в принтере, наверное, просто потому, что это самое болезненное — каждый раз представляться как в первый. Хотя ему в любом случае приходится: одного имени никогда не бывает достаточно, а Тэхён становится очень… говорливым, когда понимает, что никто не собирается ругаться на него за то, что он задает вопросы. Не зря Юнги всегда в резюме указывал, что одно из его самых главных преимуществ — стрессоустойчивость. О да. — Ты как? Тэхён спрашивает это каждый раз. Зачем — одному богу известно, и если Чонгука это всегда веселит до чертовски раздражающей улыбки на губах, то самого Юнги каждый раз бьет под дых до того сильно, что перед глазами все плывет. Приходится опустить голову и сухо шмыгнуть носом. Что-то он совсем расклеился. — Все нормально, — довольно классический ответ. Вряд ли он когда-нибудь скажет Тэхёну, что ни черта он не нормально. Да и как об этом рассказать? Прости, Тэхён, я не в порядке. До сих пор. Прошло три месяца с момента, как ты забыл меня и все-все, что нас связывало, а я до сих пор просыпаюсь по ночам с криками на губах, потому что мне снишься ты, твое бледное лицо и мои собственные трясущиеся ладони. В твоей крови. Я настолько не в порядке, что каждый раз, когда ты вновь и вновь спрашиваешь мое имя, мне хочется разрыдаться. Вот прям позорно. Как девчонка. Ты бы точно надо мной посмеялся и сказал посмотреть на ситуацию под другим углом. Что-то вроде «зато теперь я не помню, как ты с визгом скатился жопой по лестнице на третьем курсе» или «ты можешь каждый раз рассказывать мне всякие небылицы, а я возьму и поверю». Хосок, кстати, так и делает. И ты реально веришь. Каждый раз чертовски больно от того, что ты берешь и веришь. Прости, Тэхён, я не то что не в порядке — мне просто хуево. Вот именно так, а ты каждый раз задаешь этот вопрос, и слова застревают у меня в горле, потому что, как бы хуево я себя ни чувствовал, тебе все еще хуже. И это убивает меня каждый раз. — Пойдем на улицу, — Тэхён еще, может, посмеялся бы с его лица, сказав что-то в стиле: «Астат распался раньше, чем ты успел что-либо с ним сделать?» Да нет. Я просто весь распался. — А разве можно? — недоверие в голосе. Точно, помнит же про ДЕФ. Юнги кивает: — Можно. Через три месяца после того, как мы начали разрабатывать вакцину, Намджун установил нам стену, которая ограждает территорию базы. Так что на улицу выйти можно, но за пределы стен лучше не пытаться. Хосок всегда шутит, что он уничтожит всех гребаных титанов в особо дождливые дни, а в солнечные — тоскливо выдыхает, что хочет посмотреть мир за стенами, но Тэхён никогда не понимает его шуток, потому что его увлечение аниме пришлось на второй-третий курсы. И ни черта он с этих курсов не помнит. — Понял. Тэхён идет даже как будто бодро — вполне себе понятная реакция. Погода сегодня на удивление солнечная, но это, вероятно, всего лишь, дай бог, на пару дней. Потом уже совсем осень начнется. Серость, сырость и холодина. — А почему тут так пусто? В моих воспоминаниях в лаборатории всегда много людей. — Остались только я, ты, Хосок, Чонгук и Чимин. Но они все пришли позже, чем помнишь ты. — А остальные куда делись? Где Джин? Юнги опускает взгляд в землю. — Кто-то погиб, кто-то уехал раньше, решив остаться с близкими. Ну и стены установили потому, что в научный центр прорвались инфицированные. Пожалуйста, не спрашивай о Джине. — А как мы выжили?.. — Чимина тогда в целом не было в нашей команде, я, ты, Хосок и Джин уезжали в город с Намджуном за образцами. Чонгук — понятия не имею, но, зная его, наверняка заныкался где-то и просто просидел все то время, пока была зачистка. Тэхён задумчиво пинает камешек под ногой, плотнее кутаясь в куртку. Это Чонгука куртка, и это тоже раздражает, личная Тэхёна слишком легкая для такой погоды, а одежда Юнги и Хосока ему маловата: Тэхён в плечах шире и в руках длиннее. Зато Чонгука в самый раз! Каждый раз до трясущихся поджилок… — И к вам даже не прислали никого в помощь? — Должны были. — Были?.. — После того, как установили стену, Намджун приезжал-то всего пару раз. Один раз как раз, когда Чимина привез — по дороге буквально выхватил. У него в его доме куча инфицированных была, и он пытался спастись. Намджун решил, что Чимин будет сподручным нам. Он теперь с тобой сидит, когда мы занимаемся разработкой вакцины, ну или бегает с мелкими поручениями и в перерывах зубрит химию. В последний раз, когда Намджун приезжал, привез еще и учебников, чтобы парню было чем заняться. Тогда же завез провизии. И в следующий раз должен был привезти еще людей и транспорт нам, но перестал выходить на связь. Ее в целом нет. Мы тут заперты, а наружу выходить опасно. Черт его знает, что в мире происходит. Интернета тоже нет. Вода пока есть, электричество пока есть, но никто не знает, когда нам отрубят вообще все… Возможно, про нас просто забыли. Или миру пришел конец. Тэхён долго молчит. Покусывает губы, прогуливаясь туда-сюда. Вертит головой. Особенно долго рассматривает стену, а потом вздрагивает. Похоже, что от порыва ветра, но Юнги знает, что это значит — Тэхён все забыл. Чистый лист. Опять. — Ты… знаешь моего брата? Ким Сокджин, — когда Тэхён переводит взгляд на Юнги, то задерживает его не более, чем на секунду. Вероятно, не хочет давать понять, что он понятия не имеет, кто перед ним стоит. Юнги молча протягивает ему свою визитку. Она позже прячется в карман, а еще позже снова выгребается и отправляется в стопку. Бесконечный круговорот визиток, которые Тэхён никогда не запоминает. — Знаю, — горьким шепотом. Честно говоря, Юнги каждый раз надеется, что Тэхён не спросит именно о Джине, но он спрашивает. Чаще, чем самому Юнги этого хотелось бы. Хотя не то чтобы это удивляло. — Он сейчас тоже в лаборатории? — Он пропал без вести полгода назад. Тэхён поджимает губы. Самое страшное — это думать о том, сколько раз Тэхён уже узнал о смерти родного брата. Юнги сбился со счета после двухсот семьдесят третьего и с тех пор каждый раз молится, что ему не придется рассказывать. Но ему приходится. Каждый раз, когда он остается с Тэхёном наедине. — Как?.. — спрашивает тише. — Ты этого не помнишь, но через буквально пару дней после распространения ДЕФа Намджун прислал вам образцы вируса и сказал начать разработку вакцины. И через три месяца после того, как мы начали, — на тяжелом вздохе, — Джин внезапно сорвался в Сеул без каких-либо объяснений. Сказал, что нашел что-то в вирусе, что надо обсудить с Намджуном. Ты уговаривал его остаться и дождаться, когда к нам сами приедут, пытался выяснить, что именно он узнал, но Джин… в общем-то, ты сам его знаешь. Он поехал на нашей служебной машине. И не вернулся. Официально его объявили пропавшим без вести, но… Тэхён опускает взгляд в землю. Потом садится на корточки. Прячет голову в ладонях. Реакция у него всегда одинаковая, и Юнги каждый раз пытается подобрать слова, чтобы его утешить, но в итоге больше терзает собственное сердце и, возможно, самого Тэхёна. Чонгук постоянно говорит, что не надо об этом рассказывать, но, честное слово, Юнги скорее в лицо ему плюнет, чем прислушается к его словам. Это, как показывает практика, чревато. — Прости, что рассказываю тебе об этом так. — Ничего страшного, — шелестом звучит в ответ. Но это все-таки страшно: в моменте узнавать, что единственный член твоей семьи погиб, а ты не то что похоронить его не можешь — даже просто запомнить то, что он умер. И узнавать каждый раз по кругу. Ад. Радует только то, что варится в нем Тэхён всегда недолго. Достаточно минуты, и он уже поднимает голову, чтобы посмотреть на Юнги долгим, но растерянным взглядом: — Как тебя зовут? Юнги вздыхает. Молча протягивает ему визитку. Тэхёну обычно требуется не больше тридцати секунд, чтобы прочитать пару раз имя и фамилию, да короткую должность, повторить шепотом, чтобы запомнить, но только это ни черта не поможет ему запомнить. — Мы с тобой учились в одном университете, — поэтому, мысленно отсчитав тридцать секунд, Юнги присаживается на корточки рядом, скользя взглядом по серым металлическим стенам. Это чтобы на Тэхёна не смотреть — всегда больно от того, как внимательно он прислушивается, чтобы потом на хрен все забыть, — в одной группе. В первый учебный день ты на вводной лекции вместо того, чтобы слушать ректора, намешивал в каком-то приложении на телефоне нитроглицерин, а я случайно заметил. А потом, когда домешал его, ты потряс телефоном, с довольным видом прошептав «бабах», и убрал его в карман, а я от неожиданности заржал. Так и познакомились. Тэхён смеется. Приятно. Всегда приятно, когда удается поднять ему настроение. Это Юнги мысленно еще в диалоге о Джине, а у Тэхёна уже новая жизнь началась. — В общем-то мы и в общаге в одной комнате жили, так что… ты вообще-то мой лучший друг, — со слабой улыбкой, — мы вместе прогуливали пары по основам химической технологии, а ты потом материл меня за то, что поддался на мои уговоры и зубрил в ночь перед экзаменом и так же материл каталитические процессы. На экзамене, к слову, ты назвал их каталиксическими, за что получил минус балл и потом материл меня еще больше… — ты пару раз чуть не взорвал лабораторную просто потому, что тебя бесил препод, а еще стабильно травил несмешные анекдоты на лекциях на галерке, но преподаватели всегда оставались благосклонными к тебе просто потому, что тебе равных никогда не было. До сих пор нет. И никогда не будет, даже если ты всю жизнь будешь забывать все каждые пятнадцать минут, я все равно тебя не оставлю. Никогда не оставлю, потому что ты мой лучший друг. Потому что благодаря тебе я полюбил всей душой и сердцем химию, хотя поступал лишь потому, что меня с детства заставляли этим заниматься. Потому что в самые тяжелые времена ты снова намешивал в телефоне в дурацком приложении нитроглицерин и встряхивал, сразу шепотом добавляя «бабах», а потом с серьезным видом утверждал, что теперь все проблемы просто подорвались и волноваться не о чем. Потому что прошло семь лет с нашей первой встречи, а я… — А после окончания магистратуры ты прошел стажировку в ДжиСи Фарма и устроился сюда. Я на какое-то время ездил в Японию, но вернулся сразу, когда началась эпидемия. — Ты как? …до сих пор люблю тебя. Воздух заталкивается сквозь сжатые зубы. — Все нормально. Ложь-ложь-ложь. — И ты теперь всегда со мной сидишь? — Тэхён склоняет голову вбок, все так же продолжая сидеть на корточках. Ему, наверное, вполне удобно, но земля-то ведь не теплая. Юнги со вздохом встает и тянет его за капюшон наверх. — Нет. Нас тут всего четверо, не считая тебя, поэтому мы меняемся. Кто-то разрабатывает вакцину от ДЕФа, кто-то сидит с тобой. Либо оставляем Чимина, он тут просто за красивые глазки. Я обычно сижу с тобой по понедельникам и четвергам, по вторникам и средам Хосок, по субботам и иногда воскресеньям, если забирает тебя у Чимина, Чонгук, а Чимин, собственно, по пятницам, потому что мы стараемся в пятницу собрать все наработки и подумать вместе, и в основном по воскресеньям. Но это плавающее расписание — на деле чаще получается так, что тот, кто свободен, тот и следит за тобой. Но ты не приносишь проблем, — заранее, потому что Тэхён обожает это спрашивать, — мы просто на всякий случай, поэтому не переживай. Мы очень волнуемся о тебе. Тэхён не спрашивает, наверное, только потому, что Юнги ответил на его вопрос. Захлопывает рот и разглядывает небо, высоко задрав голову. Оно сегодня чистое и голубое, ни облачка, как будто ненастоящее. Даже пыли почти нет в воздухе, оттого и дышится как будто бы легче. Хорошо, что все-таки вышли погулять. Черт его знает, когда получится еще раз с этой погодой. — Вы разрабатываете вакцину? — ну конечно он удивляется. — Уже десять месяцев. — Так долго? — У нас не очень хорошо идут дела, — Юнги криво улыбается, — тебя не хватает. Тэхён опускает уголки губ. — Не думай об этом слишком много, — хочется стереть с его лица всю печаль, но все, что может себе позволить Юнги, так это потянуть его за локоть с улицы. Становится прохладнее, — ты не виноват, ладно? Это наши проблемы, что мы такие тупицы. — Будь вы действительно тупицами, вас бы тут не было, — ну конечно он так скажет. Это тоже похоже на Тэхёна. В чем-то он совсем себе не изменяет. Юнги опускает взгляд в землю, грустно улыбаясь. — А почему вас четверо? Лаборатория же рассчитана человек на тридцать, если не больше. — Это все, кто остался. — А остальные? Улыбка получается истеричной. — Погибли или уехали к родным. — Погибли? Бесконечный круг. По ночам Юнги видит кошмары, а днем они настигают его наяву. Никуда не спрятаться. Хочется закричать.

***

Чимин не любит пятницы всей душой и сердцем. Это даже забавно, потому что пятницы еще года полтора назад были, скорее, его самым любимым днем недели: конец учебной недели, впереди два дня выходных, можно отдохнуть и расслабиться. Сейчас он бы смело вычеркнул их из календаря. — Прости, я ничего не помню. Полагаю, опять. Вздох получается неровным. Чимин поудобнее перехватывает блокнот, в котором по просьбе Чонгука записывает все вопросы, после которых у Тэхёна происходит откат, и там же помечает время. Зачем — черт его знает, но Чонгуку верить хочется. И так можно не чувствовать себя бесполезным. — Все в порядке, — пальцы нервно сжимают ручку, а ее стержень скрипит о бумагу, пока выводит неровное «мы разрабатываем вакцину так долго?». Тэхён спросил. И снова все забыл. Пятнадцать минут. В общей сумме он с самого утра успел забыть Чимина уже двенадцать раз, и есть стойкое ощущение, что еще парочка, и у Чимина из глаз польются слезы. — Меня зовут Чимин, — и даже ведь разозлиться не на кого. Тэхён-то уж точно не виноват, хоть и выглядит так, будто он по меньшей мере убил всю семью Чимина у него на глазах особо жестоким способом, а потом внезапно раскаялся. — Я с тобой… временно сижу. Ты можешь спрашивать все, что хочешь… — Сколько тебе лет? Хотя чаще всего Тэхён спрашивает именно это. Скорее всего дело в его лице в первую очередь, слишком уж юно выглядит Чимин. Обидно. — Шестнадцать. — Почему ты тут? Второй по популярности вопрос. Ха-ха. Постоянное повторение одной и той же ошибки в ожидании иных конечных результатов — один из признаков безумия, как говорил кто-то там очень умный, и Чимин порой действительно сдерживает безудержный и немного сумасшедший смех. К такому его жизнь точно не готовила. — В мой дом прорвались инфицированные, так что я оттуда ушел. Несколько дней шатался по улицам, вышел на какой-то пустырь на отшибе города, а там меня нашел Намджун-хён и привез сюда. — А твои родители? Ауч. А вот каждый раз больно. Чимин опускает взгляд на свои ладони. Лампочка мигает. Так было в каком-то ужастике, но в этом ужастике в конце все выжили, а они… Выживут ли они? Если ворвутся инфицированные, сможет ли Чимин его защитить? — Прости, — тут же прилетает. У Тэхёна теплые ладони, когда касаются ладоней Чимина и сжимают. Чимин цепляется за них так, будто помощь нужна тут именно ему, а не Тэхёну. Нашел кого жалеть. Он хотя бы здоров. — Не переживай, — даже получается улыбнуться, — уже больше полугода прошло. Я… почти смирился. — Врешь. Самое страшное то, что Тэхён остается Тэхёном. Всегда. Даже когда все забывает. Он смотрит прямо и все-все понимает, так же, как и когда Чимина только-только привезли. На следующее утро Чимин мокро и болезненно закашлялся. Горло жутко болело, а мамы не было рядом, чтобы сказать ее любимое: «Скажи а-а». Хотя там даже не надо было говорить «а-а», чтобы понять, что все плохо. Пришлось говорить, что все в порядке. Ни черта в порядке Чимин не был, но почему-то от мысли, что он доставит еще больше проблем этим взрослым и серьезным дядькам, стало так страшно, что легче было сжечь свою температуру вместе с телом дотла, лишь бы не жаловаться. — Ты несколько дней по улице в своей легкой курточке шатался, еще бы ты не заболел. Тогда Тэхён, кажется, успокаивал, но успокаивало даже не то, что к его болезни отнеслись с пониманием, а то, что все дни жуткой и изматывающей температуры Тэхён молча просидел у кровати Чимина. Он тогда просыпался разве что минут на пятнадцать, а потом снова проваливался в бредовые сны, полные инфицированных, крови, страшных воспоминаний обрывками: что-то вроде мутных глаз матери с точкой-зрачком, ее посеревшей кожи, много-много таких лиц, улицы, переулки, бесконечный бег, а в конце всегда тупик, но из этого тупика его всегда вытягивали в последний момент. Всегда оказывалось, что это Тэхён: его ладонь на лбу, стирающая пот, или успокаивающий голос, убеждающий в том, что это просто кошмар. Реже Чимин просыпался сам и сквозь набежавшие на глаза слезы глядел, как Тэхён читает какую-то книгу с расслабленным выражением лица, по-хозяйски развалившись на стуле рядом с кроватью. Всегда успокаивало то, каким невозмутимым он оставался в ситуациях по-настоящему страшных. Хотелось бы ему стать хотя бы вполовину таким же, как Тэхён, а Чимин только и может, что каждый раз грустно жмуриться, чтобы не заплакать от обиды. Почему он каждый раз забывает? Почему-почему-почему? — Моя мама умерла, когда я был в одиннадцатом классе, прямо перед выпуском. Опухоль мозга, обнаруженная слишком поздно. Я мечтал, чтобы она дождалась, пока я не окончу университет. Хотел попытаться поступить на химика и разработать лекарство вместе с братом. Он биотехнолог, — эту историю Чимин слышит тоже уже в тысячный раз. И каждый раз как в первый. Удивительно. Взгляд поднимается с колен — Тэхён, наоборот, глядит в окно, чуть улыбаясь уголками губ. — Судя по тому, что я помню лабораторию, на химика я все-таки поступил, — с тихим смешком продолжает Тэхён, — но все равно опоздал. Знал, что так будет, — замолкает ненадолго, чуть нахмурившись. Будто вспоминает что-то, — и если ты думаешь, что я смирился, то нет. Так всегда будет. Чимин кусает губу. Еще более обидно от того, что свои драгоценные пятнадцать минут Тэхён тратит на то, чтобы утешить какого-то мальчишку, которого он не помнит. По сути, незнакомца. Не спрашивает о близких, не спрашивает о вирусе, о том, что помнит, — просто утешает. Мурашки по коже. — И как тут тебе? — переводит тему Тэхён. И снова спрашивает не о том. — По ночам бывает холодно, — легко подхватывает Чимин, заворачивая руки в длинные рукава рубашки. Это чья-то чужая, отданная ему из запасов одежды тех, кого уже давно нет в живых. Чимин всегда в такой одежде ходит, своей-то нет. А Тэхёну всегда если что-то и отдают, то только из запасов Чонгука. Юнги против наряжать Тэхёна в одежду погибших и так-то против был наряжать и Чимина, оттого и большую часть времени на нем красовались рубашки и брюки самого Юнги, пока Чимин не убедил всех в том, что ничего страшного в этом нет, тем более что стирать придется меньше. А Тэхён не смог бы убедить, даже если бы попытался. — Скажи об этом кому-нибудь из тех, кто есть в лаборатории. У нас был большой запас одеял… до начала вируса уж точно. Сколько вообще прошло времени? — С момента, как началась эпидемия, десять месяцев. — А сколько я уже… в таком состоянии? — Три месяца. Но месяц из них ты просто… восстанавливался. Тишина. Тэхён о чем-то задумывается, чуть опустив голову, и Чимин испытывает острую нужду занять его каким-то разговором, лишь бы он… не уходил в себя. Хочется быть хотя бы вполовину таким же, как Чонгук, чтобы Тэхён не переставал с Чимином говорить. Но для этого надо его постоянно раздражать, иначе рано или поздно Тэхён просто перестает отвечать. Он и раньше так делал, еще до своей травмы: иногда это даже могло напугать, если он замирал где-то посреди коридора, уперевшись взглядом в стену, и явно в голове просчитывал какие-то формулы. Обычно после этого Тэхён бежал в лабораторную, чтобы что-то там нахимичить. Один раз он даже пытался объяснить Чимину, чтобы он срочно передал все Юнги, но Чимин запомнил из этого только слово «синтез» и то только потому, что оно ему хотя бы знакомо из школьной программы. А сейчас Тэхён уходит в мысли, чтобы прийти обратно совсем без них. И без воспоминаний. Лампочка мигает. Если лопнет, надо будет быстро закрывать собой. Чимин смотрит в окно. А если просто погаснет? Это не так страшно, можно найти фонарь. У них есть фонари? А где? Если Чимин умрет, его смогут похоронить? А если умрет Тэхён, что они будут делать? Вдалеке молния бьет в дерево. Пожар. А если до них пожар дойдет, что надо будет делать? Тэхёну даже просто грубить не получается — Чимин пытался, но каждый раз, когда сталкивался с немного недоуменным взглядом Тэхёна, как будто искренне спрашивающим, как Чимин может быть настолько невоспитанным с тем, кто буквально с ложки его кормил в дни самой высокой температуры, а потом еще бдел похуже матери, так грубить. У Чимина сразу примерзал язык к небу. Он просто… не может. Ему вообще не место тут — болтается не пришей кобыле хвост, реально помочь никому не может, с Тэхёном сидеть тоже не может — непонятно, кого из них это больше вводит в стресс. — Хён, — идиотская попытка, честное слово, но от того, что Тэхён все же переводит свой взгляд на Чимина, чуть нахмурившись, становится до того радостно, что все сетования на себя и свою тупость просто меркнут, — давай… эм. Давай поиграем в слова? — Как тебя зовут? И семи минут не прошло. Чимин сглатывает. Прикрывает глаза буквально на мгновение. Пальцы дрожат, пока записывают кривоватое: «Сколько я уже в таком состоянии?» В конце концов, надо хотя бы просто не вводить в стресс Тэхёна своими реакциями, а он даже с этим не справляется. — Чимин, — с мягкой улыбкой, — я за тобой немного приглядываю. — Сколько тебе лет? — Шестнадцать. Ожидаемая тишина. Тикают часы на стене. Чимин недовольно косится на них. Еще и висят криво. — Почему ты здесь? — Меня Намджун подобрал, когда я укрывался от инфицированных и забрел на пустырь, и привез к вам. Теперь помогаю по мелочи. — А родители где? — Полагаю, среди инфицированных, — с шестой попытки всегда удается сказать это абсолютно спокойно. Тэхён подается вперед, серьезно заглядывая в зрачки — возможно, выискивает в них намек на грусть, и он так-то вполне себе может ее найти, но только грусть это будет скорее по тому, что Тэхён снова все забыл. Честное слово, Чимин каждый раз расстраивается, как в первый. Это как вновь обрести семью и тут же ее потерять. Юнги всегда недовольно щурится, когда Тэхён лезет к Чимину со своими то объятиями, то еще чем-то нежным, но это не злость на Чимина, к счастью. Страшно было бы, если бы Юнги злился на Чимина. Но последний все равно всегда не очень уютно ежится, когда получает свою дозу внимания от Тэхёна на глазах Юнги просто потому, что взгляды у Юнги и правда бывают страшными. А Тэхён, вероятно, просто имеет слабость к грустным моськам Чимина. Когда грустные моськи строит Хосок, Тэхён пялится на него как на восьмое чудо света, вероятно, чувствуя, что это не совсем то, что в принципе привык показывать лицом Хосок, а на моськи Юнги Тэхён скорее поглядывает с опаской. Чонгуку он порывается плюнуть в лицо, но Чимин всегда свято верит в то, что они так просто выражают свои высокие чувства по отношению друг к другу. Тем более что Тэхён в целом никогда не был человеком агрессивным. Ладно, один раз он швырнул в Хосока горстью стирального порошка, от которого Хосок потом чихал полдня синими соплями, потому что как раз перед этим решил понюхать какой-то порошок, который они использовали для своих исследований. Собственно, за это и получил стиральным в морду, потому что пришел похвастаться тем, что убедился в том, что оно не пахнет. Название порошка Чимин забыл сразу же после того, как погуглил, что оно точно не ядовито. Наткнулся на какую-то статью о том, что он может использоваться в средствах против заложенности носа, и усомнился в ее правдивости, глядя на то, как Хосок в очередной раз шмыгает носом и потом смачно чихает, снова высмаркивая синеватые сопли. Никто не стал шутить про смурфика, но Юнги дал ему подзатыльник, прям как истинный Гаргамель. Это они так развлекались все то время, когда не ломали голову над вакциной. Еще как-то раз Тэхён, пока Чонгук накладывал себе рис, закинул ему в чай обычную таблетку от кашля, которая шипит и растворяется, а Чонгук настолько испугался, что отшвырнул от себя кружку и расхреначил ее. Это была первая кружка, которую он разбил в стенах лаборатории, и издевательский смех Тэхёна до сих пор иногда мерещится Чимину в коридорах. Наверное, самое злое из всего, что делал Тэхён, так это то, когда он с психу ночью приклеил ботинки Чонгука к полу суперклеем просто потому, что за день до этого Чонгук выбесил Тэхёна тем, что он снова там что-то делает не так, как надо, и вообще надо синтезировать белок, а не… а не, очевидно, приклеивать его ботинки к полу. Так Тэхён объяснял, наглядно показывая, что некоторым вещам можно научиться только после таких жестоких уроков. Чимин кивнул, а Чонгук ничего не сказал и только пыхтел, стараясь отклеить их без особого урона для обуви. Еще он так глядел на Тэхёна, как мама всегда смотрела на Чимина, когда он косячил. Тэхён наслаждался зрелищем, а Чимин боязно выглядывал из-за его плеча и молился, чтобы Чонгук не придумал в качестве мести что-то страшнее. А так вообще Тэхён предпочитал либо просто игнорировать все то, что его не устраивает, либо отбивать атаки словесно — пока детство в жопе не начинало играть, со слов Юнги. Но играло оно у Тэхёна редко, а теперь не играет совсем. Его ладонь большая, но легкая. Прямо на макушке. Там у Чимина волосы, которые уже давно отросли и перестали быть противно желтого цвета. Мама говорила, что Чимин похож на цыпленка. Хорошо, что Тэхён их не помнит. Позорище. Это он так утешает. В общей сумме он, наверное, утешил Чимина уже около двух тысяч раз, но каждый тоже как в первый. Позорно хочется плакать, и получается только вжать голову в плечи и зажмуриться, отвернувшись к окну. Дерево все еще горит. — Ребенок же совсем, — задумчиво звучит над макушкой голосом невероятно сожалеющего Тэхёна. И становится в два раза хуже. Еще более от того, что он какого-то черта из раза в раз продолжает утешать Чимина, когда единственный, кто нуждается тут в утешении, это Тэхён. Он вообще все потерял вместе со своими воспоминаниями. В дверях как раз вовремя появляется Юнги — всегда чувствует, когда Тэхён тянет к кому-то руки, и прилетает поревновать. Чимин истерично хмыкает с этой мысли, а потом медленно отстраняется, стараясь вложить во взгляд всю свою благодарность. Тэхён смотрит на него растерянно. Потом так же растерянно смотрит на свою ладонь. — Тэхён, — в его руки пихается визитка, — пойдем. Я тебе по дороге расскажу все, что ты захочешь узнать. Нам… надо взять у тебя кровь на анализы. Юнги коротко мажет взглядом по Чимину, потом еще грустно хмурится — они всегда так друг другу бесконечно понимающе хмурятся, пока Тэхён не видит. — Ладно, — это после того, как он читает имя с визитки. Идет за Юнги, и это значит, что на какое-то время Чимин перестанет расстраиваться. Так расстраивалась у папы гитара и всегда противно звучала, стоило только задеть струны. Чимин так и не научился на ней играть. Тэхён замирает в дверях. — Подожди, — оборачивается: — Как тебя зовут? Чимин опускает взгляд на колени. Противно тикают часы на стене. Слюна липкая. Пить хочется. И плакать. Ну конечно. С ним он и десяти минут порой не может продержаться. Не стоило и надеяться. — Чимин, — приглушенно. — Приятно познакомиться, Чимин. Дрожь по спине. Задвигается автоматическая дверь. Чимин как-то сам скукоживается на кресле, подтянув ноги к себе. Не будет плакать. Не будет. Это вообще нечестно, он не должен плакать, он радоваться должен, что они вообще все живы. Что он жив, что Тэхён жив, что Чонгук, Хосок и Юнги живы, что Намджун оказался добрым, что привез сюда. У Чимина вообще столько поводов для радости, что если и плакать, то только от счастья. А он все-таки не от счастья. Отстой. — И чего ты ревешь? — момент, когда в коворкинге внезапно появляется Чонгук, не слышно за собственными всхлипами. Но это нормально — Чонгук в целом человек бесшумный всегда, когда рядом нет Тэхёна. Практически незаметный. Особенно после травмы. Ее тогда получил Тэхён, а ощущение такое, что все и разом. Чимин поднимает полный слез взгляд, чтобы наткнуться на хмурый и внимательный Чонгука прямо напротив — на корточки присел. Опустился до уровня простых и никчемных смертных. — Я просто хочу, чтобы он меня вспомнил, — на всхлипе, — хотя бы раз сам вспомнил. Я так больше не могу. Он всегда забывает. Каждый раз, — в руке дрожит забытый блокнот, и Чонгук забирает его сам, чтобы бегло пробежаться по записям, чему-то там нахмуриться и отложить в сторону. После — его ладони оказываются на коленках, и Чимин вспоминает, что как-то раз он летом умудрился прокатиться ими по асфальту прям у входа в лабораторию, а Тэхён потом посмеивался над ним, пока обрабатывал ссадины йодом. Жгло просто нещадно, но это вообще пустяки, Чимин сам тогда улыбался. А Хосок вообще в голос ржал и даже не пытался скрыть это. За это он тоже получил подзатыльник от Юнги. Он часто их от Юнги получает. — Хочу, чтобы он помнил хотя бы больше пятнадцати минут, — выдохи получаются дрожащими и нервными, — поговорить с ним нормально. Хочу, чтобы он назвал меня по имени. Я не могу, как ты… чтобы он сам вспоминал. Не могу его злить, он же… он же ничего плохого не сделал. Почему именно он? — Ты не виноват. — Я мог бы раньше проверить. Или пойти за ним, или… — Чимин, — Чонгук повышает голос, — ты не виноват. Ты не должен был. Тэхён — взрослый человек, и он уж точно не нуждался в том, чтобы кто-то следил за ним. И прекрасно понимал, что делает. Единственный, кого можно винить в этой ситуации, это только меня, и ты прекрасно это знаешь. Прекращай. Он все вспомнит. Обязательно. Нос заложен и шмыгает до того сопливо и жалобно, что становится тошно от себя. — Обещаешь? Улыбка у Чонгука получается какой-то мрачной и немного истеричной. Хотя Чимин все равно видит в ней какой-то бесконечный ужас. Как будто нет этому конца и края, и страшно, когда так делает именно Чонгук. Страшно понимать, что даже ему тяжело. Всем тяжело, а Чимин зачем-то льет слезы. И правда полный отстой. Одноклассники бы точно подняли бы его на смех. — Да я его с того света достану, если понадобится.