Пять требований

В дни, когда Чимину совсем не хотелось ни в какую соглашаться с родителями, понимать их, идти на уступки, а хотелось только ругаться, обижаться, чаще всего еще и из-за какой-то совсем ерунды, мама иногда просто вздыхала, садилась на диван и молча сидела. Ждала, когда из Чимина «выйдет вся его злость». Взгляд ее при этом был не недовольным, а скорее просто печальным, потому что ей, как и самому Чимину, на самом деле, меньше всего хотелось ругаться с сыном. Почему-то именно в такие моменты становилось особенно стыдно за свое поведение: всегда вспоминалось, что мама до последнего старалась поговорить спокойно, старалась донести свою мысль, старалась-старалась-старалась, а потом все пошло коту под хвост потому, что Чимин просто не захотел слушать. Тогда он каждый раз обещал себе, что в следующий раз послушается, что всегда теперь будет слушать, что ему говорят, что не будет кричать и злиться, но обещания его забывались к следующей ссоре. Почему-то перед началом эпидемии их стало гораздо больше. Возможно, люди просто чувствовали, что надвигается что-то страшное, что войдет в историю, что сметет и изменит много жизней, оттого и нервничали, злились и ужасно ругались с близкими. Наверняка чтобы потом жутко жалеть о своих словах. Чимин снова собирал журавликов. На самом деле, все то время, пока мама и папа лежали со страшными трубками в руках, в кислородных масках, окруженные кучей пиликающих приборов, собирал. На тысячный расплакался потому, что стало страшно, что все-таки не поможет. Стало страшно, что мама не придет в себя, что папа так и останется лежать с этими трубками в венах. Хотелось увидеться с кем-то, кто поддержал бы, но Намджун говорил, что это невозможно: Чонгук, Хосок и Юнги корпят над лекарством, а Тэхён проходит лечение. Хотелось попасть к ним, а не оставаться в этом страшно неуютном приюте из жалеющих о своих словах детей. — Чимин-а, разве ты не обещал мне помочь?.. Наверное, раньше, год так назад, он бы точно вскинулся, начал бы сопротивляться изо всех сил, придумывать отмазки или вовсе кидать что-то в стиле «я тебе не прислуга», чтобы совсем сильно ранить маму, а сейчас просто не поворачивается язык. Выключается компьютер, из наушников доносится последнее: «Э-эй, куда? Нам хилл нужен!» — и глохнет. Те отбрасываются на стол, а Чимин спешит на кухню. Там… мама. Она все еще бледная, ужасно худая, но живая. Особенно живая у нее улыбка и взгляд, и Чимин каждый раз хочет плакать от мысли, что Чонгук сдержал все свои обещания. Что все хорошо, хоть в какой-то момент и казалось, что уже никогда не будет. Все… очень хорошо. — Для кого готовишь? — Чимин с интересом заглядывает в духовку, а потом ведет носом на запах пулькоги. Похожий готовил Чонгук еще очень давно, и воспоминания об этом сейчас кажутся совсем ненастоящими. Разве когда-то могло быть так? Страшно привыкнуть к тому, что все хорошо, и забыть о том, как может быть плохо. — Гости придут. — Кто? — Узнаешь, — мама ставит перед ним ящик с кимчи, щипцы и несколько маленьких мисочек, — на, выкладывай. — Так много? — Чимин удивленно глядит на шесть мисок, мысленно отсчитывая: мама, папа, Чимин… еще трое?.. Хотя папа на работе… Четверо? Невольно ударом сердца вспоминаются Чонгук, Тэхён, Хосок и Юнги, но это же вряд ли будут они. У них… много своих дел. Намджун два месяца назад даже не дал никакой новой информации и только попросил прощения за Чонгука и его фееричное выступление на сцене. Впрочем, мама, когда смотрела еще со своей больничной койки, прослезилась. Папа тогда еще не пришел в себя, а сейчас так бегает, как будто ничего и не было. Одна только страшная худоба обоих напоминает о том, что произошло, а сначала они и ходить не могли — мышцы пришлось разрабатывать заново. А мама вот на Чимина сетует: за щеки его переживает — пропали. Но это ведь не страшно, что пропали щеки. Главное, что осталось все остальное. И мама с папой — каждый раз настолько облегченной мыслью, что аж до слез. — Чего опять грустный такой? — мамина ладонь взъерошивает мысли. — Скучаешь по своим хёнам? — Нет, просто… — бормочет в ответ Чимин, продолжая выкладывать кимчи по тарелочкам. Внезапно неприятна мысль о том, что они могли про него забыть, но было бы и странно, если бы помнили. Это же Чимин там был не пришей собаке хвост, лишний, так еще и следить за ним надо было вдвойне тщательно. За Тэхёном — втройне. Хотя Чонгук попросил запомнить его имя. Из-за его «услуги» вокруг их дома две недели ошивались журналисты и совсем не давали проходу, и местные, и сеульские — все доехали, но Чимин все равно чувствовал себя гордым, хоть это и было немного страшно: слишком много камер и прямо в лицо. Он поэтому все эти две недели из дома выходил только один раз — в самом начале, а потом спрятался. Странно ощущать себя героем истории, в которую он вообще не вложил никакого содействия. Просто был, а Чонгук говорит, что благодаря Чимину в том числе у него получилось создать антидот. Всегда в такие моменты еще страшно хочется узнать, как дела у Тэхёна, а еще страшно хочется узнать, что все-таки было на том видео. По лицам остальных было понятно — ничего хорошего, оттого и так грызло это любопытство. Чонгук на прощание сказал, чтобы не скучал, не плакал и не думал о плохом, а Чимин нарушил все три его напутствия. Но о плохом он думает только в рамках вероятностей. Что он сможет сделать, если сейчас резко залетят в дом инфицированные? Как он поможет маме? Можно ли успеть закрыться на кухне? Смогут ли они перебраться на соседский балкон? Мама всегда его с детства называла за это тревожником, но легче все-таки было представить все самые плохие варианты и быть готовым ко всему. Правда, как показывает практика, плохое случается именно тогда, когда Чимин совсем не думает о вероятностях. Как назло. От вероятностей отвлекает звонок в дверь, и мама, кинув какой-то совсем странный взгляд, довольно кивает на коридор, как бы подгоняя: — Откроешь? Становится щекотно в кончиках пальцев от ее тона. Чимин отчего-то ощущает странное предвкушение, какое-то совсем глубокое понимание происходящего, которое отказывается подниматься наружу, отгоняется, потому что будет обиднее, если он напридумывает себе всякого, а окажется все не… — Привет. …так. Чимин замирает, широко распахнув глаза. Все равно не может им поверить. — Я же говорил, что он оху… очень удивится. Тэхён смеется, все так же улыбчиво и довольно разглядывая с высоты своего роста обескураженное лицо Чимина, машет ладонью, что-то говоря, а из-за его плеча выглядывает Чонгук с ухмылкой на губах и тоже что-то говорит. Если честно, Чимин ничего не слышит от звона в ушах. — Хён! Бабах — Матери родной так не радовался, — тут же раздается ласковое за спиной. Это ложь: когда мама пришла в себя, Чимину было в первый раз в жизни насрать на то, что он мужчина взрослый и плакать не должен, оттого и рыдал так, что потом еще час заикался. Но сил на то, чтобы с ней поспорить, не находится, потому что все свои силы Чимин прилагает на то, чтобы стиснуть Тэхёна поперек груди, уткнувшись лицом ему в плечо. Смутное подозрение о том, что сам Чимин вырос, подтверждается как раз в этот же момент: раньше до плеча Тэхёна он не доставал. По макушке проходятся знакомые прохладные ладони, над ухом раздается знакомый мягкий смех, а где-то со стороны еще и знакомое недовольное: — Я оскорблен. Приходится теперь приложить силы, чтобы отлипнуть от Тэхёна и впечататься с такой же силой в Чонгука, а тот, вот же странный, не ожидает такого, тут же удивленно округлив глаза. — Я, если что, пошутил, — уточняет, но явно с улыбкой. Чимин кивает, мол, понял, но отпускать не планирует еще точно пару минут. — Вот, блин, это получается, я проспорил, что Чимин с порога не вцепится в Чонгука зубами за то, что он привел к его дому армию журналюг? Просто не верится. Хосок выглядит совершенно так же, но при этом совершенно иначе — из-за волос в первую очередь. Хотя футболка на нем все равно темно-зеленая, но явно не из-за зеленки. Его плечо, почему-то мокрое, тоже теперь под щекой, так Чимин вырос, а Юнги, молчаливо наблюдающий за всей этой возней с объятиями, не выглядит как тот, кто к ним расположен, но, удивительно, совсем не отталкивает, а, наоборот, мягко укладывает ладони на лопатки и оглаживает. Они с Чимином совсем одного роста. Глупое напоминание о том, как много прошло времени с их последней встречи. Чимин в какой-то момент перестал верить в то, что они вообще еще хотя бы раз увидятся. Разве что только через экран телевизора. — Язык проглотил? — Чонгук спрашивает беззлобно, с легкой ухмылкой на губах, пока стаскивает с себя обувь. — Дай ребенку оправиться от шока, — Тэхён подпихивает его локтем в бок. — Дело не в шоке: я бы тоже при Чонгуке рот не открывал, — Хосок смеется. — Ты знаешь, куда отправишься, когда мы выйдем за порог этой квартиры. Судя по тому, как культурно Чонгук разговаривает, ему явно запретили некультурно выражаться. Возможно, все дело в маме Чимина — точно не в самом Чимине. — Я просто очень удивился, — наконец-то находится с ответом Чимин. — Сеул же… — заминается, — далеко и… Впрочем, это оказывается совершенно неважным. Все четверо, когда наконец расправляются с верхней одеждой и проходят чуть глубже в коридор, сначала вразнобой кланяются его маме, и это выглядит дико странно, с учетом того, что Чимин своими глазами видел, как они все срались между собой до пены изо рта. Чонгук крыл всех нецензурными словами, Тэхён приклеивал кроссовки к полу, Хосок шипел и пенился, а потом позеленел, Юнги морозился и морозил остальных, а сейчас все четверо не помещаются в их небольшом коридорчике и строят из себя воспитанных. Забавно. Это, наверное, великая сила матери. Причем любой. Хотел бы Чимин посмотреть, как Чонгук разговаривает со своими родителями. — Простите за вторжение. — Спасибо, что согласились принять нас у себя! — Просим прощения за беспокойство. Все это лишнее и ненужное, но Чимин об этом молчит, реально с диким интересом наблюдая, как три гениальных химика рассыпают любезности перед его мамой. Один только Тэхён молчит, улыбаясь уголками губ, и, дождавшись, когда все наконец-то умолкнут, добавляет: — У вас замечательный сын. Ну все. Можно сказать, что еще одно сердце он покорил. Чимин прячет улыбку в кулаке, невольно засматриваясь. В лаборатории было… не плохо. Лучше, например, чем в приюте для сожалеющих о своих последних словах, но хуже, конечно, чем дома. Всем там было хуже, но воспоминания, на удивление, все равно остались совсем теплыми, когда думаешь об этом сейчас. Чонгук болтал с Чимином перед сном, изо всех сил пытаясь убедить то ли его, то ли себя, что ему плевать на весь мир, Хосок вечно искал наушники, Юнги всегда пытался накормить Чимина, а Тэхён спрашивал имена по кругу, но даже в этом было что-то особенное. Тэхён выглядит… как раньше. У него как будто светятся глаза, возможно, от удовольствия, улыбаются губы, растягиваются в стороны щеки, а ладони еще неловко машут, видимо, в попытке объяснить матери, что они не голодны или около того. Было бы похоже на него. Юнги выглядит… бледным. Впрочем, это его обычное состояние, а необычное — живость в глазах и слабый изгиб губ в чем-то более ласковом, что редко можно было увидеть на базе, но если удавалось, то это могло значить только то, что день был действительно хорошим. Хосок выглядит… мокрым, если честно. На улице с утра льет дождь с такой силой, что утром, возможно, по новостям передадут, что некоторые районы затопило, но пока затопило только Хосока — остальные сразу же передали маме свои мокрые зонты на сохранение. Все еще в отличие от Хосока, и он, возможно, оттого и такой довольный. Если так подумать, он как будто вот-вот лопнет, и это тоже в некоторой степени его обычное состояние только потому, что в нем всегда было эмоций больше, чем во всех них вместе взятых. Неважно, плохих или хороших — просто больше, и оттого так остро чувствуется сейчас, насколько он доволен. Чонгук выглядит… ну, хотя бы не злым. Уже плюс. Он вообще быстрее всех спешит ретироваться из-под пристального взгляда матери Чимина на кухню, где присаживается на стул и тут же устремляет свои черные, вечно внимательные и всезнающие глаза на Чимина — он сам не понял, как увязался за ним. — Прости, что не писали тебе, — с места в карьер, — хотели сделать сюрприз. Потом протягивает свой телефон с открытой страницей какао, и к горлу подкатывает ком. Чимин старается не обращать внимания на то, как дрожат у него пальцы, пока пытается ими вбить свой ник. Получается со второй попытки, за которой Чонгук наблюдает все с той же молчаливой внимательностью. — Страшно было? Тудум Забавно то, что тот же вопрос задал Чимину и Тэхён, а ведь он совсем старался не подавать вида, что и правда было просто невозможно страшно. Каждый день. Каждое его мгновение. Даже удивительно, что с учетом этого страха Чимин смог запомнить столько всего хорошего. Возможно, лишь потому, что его психика справляется с этим просто: на хрен стирает все, подчистую. В приюте ему приходилось ходить к врачу, чтобы проработать все возможные травмы, которые могли возникнуть на фоне пережитого стресса, но Чимин чувствовал себя скорее обременительно, когда по кругу рассказывал одно и то же. Если он не помнит чего-то, что сильно его напугало, он, наверное, и не хочет это вспоминать. Совсем. Наверное, так же себя чувствовал и Тэхён. — Тэхён-хён все вспомнил? — как можно невозмутимее отвечает Чимин, осторожно передавая обратно телефон. Из коридора слышны приближающиеся голоса. Кажется, мама рассказывает, как Чимин ей про них все уши прожужжал. Было бы стыдно, если бы стоял рядом, а так… ну и ладно. Он действительно прожужжал. Становится неловко от того, как понимающе усмехается Чонгук, чуть сощурив глаза. На нем сегодня все еще железное обмундирование: и серьги в ушах, и кольцо в губе, и штанга в брови, татуировки в целом не способны куда-то убежать с кожи — все, чтобы свести маму Чимина с ума. Не то чтобы она была прям полностью свободной от предрассудков женщиной. — Все вспомнил, — с улыбкой отвечает Чонгук, чуть поддев кончиком языка колечко в губе. Прокручивает его, когда подставляет под щеку ладонь, упираясь локтем в стол. — Менять тему, чтобы уйти от вопроса, — плохая привычка. Что ж, Чимин хотя бы пытался. — Сейчас уже не страшно, — отвечает ровно в тот момент, когда голоса из коридора достигают своего пика, и четыре фигуры — две большие и мама с Юнги — появляются на пороге кухни. — Присаживайтесь. Сейчас начнет мельтешить. Чимин с глухим непониманием глядит, как они действительно рассаживаются. Хосок тут же начинает пытаться доказать Чонгуку, что он не забывал зонт, а просто решил пойти без него, потому что так атмосфернее слушать музыку, Тэхён — не садится и вовсе, предпочитая помогать маме с ее мельтешением, а Юнги с легкой усталостью глядит на спорящих Чонгука и Хосока, закатывает глаза и постукивает палочками по столу. Оба сразу же затыкаются, переведя на него недоуменные взгляды. — Вы поспорить пришли? — немного скучающе интересуется Юнги. Потом кончики палочек обращаются в сторону Чимина: — Или все-таки в гости? Все-таки в гости. Никто с этим даже не спорит, а Чимин все равно чувствует себя странно, когда ему наперебой рассказывают о том, как складывалась их жизнь после возвращения в Сеул. Чонгук жалуется, что его заперли без возможности свалить из новой лаборатории, и это была самая главная проблема, но Юнги поправил его, шепотом добавив, что больше Чонгук страдал от отсутствия кукурузных палочек, настолько, что весь мозг выел Намджуну. Хосок не жалуется, как и не жалуется Юнги, но у обоих мрачнеют лица, когда Чимин спрашивает о процессе производства антидота. Он знает, что их заставили принимать в этом непосредственное участие. — Никогда, — загробным голосом отвечает на этот вопрос Хосок, — никогда, клянусь тебе, не работай вместе с Чонгуком. Если все-таки станешь химиком, никогда не соглашайся работать под его крылом. — Да не так уж все плохо, — Тэхён явно пытается сгладить ситуацию. Посмеивается, скользнув ладонью по плечу Чонгука. Смешнее, наверное, только то, что сам Чонгук не обращает на них ровно никакого внимания, предпочитая безразлично поглощать пулькоги. Сама безмятежность. — Тебе и ад покажется теплым местечком с необычными соседями, — бормочет Юнги, отмахиваясь от Тэхёна. — Хён, а ты? — Чимин чуть поворачивается к Тэхёну, чтобы было лучше его видно, и заглядывает в глаза: — Когда ты все вспомнил? И как… как дела у тебя? И у твоего брата? — Все хорошо, — очень лаконично отвечает Тэхён. — Джин живее всех живых, я вас как-нибудь познакомлю. И у меня все хорошо. Правда, — уточняет, но как будто бы не Чимину, а сразу всем за столом. — А вспомнил я уже очень давно. — Пауза. — Так ты не передумал заниматься химией? — Нет. Это было единственное, что вдохновляло его так стараться, что порой забывалось даже время. — Как же, — в разговор вклинивается мама, — это пока он на воодушевлении после крутых хёнов сидит и действительно учит, а потом в химбио попадет, начнутся контрольные — и взвоет. — Зато сразу возможностей после выпуска будет много, если не передумает, — Тэхён как будто изо всех сил пытается удержать разговор в этом русле, — мы поможем. — Вы и так уже достаточно ему помогли. — Дают — бери, — вполне себе лаконично выражает, видимо, всеобщую мысль Юнги. Чонгук шепотом, но слишком громко в буквально секундной паузе за столом добавляет «не дают — отбери». — Жду момента, когда Чонгук научится держать язык за зубами больше, чем… — Хосок, с улыбкой начавший свою мысль, запинается, задумавшись. — Видишь, он ничего от жизни в принципе не ждет — только когда ты научишься держать язык за зубами, — пресно договаривает за него Юнги. О, сейчас Тэхён… — Жду момента, когда вы сможете сидеть за столом и не собачиться, — на губах его растягивается милая улыбка, а глаза щурятся в той манере, после которой следовало бы прятать ботинки и прикрывать ладонями кружки. Даже Чонгук, как будто почувствовав это, немного отодвигает от Тэхёна свою тарелку. — Прошу прощения, — Тэхён обращается к маме Чимина, — они адекватные, — растягивает губы в улыбке, — иногда. Возможно, в любой другой ситуации мама бы явно засомневалась и точно бы не одобрила — она была весьма придирчива к людям, в чем особенно сильно была похожа с Чонгуком. Но сейчас лишь смеется. — Спасибо вам, — отвечает с такой теплотой, с которой Чимин, наверное, рассказывал по вечерам у ее больничной койки про своих четырех хёнов, — что позаботились о моем сыне. Чимин чувствует, как согревается. Глядит на родные лица, зачем-то невольно прокручивая в голове как ленту весь этот сложный путь: теплые разговоры перед сном, неловкие попытки объятий, толстые, едва ли задуваемые свечи в колбочках, гора журавликов, Сеул, Ульсан, Санчхон… В груди сжимается сердце от странного, вдохновленного состояния — аж кричать хочется. Лампочка даже не выдерживает этой эмоции: дает сбой, моргнув. Моргает и Чимин, переведя на нее блестящий от слез взгляд. Что если лопнет?.. Ну и плевать, если лопнет. Их, возможно, засыплет осколками, будет много криков, шума, возни с попытками убрать осколки, но зато Чимин знает точно: все будет в порядке. И никакие лопнувшие лампочки не смогут это изменить. Он будет в порядке, они будут в порядке, в порядке будут родители. А до тех пор, пока он в этом уверен, пусть хоть все лампочки мира лопнут в одночасье. Чимин знает, что рядом все равно будет кто-то, кто укроет его голову и не заставит спасать остальных. Возможно, однажды, через год, два, три, пять лет, он уже и не будет чувствовать это так, как сейчас. Может, не будет помнить тысячи собственных обещаний, не будет гореть желанием стать хотя бы вполовину похожим на них, не будет начинать день с простых слов о том, как на самом деле дороги ему его близкие. Все-таки многому свойственно забываться, а эмоциям — притупляться, но все равно есть железная уверенность в том, что через год, два, три, пять лет, десять, даже на заре жизни — неважно — этих людей и все, через что ему пришлось с ними пройти, он будет вспоминать с гордостью. И любовью. Как бы страшно тогда на самом деле ни было.

***

Если бы однажды Тэхёна спросили о его самом сокровенном желании, он бы вспомнил города влюбленных. Потом — Чонгука. Чонгук не был его сокровенным желанием в том понимании, которое вкладывают в вопрос, а скорее просто был сокровенным. Наверное, потому, что таких чувств он никогда не испытывал. Ни к кому. Это и правда чем-то похоже на взрыв. Джин назвал его больным, когда заметил, что Тэхён глядит на Чонгука далеко не с той же эмоцией, с которой зачастую смотрел на всех близких ему людей: добротой и теплом. Нет. Совсем нет. Даже Тэхён понимал, что он скорее глядит с обожанием, потому что Чонгук волшебным образом всегда умудрялся взорвать внутри что-то, что явно отвечало за адекватные эмоции, и те вырывались и били по мозгам лавиной. Хотелось скулить от того, как сильно хотелось, чтобы Чонгук перестал быть таким… таким колючим. Не в плохом смысле. Возможно, это просто любовь с первого взгляда. Самого. Тэхён не то чтобы когда-то испытывал такое — никогда не испытывал — и по большей мере не верил в то, что так бывает. Люди в его глазах всегда раскрывались медленно: кто-то казался холодным, а на сотый день оказывался самым теплым и ласковым внутри, на кого-то взглянешь и сразу подумаешь «ну и сучья морда», а потом оказывается, что у «сучьей морды» просто был плохой день. У кого-то все дни в году плохие, и Тэхён просто предпочитает обходить таких людей стороной. Он бы и Чонгука обошел — по его лицу показалось, что у него не все дни в году плохие, а все люди вокруг него. Даже странно было от того, насколько человек может быть обособлен от общества. Во всех смыслах. Одно только но: глаза у него волшебные. Тэхён увидел сначала линию широких плеч, объемность спрятанных в карго бедер, толстовку в десять раз больше самого Чонгука, когда он обернулся — идеальную линию безразлично расслабленных губ, а потом — все. Конечная. Тэхён, наверное, в этот момент задохнулся, а Чонгук прошел мимо с таким же идеальным безразличием на лице, даже не моргнув, даже не обернувшись и даже не задумавшись о том, что, когда он просто скользнул по лицу Тэхёна отрешенным взглядом, едва ли задержавшись на глазах, у Тэхёна в голове произошел маленький взрыв. По ощущениям атомный. Глаза — зеркало души. Это было единственное, о чем подумал Тэхён, а потом Чонгук нахмурился на предложение помочь разобрать вещи и сухо отказался. На самом деле, он сухо отказывался от всего, что бы ни предлагал ему Тэхён, и это было просто удивительно. Удивительно то, как сильно Чонгук сопротивлялся любому проявлению внимания к своей персоне. Но все же Чонгук был сокровенным. Он не был теплым и ласковым в том идеальном понимании человека в мыслях Тэхёна, больше всего не любил, когда ему пытаются помочь, но, что то ли крошило и добивало окончательно, то ли злило до чертиков, редко когда отказывал в помощи. Невозможный человек. Тэхён подпирал щеку ладонью, глядя на то, как, ворча и пыхтя, Чонгук готовил ужин на двоих, а по ночам прикладывал свое сердце к ладони, жмурясь и вспоминая, как молча и с непониманием Чонгук заглядывал в глаза с утра этими невозможными дырами без конца и края на своем лице, пытаясь выслушать весь тот бред, что лился иногда изо рта Тэхёна. Честно говоря, Тэхён иногда специально придумывал просто хоть что-нибудь, потому что Чонгук его действительно слушал и не говорил, что это полный бред, — просто хмурился и просил говорить понятнее, но все равно слушал-слушал-слушал. Все еще невозможный человек. Чонгук психовал, когда Тэхён просил его позавтракать, психовал, когда чувствовал заботу, еще больше психовал, когда Тэхён, поддавшись внутреннему импульсу, как у подростков, когда хочется попакостничать, действительно пакостничал, психовал, когда выгонял пинками Тэхёна из лабораторной, но всегда терпел, просто чертыхаясь, когда нужна была его помощь, и это просто удивляло. Он был настолько колючий, что, в какую сторону ни погладь, все будет против шерсти. Это и правда напоминало болезнь. Как же чертовски сильно Тэхён влюблен. Слов нет. Настолько, что даже Джин заметил, а его редко интересуют межличностные отношения, это Тэхён всегда любил людей и старался быть с ними таким, чтобы они расцветали. Получалось не всегда, потому что Тэхён, наверное, все-таки тоже человек и тоже с чувствами. В нем порой их было слишком много. — А где Чонгук? — собственно, интересуется Джин, с умеренным интересом осматривая кухню. Она у Чонгука в минималистичном стиле: черно-белая, с маленьким компактным столом и огромной некомпактной кофеварочной машиной, занимавшей полстолешницы. Тэхён, если честно, не помнит, чтобы Чонгук хотя бы раз пил при нем кофе. Все еще невозможный человек. Дом у него был по-странному обжитым, в стиле Чонгука, когда все вещи лежали на своих местах, но иногда странных и не поддающихся объяснению. Например, зубную щетку все держали в стаканчике на раковине, а Чонгук прятал в шкафчик, видимо, чтобы ни одна живая душа не потянула к ней руки. Когда Тэхён впервые переступил порог его квартиры, то чуть не задохнулся от запаха клея — Чонгук решил переклеить обои и, видимо, забыл об этом. Пришлось срочно проветривать. Тэхён разглядывал снятые со стен грамоты и награды, сваленные в кучу в пакеты и приткнутые к порогу, пока Чонгук заваривал чай. Кружка у него тоже была новая, уже не «эксперимент» — слово это отзывается в сердце короткими импульсами тока, потому что непонятно, было ли это в итоге оскорбление, или Чонгук придумал что-то свое, что Тэхён никогда не поймет, даже если буквально залезет ему в голову. Чонгук на каждый вопрос отмазывался, что эксперимент он ставил над собой, а Тэхёна просто хотел побесить. Какие он там эксперименты ставил? Еще была другая новая кружка, подозрительно похожая на ту, что Чонгук умудрился разбить на научной базе, та самая, с дурацким «ква» и лягушкой, которую он в некоторой степени небрежно подтолкнул к Тэхёну, проворчав что-то о том, что она Тэхёну нравилась. Она действительно нравилась, но теперь — вдвойне. Иногда Тэхёну казалось, что Чонгук вознамерился отдать вообще все, что у него имеется помимо сердца: гардероб у них совершенно естественным образом стал общим, хоть Чонгук и посматривал на футболки Тэхёна с легким недоумением, будто не понимая, как оно вообще попало на его полку. И всегда особенно сильно будоражился, если Тэхён плевал с утра на то, что именно попалось ему под руку, и надевал что-то из гардероба Чонгука. Он же всякий раз, когда взгляд Тэхёна просто заинтересованно обращался к тому, что бы ни было у Чонгука в руках, пихал это самое в ладони с такой интенсивностью и быстротой, что Тэхён банально не успевал сказать, что ему, собственно, и не надо… И он же, Чонгук, всегда с щемящей трогательностью хмурился, осторожно принимая маленькие подношения в виде новых, к примеру, билетов куда-нибудь, о чем Чонгук мимоходом обмолвился. Его настороженность и абсолютное неумение, но старание принимать подарки зажигали в Тэхёне желание вырвать сердце из груди и подарить еще и его. Удивительно то, как этот высокий, большой человек становился растерянным до непонимающе хлопающих глаз, теряя всю свою язвительную спесь в такие моменты. Удивительно то, что делало это с Тэхёном: он бы подарил Чонгуку весь мир только за его улыбку после понимания, что это одному только ему и не в качестве какой-нибудь бесполезной благодарности — просто так, потому что любимых хочется радовать. Еще из красивых мелочей квартиры Чонгука: запасы лавандового чая, заставленные полки фэнтезийными книгами, мини-твиксы и установленное на приставке приложение караоке с новеньким микрофоном в подставке. Тэхён мысленно растекся в лужу, но не стал говорить вслух, что Чонгук как будто просто молча готовил свою квартиру к тому, что рано или поздно переселит в нее Тэхёна. Уходить из нее, впрочем, не хотелось, но вовсе не из-за того, что Чонгук накупил — просто из-за него. — Поехал на встречу по поводу патента, — Тэхён со вздохом откидывается на спинку стула, запрокинув голову назад. — Все еще горит желанием переоформить его на меня. Упрямый… — М, — Джин понимающе усмехается и, притянув к себе кружку чая, дует на его поверхность. — Почему-то не вижу на твоем лице безграничного счастья и обожания с учетом того, что у тебя чуть ли ни искры из глаз сыпались, когда рядом был Чонгук. В чем дело? Тэхён удивленно моргает. Нет, он всегда знал, что его чувства были буквально как на ладони, особенно для тех, кто хорошо его знал. Юнги при первой встрече наедине сказал, что только Тэхён мог из тысячи адекватных людей выбрать того, кто прежде, чем позволит себя просто по имени назвать, проведет через все круги ада. Но Чонгук же всегда позволял звать себя по имени Тэхёну, так что он лишь пожал плечами и улыбнулся — просто во всем должен быть свой подход. — Я даже не знаю, как реагировать, — растерянно отвечает Тэхён. — Ты чего ждешь от меня? Ты не Чонгук, чтобы я при тебе до потолка от счастья прыгал, если что. — Так при нем, значит, прыгаешь? Хлопок двери. Оба, Джин и Тэхён, медленно поворачивают головы на звук, наблюдая Чонгука в конце коридорчика с кухни до прихожей, смахивающего с головы снег. Тот, освободившись от снежной шапки, молча принимается вжикать молнией, стаскивать с себя ботинки. Даже не замечает такого пристального внимания к своей персоне. — Вот сейчас и узнаем, — Джин комментирует с легким злорадством, предвкушением и жаждой зрелищ. С таким он всегда смотрел, как беспомощно огрызается на Тэхёна Чонгук и как беспомощно Тэхён тычется из стороны в сторону, пытаясь найти хотя бы один способ погладить Чонгука без страха уколоться. Тэхён закидывает руки на спинку стула, положив на них подбородок, и с легкой улыбкой следит за тем, как Чонгук, все еще явно пребывая в своем мире, поднимает с пола брошенный туда чуть ранее пакет, как мимолетно глядит на свое отражение в зеркале в прихожей, а потом оборачивается лицом к кухне и на мгновение замирает, видимо, не ожидав, что за ним наблюдают аж целых два Кима. Иногда Чонгук говорит, что ему одного внимания Тэхёна выше крыши, так что можно понять, почему он так вздыхает прежде, чем кивнуть Джину. — Привет, — и поздороваться. На кухню он входит, впрочем, без попыток ретироваться подальше, как он часто делает, когда остается с Джином наедине, и Тэхёну он объяснил это каким-то отмазывающимся «я не люблю говорить о тебе с кем-то, кто не ты». Джин, видимо, очень любит поговорить о младшем брате, но на вопросы Тэхёна всегда улыбается и пожимает плечами. Дожили до того возраста, когда у них друг от друга секреты. Даже не верится. На стол ложится шуршащий пакет с, вероятно, чем-то сладким внутри, потому что Чонгук к нему, оказывается, всегда лежал душой, а от кукурузных палочек вдруг совсем отказался. Дома всегда есть все, кроме них, а еще годовые запасы кофе и огромная кофеварочная машина, да. На самом деле Тэхён гораздо позже узнал, что папа Чонгука просто очень любит кофе. И все. У Чонгука дома кофеварочная машина для отца, который приезжает к нему по праздникам, а Тэхён иногда думает, что он не должен умиляться таким мелочам, но потом каждый раз кусает губы в попытках сдержать умилительную улыбку. И сейчас тоже пытается, а Чонгук останавливается около стула, бросив на довольное лицо Тэхёна недоумевающий взгляд, потом — на Джина, но Джин предпочитает топить тишину в чашке чая и никак не комментировать приход Чонгука. У них вообще странные отношения: иногда кажется, что они просто телепатически общаются. У Джина в целом всегда лучше получалось ладить с Чонгуком. Тэхён даже немного завидовал. — Вы оба странно и крипово молчите, — просканировав обоих Кимов взглядами, делает вывод Чонгук, — что не так? — Хён спросил, прыгаю ли я до потолка от счастья рядом с тобой. Чонгук немного теряется, удивленно выгнув брови. Потом, правда, тут же хмурится, еще более внимательно заглядывая в глаза Тэхёна, склонившись к нему, но в ситуацию все равно не въезжает, оттого и отклоняется обратно, безразлично ткнув пальцем в потолок. — Вмятины видишь? — переводит взгляд на Джина. Тот задирает голову, нахмурившись: — Нет. — Вчера заделал. Чай в кружке Джина идет рябью от того, как дернулась от смеха рука, а Тэхён растягивает губы в улыбке, глядя в улыбающиеся глаза Чонгука. И правда зеркало души. Чтобы увидеть ее, надо, правда, прыгнуть выше головы, но Тэхён не жалуется. Вмятины на потолке заделать-то можно. — Мд-а, — тишину и собственные мысли нарушает все еще немного смеющийся голос Джина. Взгляд его, чуть прищуренный, замирает на одной точке на лице Тэхёна, а потом уводится в сторону, — лучше бы ты до потолка прыгал. И что вот это значит? Тэхён сам на него щурится, подняв голову с рук, а потом снова глядит на отчего-то все еще улыбающегося Чонгука. Каждый раз хочется растрясти обоих за эти их многозначительные взгляды, которыми они обмениваются при любой возможности, даже в лаборатории так было. Но Джин тогда строил из себя великого всезнающего, наблюдая за тщетными попытками Тэхёна хоть как-то изменить их с Чонгуком отношения, и всегда говорил, что на самом деле ему даже стараться не надо. Тэхён ненавидит те месяцы, что провел в жутком состоянии, когда забывал все большую часть своей жизни, — так сильно хотелось защитить близких, что в итоге навредил им больше, чем сам ДЕФ. До сих пор снятся кошмары о том, как он вытаскивал Чонгука из морозильной камеры; или бледное лицо Юнги, пока он по бесконечному кругу рассказывал ему про смерть Джина; опущенные плечи Хосока, когда Тэхён не вспоминал его имя и упорно продолжал обращаться по липовому; дрожь в губах Чимина, когда он рассказывал о своих родителях из раза в раз. Хуже только ночь, когда не выдержал даже Чонгук. Страшно думать о том, что в нем тогда и правда что-то могло надломиться: он так плакал, что только от одного воспоминания к глазам подкатывают слезы. И как после этого не чувствовать себя виноватым? Не чувствовать себя виноватым за то, что именно из-за его исследования погибло так много людей и благие намерения обернулись катастрофой, а Тэхён ведь с детства наивно считал, что так бывает только в фильмах и книгах. Оно, как оказалось, и в жизни так бывает, когда стараешься, а потом страдаешь от последствий. Он стольких людей заставил страдать, что не получается теперь убедить себя в том, что он не виноват. Тук В плечо тычется слабый поцелуй, отчего Тэхён вздрагивает, тут же обернувшись. Чонгук глядит на него немного хмуро, с прищуром, который часто можно увидеть, когда он жутко волнуется, а ладони его, всегда контрастно теплые, сжимают пальцы Тэхёна в вечной и бесполезной попытке согреть. Точно. Смотреть, слушать, говорить, думать — все о Чонгуке. Любить тоже только его. Это и правда правило, которое нельзя нарушать. Тэхён мотает головой, взглядом показывая, что все хорошо. Вряд ли Чонгук ему верит, судя по его все еще сжимающим пальцы ладоням — у него почему-то всегда прекрасно получалось понять, что Тэхён вот-вот снова провалится в это противное состояние, когда страшно, много вины, сожалений, темнота, а после — никаких воспоминаний о том, что он делал в эти минуты. А он ничего и не делал — просто много думал. Не о том. Джин возобновляет свой рассказ, когда Тэхён возвращает ему свое внимание, с легкой досадой думая о том, что когда-нибудь наступит тот день, когда он сможет посмотреть в лицо брата без страха вернуться воспоминаниями в самый страшный момент в своей жизни. Это случалось редко, но все же… Когда-нибудь его точно отпустит. А до тех пор он просто будет спасаться бегством, видимо. В Чонгука. В его глазах и правда можно было сохранить себя целиком, не боясь, что растерзают, как бы сам Чонгук ни пытался доказать обратное. Джин почему-то никогда не стремится остаться с ними подольше, предпочитая сразу ретироваться, сославшись на дела всегда разные, но всегда одинаково важные. Так что Тэхён не особо удивляется, когда спустя еще десять минут ленивых разговоров о планах, патентах и последствиях Джин вдруг внезапно вспоминает, что ему тоже надо заехать в лабораторию, а потом, наверное, еще и утюг выключить дома. Они жили вместе до того, как Тэхён перебрался к Чонгуку, и теперь всегда странно думать о том, что Джин там совсем один. Впрочем, тот как будто больше радуется, чем расстраивается. — Я в следующем месяце в Японию улетаю, — буднично сообщает Джин, наматывая на шею шарф, — примерно на год. Может, больше, может, меньше. Как пойдет. Что-то Тэхёну кажется, что о таком сообщают не так. Он замирает от неожиданности, резко вскинув голову, и банально не находит слов. Слышно, как вздыхает за спиной Чонгук, и только по интонации его вздоха можно понять, что он обо всем знал. — В смысле? — Тэхён чувствует себя оленем в свете фар. — А как же наше исследование? Нам же только дали добро на продолжение. Хён, — не может контролировать пробивающиеся осуждающие нотки в голосе. — Зачем тебе я? — невозмутимо пожимает плечами Джин. — Ты же знаешь, что участвовал я в этом лишь потому, что тебе нужен кто-то, кто тебя заземлит. А то дошло бы до того, что ты доказал бы, что всю ДНК человека можно перестроить как конструктор, вывел бы новую расу идеального человека и… — неопределенно взмахивает ладонью. Чонгук фыркает. Явно от смеха. Вот вообще сейчас не смешно. — А теперь у тебя вон, — продолжает добивать своими словами Джин, упрямо потыкав пальцем Тэхёну за спину. Он ею чувствует, как скользит по лопаткам ладонью Чонгук, — просто признай, что тебе нужен был я, чтобы разбираться со всей бумажной волокитой и записывать результаты экспериментов. — Эй! — Я серьезно, — Джин перебивает возмущение Тэхёна одним своим взглядом, — это была твоя идея, — морщится. — А я хочу заняться чем-то, что будет моим. — Так начинают все самые злобные химики в фантастических фильмах, — беспечно добавляет Чонгук. И это все еще не смешно. Тэхён опускает плечи, пытаясь поймать свою челюсть до того, как она опустится ниже допустимого уровня. — Ты кинул меня, — возмущенно тычет пальцем в сторону Джина. — Делегировал обязанности, — невозмутимо парирует тот, пригладив намагниченные от шарфа волосы. — Ты даже не спросил у Чонгука, хочет ли он. Джин выгибает бровь, скользнув взглядом за спину Тэхёна. Опять эти их телепатические разговоры, достали. — Я тебе паспорт покромсаю, — сообщает Тэхён с многообещающей улыбкой на губах. — А тебе, — откидывает голову на плечо Чонгуку, с той же улыбкой заглядывая в его глаза, — во все пакетики чая насыплю слабительного за то, что сговорились за моей спиной. Чонгук опускает взгляд с лица Джина на лицо Тэхёна и выгибает бровь так, будто совсем не боится. Открывает рот, вероятно, чтобы выразить свое мнение на счет этого, но в итоге не говорит ничего и захлопывает его, сморщившись. Уже только по этому можно понять, что он возмущен. Хочется прижать свое сердце к его рукам, чтобы показать, как сильно оно колотится каждый раз, когда Чонгук делает так: как будто совсем не может больше на Тэхёна злиться. Как будто… как будто все-таки не один Тэхён такой больной на голову. Возможно, он и правда сейчас начнет прыгать до потолка. — Попробуй, — отвечает за двоих Джин, замерев в дверях. — Все, провожай. Я зайду еще на следующей неделе. И через. И еще через. — Задумывается. — На случай, если очень будешь скучать, я буду прилетать. — Потом вздыхает: — Или ты прилетай. Без разницы. Не злись. Интересно он придумал. Не злиться? Тэхён с хмурой складкой меж бровей подходит ближе, оторвавшись лопатками от груди Чонгука, и много думает о том, что он давно не давал себе волю. Плохо быть всегда добрым — люди наглеть начинают. — Ты хоть понимаешь, сколько головной боли добавил мне на ближайший месяц? — Зато не будет времени думать о том, какой ты со всех сторон виноватый, — беспечно отзывается Джин. Знакомые слова. Как будто кто-то очень колючий пожаловался. Тэхён мечет в сторону Чонгука недовольный взгляд, а тому хоть бы хны. Он вообще машет Джину ладонью, отталкиваясь плечом от стены, и несет свое уставшее от утренних мотаний по городу тело в спальню. Попрощаться дает. А потом говорит, что ни черта не чуткий. Иногда Тэхёну кажется, что все вокруг, включая Чонгука, просто слепцы. — Ты серьезно? — устало спрашивает Тэхён, сжав ручку двери в руках. — Мы бы могли вместе… — Да, Тэ, я серьезно, — Джин немного морщится, отцепляя ладонь Тэхёна от ручки. — Хочу сменить обстановку как минимум. У меня перед глазами лица инфицированных каждый раз, когда я по улицам хожу. А как вишенка на торте — твое перепуганное. Всем надо от этого оправиться. — Ты бы сходил к… — Я хожу, — перебивает взмахом ладони, — но процесс это небыстрый, сам знаешь, так что возвращаться к нашему исследованию я сейчас совсем не хочу. И тебе бы не советовал, — Джин устало опускает плечи, печально улыбнувшись, — но тебе же хрен что запретишь. Просто не занимайся этим один. Чонгук поможет. — Ты даже не спросил у него, — устало напоминает Тэхён. — Боже, Тэ, Чонгук так в тебя влюблен, что, если бы ты попросил его помочь доказать, что можно говорить задницей, он бы первым научился, чтобы стать подопытным в твоих исследованиях. Еще скажи, что сам этого не замечаешь. — Замечаю, просто… — Просто что? — Джин непонимающе выгибает бровь. — Нельзя просто пользоваться его чувствами. Может, он на самом деле совсем не хочет. Ему всегда все мои идеи казались бредовыми, даже если он никогда не говорил это вслух. — А ты поди спроси у него, что он думает на этот счет. Страшно вообще-то. Но Джин все равно не дает никаких шансов на уговорить, а только порывисто обнимает, прижав ладонь к затылку — далекий жест из детства. Тэхён в такие моменты всегда вспоминает, как было тяжело, когда умерла мама. Обоим. А Джин всегда старался изо всех сил их обоих вытянуть. Как будто нельзя требовать у него того, чего он совсем не хочет. Тяжелый вздох. — Не расстраивайся. И просто поговори с Чонгуком. Он будет только рад, я тебе клянусь. — Раз уж ты клянешься… Джин посмеивается, все продолжает путать волосы на затылке, а потом улыбается на прощание, хлопает дверь, пиликает замок. Тэхён упирается лбом в свои ладони, тяжело вздохнув, и напоминает себе, что нужно пойти и подумать о Чонгуке и, возможно, их общем будущем, а не о том прошлом, которое чревато неприятными последствиями в виде провалов в памяти. Иногда по ночам ему снится, что он снова все забывает, а Чонгук всегда просыпается раньше, чем Тэхён успевает осознать, что с ним не все в порядке. Чонгук валяется на кровати, молча залипая в телефон, и на Тэхёна обращает лишь короткий взгляд, который, впрочем, дает понять, что он, если что, весь внимание. Тэхён не знает, что сказать, потому что меньше всего на свете хочется впутывать в это Чонгука. Но и соврет, если скажет, что даже не думал о том, чтобы заниматься исследованием с ним. Думал. Еще как думал. Возможно, даже чаще, чем следовало, с учетом того, что это вообще Джина и Тэхёна исследование. Тэхён бы Чонгука во все сферы своей жизни впутал. Мечта. А если все снова пойдет под откос? Что-то страшнее ДЕФа. Что-то, от чего они потом не оправятся. Тэхён, наверное, только поэтому молчит и просто ложится рядом, с шумным вздохом зажмурив глаза и плотнее прижавшись щекой к подушке — ненадолго. Долго лежать рядом с Чонгуком и просто молчать — что-то за гранью фантастики. Конкретно сейчас вспоминается, как Тэхён лежал с ним в своей постели в лаборатории и пытался читать книгу, забывая каждые пять-семь страниц. Он уже давно ее дочитал, ту самую, а чувствует себя так, будто снова вот-вот все забудет. Наверное, от этого двигается ближе, еще ближе, пока Чонгук не убирает телефон, почувствовав вторжение в свое личное пространство, и с готовностью подставляет руки, чтобы убаюкать все тревожные мысли одними своими ладонями. Они забираются в пряди волос на затылке, а по ощущениям — сразу в голову. Тудум-тудум Тэхён молчит, прижавшись ухом к груди Чонгука, и слушает, как гулко колотится у него сердце в груди. Тоже как будто не свое, просится в ладони. Хочется забрать, а так ведь нельзя сделать, чтобы забрал сердце, а человек все равно жив. Если бы можно было, Тэхён бы всегда носил сердце Чонгука с собой. — Как прошла встреча? — тихо спрашивает Тэхён, чуть притираясь щекой к груди. Чонгук никогда не препятствует тому, чтобы показать всего себя и свои чувства, и это так… так странно. Никаких иголок будто и не было вовсе. Юнги сказал, что их видно, когда Чонгук обнимает Тэхёна, и, возможно, все дело в том, что теперь эти иголки защищают сразу двоих человек. Опять сердце не на месте. У Тэхёна даже от мысли об этом сбивается дыхание. — Ничего нового, — слабо бормочет куда-то в волосы Чонгук, — они, блять, ни за что не согласятся до тех пор, пока не согласишься ты. — Повод перестать пытаться. — Повод начать активнее наседать на тебя, вообще-то. Тэхён приподнимает голову, чтобы заглянуть в немного уставшие, самые красивые на свете, с черным непроглядным слоем, как ширма для души, глаза и прижаться кончиком носа к кончику носа Чонгука, широко улыбнувшись. — Мне нравится быть парнем великого Чон Чонгука, который спас весь мир, создав антидот. То, как протяжно вздыхает при этом Чонгук, — отдельный вид искусства. — Злишься на меня? — Тэхён улыбается еще шире. Издевается. Знает, что ни черта это не так. Возможно, в некоторой степени Тэхёну просто нравится слышать подтверждение чувствам Чонгука. И нравится каждой клеточкой души ощущать, что он особенный. Для Чонгука. На вкус это даже слаще сахарной ваты. Чонгук непонимающе хмурится пару мгновений, скорее машинально заправляя Тэхёну прядь волос за ухо — один из его любимых жестов. Еще он любит обнять со спины, сцепив свои ладони в замок равно на сердце, и уткнуться лбом в седьмой позвонок. И дышать-дышать-дышать. В такие моменты всегда вспоминается, как Чонгук выдал, что Тэхён пахнет сахарной ватой, и хочется наплевать на все и пойти реально купить какой-нибудь жутко сладкий гель для душа. Однажды Тэхён точно не выдержит и сделает это. — Почему должен? — Неужели совсем нет причин? То, как мрачно улыбается Чонгук, означает только одно: до-ху-я. — Ты уже сам по себе причина, — вздыхает. Потом его руки обвиваются вокруг шеи Тэхёна и прижимают губами туда, где у Чонгука бьется жилка пульса под кожей. — С чего такие выводы? Тэхён удовлетворенно улыбается Чонгуку в шею, оставляя на ней легкий поцелуй, чтобы впитать губами биение сердца, и пожимает плечами, не особо желая делиться собственными уловками. — Просто. — У тебя никогда не бывает просто. — Любитель искать скрытые смыслы? — Тэхён замолкает, покусывая губы. — Ты как нестабильный изотоп. — Вслепую хлопает ладонью куда-то по бедру Чонгука: — На. Короткая недоумевающая пауза. — Какой еще, блять, изотоп? — Чонгук откидывает голову на подушку, простонав в потолок. — Скрытые смыслы, — коварно шепчет в кожу Тэхён. Губы вслепую и нагло гуляют по коже, пока не замирают, найдя себя у Чонгука на плече. И правда как изотоп. Тэхён чувствует, как медленно распадаются все адекватные цепочки мыслей в голове. Или взрываются. Все подходит. Чонгук — все то, что ужасно разрушительное в прекрасном смысле этого слова, но страшном для любого, кто не Тэхён. — Что это значит? Распадается что-то? Разрушаю? — принимается гадать Чонгук, вдавив ладони в спину Тэхёна, точно в попытке пригвоздить к себе. — Как именно ты попытался меня сейчас обхаять? Ага, самооценку любого, кто с тобой заговорит. — Чем дольше ты рядом, тем сильнее я распадаюсь, — но Тэхёну такие ужасы точно не страшны. — Пиздец, — тихо выдыхает Чонгук. Скорее даже нежно. Только он может так некультурно и ласково выражаться, что сердце в груди сжимается. Чонгук, возможно, чувствует, как на мгновение застряло дыхание в груди Тэхёна, оттого и так тихо хмыкает, принимаясь медленно, почти невесомо разглаживать и распутывать пряди волос на затылке. Грудь его мерно поднимается и опускается, а движения совсем размеренные. Если бы Тэхён не чувствовал, как колотится сердце в груди, никогда бы не понял. Приятная тишина. — Что, правда совсем не злишься? — ну прям хочется его подоставать. А то что молчит? — На что? — вымученно стонет Чонгук. — На то, что отказываюсь от патента, например, — ехидничает Тэхён. — Не упоминай патент, пока мои пальцы в твоих волосах. Соблазн дернуть слишком велик. — Значит, все-таки злишься, — с улыбкой. — Не злюсь, — устало отвечает Чонгук, — я в ярости нахуй. Да уж, ярость во всей красе. Тэхён даже смеется прежде, чем снова приподняться и заглянуть в безусловно яростное лицо своего молодого человека. Красиво звучит. Как мечта. — Ладно, — кивает, мягко пробежавшись кончиками пальцев по щеке Чонгука, — ярость так ярость. Но, — заглядывает в глаза. Не потерять бы мысль, — если серьезно: говори мне обо всем, что тебя злит или обижает, — медленно и в некоторой степени устало проговаривает Тэхён, уперевшись локтями в кровать по обе стороны от плеч Чонгука, — не хочу ругаться. Чонгук молчит, но не недовольно или задумчиво, а скорее обреченно, с расслабленной линией бровей и опущенной — губ уголками вниз. Такой… как будто поверженный. — Перестань быть идеальным. Тудум Тэхён сначала пытается сдержать улыбку, с силой кусает губы, но они все равно предательски широко расползаются под не слишком, если честно, довольным взглядом Чонгука. — Что же делать, — изо всех сил пытается сдержать смех, — мне же все-таки очень хочется быть идеальным для своего молодого человека. — Тогда будь таким только для меня, — невозмутимо требует Чонгук. — А с остальными что прикажешь делать? Взять ружье и расстреливать, чтобы не дай бог не подумали, что Тэхён идеальный? — Забудь вообще о других. — Как показывает практика, — задумчиво отвечает Тэхён, невольно склонившись ниже к губам Чонгука, будто за поцелуем, — в таком случае я забываю вообще всех. — Главное помни, что я люблю тебя, а остальное приложится. Ну да, ему не привыкать. Тэхён посмеивается, укладываясь обратно на грудь Чонгука, и прижимает ладонь к сердцу, невольно жмурясь. Опять будто взрывы и сразу по всему телу. Так только Чонгук умеет, причем неважно, что он при этом говорит или делает. Просто существует, и для Тэхёна это уже коллапс. Сметает. Чонгук всегда касается так, что хочется прилипнуть к его ладоням, — осторожно и бережно, как будто не должен именно так, точно не Чонгук, но это все еще он. Самое страшное то, что он всегда таким был: трогал без разрешения, но всегда старался аккуратно, как будто меньше всего хотел приносить дискомфорт своими прикосновениями. Сейчас — обхватывает ладонями щеки, приподнимая и поддерживая лицо Тэхёна, и сам вглядывается в его глаза: — Ты хорошо себя чувствуешь? Любимый вопрос. Каждый день спрашивает. — Да, — почти правда. Тэхён всегда чувствует себя хорошо, когда рядом Чонгук, а вопрос был именно о сейчас. Остальное — неважно. — Утром пришел ответ от спонсора, так что теперь у нашего с… — Заминка. — …У моего исследования теперь есть спонсор. Ну и дурак. Зачем только завел об этом разговор? Наверное, слишком очевидно то, как сильно при этом у Тэхёна поникает голос. Черт. Меньше всего на свете хотелось бы еще и волновать Чонгука. — Что не так? — ну конечно он замечает. — Все так, — Тэхён предпринимает попытку слабо улыбнуться. Чонгук не выглядит как тот, кто поверил. Бровь его вопросительно выгибается дугой, а руки наконец-то отпускают согревшиеся щеки, спускаются к напряженным плечам и чуть сжимают их в то ли успокаивающей, то ли угрожающей манере. — Честно врешь или правду сочиняешь? Смех у Тэхёна получается вполне себе искренним, но не то чтобы Чонгук им удовлетворяется. Скорее совсем нет, раз так нечестно толкается, меняет их местами с каким-то мстительным выражением лица. Бедра придавливает под его весом, а поза получается слишком провокационной. Честно говоря, Тэхёну сложно думать о чем-то приличном, когда Чонгук нависает сверху и заглядывает в глаза, бессовестно усевшись сверху. Это нечестно. — Все правда в порядке, — предпринимает еще одну бесполезную попытку Тэхён, протянув вперед руку в попытке погладить по груди. У Чонгука раньше, как ни гладь, всегда против шерсти было, и теперь, как ни коснись, он всегда просит большего. Чонгук перехватывает ладонь за запястье, в этот раз непривычно не выпрашивая большего, а просто впечатывая руку в кровать над головой. Это, видимо, чтобы не сбивал настроение хорошенько поговорить. Ну вот. — Дай угадаю, — тон его говорит только о том, что сейчас он начнет сочинять. Улыбка на губах напоминает о днях, когда он и правда нес полную околесицу сутками напролет, но если Хосок и Юнги сейчас вспоминают это со смехом, то Тэхёну всегда грустно. Ради него как будто никто так не старался, кроме родного брата. Но родной брат… это же совсем другое. — Ты не хочешь, чтобы неповторимый и непревзойденный я влез в твое исследование и забрал все лавры себе? Он часто так говорил о себе, прилагая к своей нескромной персоне кучу восхваляющих эпитетов, но Тэхёну кажется, что это всегда звучало с тонкой иронией над собой. Что на самом деле ни черта Чонгук так не считает. А для Тэхёна он самый невероятный на свете человек. Свободная рука все-таки движется по груди, забрав себе пару лишних ударов сердца, ложится на горячую щеку в ласковом жесте. Чонгук его не отталкивает, а просто следит, сощурившись. Как будто в любой момент готов начать кусаться, лишь бы выбить из Тэхёна правду, а пока позволяет. На самом деле он всегда позволяет, но Тэхёну мало кто верит. — Ты правда неповторимый и непревзойденный, — с трепетом шепчет Тэхён. Даже обидно, что Чонгук все равно ему не поверит. Он и не верит, по глазам видно. Они у Чонгука снова обреченные, а дыхания и нет вовсе — замирает. Только сердце так сильно колотится, что Тэхён чувствует этот пульс у Чонгука под кожей, где бы ни коснулся. Один сплошной импульс. Будто вот-вот рванет. Пальцы оглаживают небольшой шрамик на скуле, полученный еще в детстве, со слов Чонгука, после того, как он неудачно пропахал лицом лед на катке; контур красиво изогнутых губ, и, наверное, на этом моменте Чонгук все-таки приводит свое дыхание в порядок, оттого и бессовестно кусает Тэхёна за большой палец. — Ш-ш, — смеющееся, — не кусайся. — Тэхён. Стоило догадаться, что вторую руку ждет та же участь, что и первую: вжимается в подушку над головой. Тэхён чуть вскидывает подбородок, касаясь кончиком носа щеки Чонгука, и растягивает губы в улыбке: — Поцелуешь меня? Чонгук не отвечает — всматривается в глаза, нахмурившись, недовольный тем, что Тэхён всячески пытается сменить тему разговора. Юнги тоже всегда так реагировал, но ему можно было сказать, что Тэхён просто не хочет ничем делиться, а Чонгук его скорее заживо за это жрать начнет. И правда никакого выхода. Он даже головой дергает, уворачиваясь от поцелуя, как от прокаженного. Тэхён морщит нос: — Чонгук. Молчит. В некоторой степени это можно назвать изощренной пыткой, потому что лучше уж когда Чонгук материт всех на свете и ругается, чем молчит и пытается вынуть душу своими глазами. Тэхён еще совсем недолго вглядывается в них, чувствуя, как медленно что-то закипает в груди, чешется и рвется наружу вместе с выдохами: — Просто не хочу, чтобы имя Джина ассоциировалось с ДЕФом, — капитуляция выглядит именно так. Тэхён даже не понимал, что он был так сильно напряжен, пока не расслабился всем телом, все-таки вытолкнув из себя свои темные мысли. — Если мы вместе завершим исследование, и оно будет успешным, то его запомнят не как ученого, по вине которого началась эпидемия. Это же я его… туда затащил. Чонгук совсем не выглядит удивленным: — Вину искупить пытаешься? — Да, — тихо отвечает Тэхён, шумно выдохнув. — Честное слово, я столько раз тебе говорил, что не нанимался попугаем, что у меня возникает ощущение, что ты просто задался целью убедить меня в обратном. Возможно, в чем-то Чонгук прав, и Тэхёну просто легче не думать совсем, чтобы не терзать себя чувствами, которые, как считает сам Чонгук, Тэхён совсем не должен испытывать. — Просто я… — смято бормочет Тэхён, откинув голову назад. По шее ползет цепочка коварных поцелуев. Вернее средства и правда не найти. — …Не могу перестать об этом думать. Я знаю, что ты не считаешь меня виноватым. Прости, что тебе постоянно приходится это повторять. У меня не получается убедить себя в этом, и каждый раз, когда я думаю… — Думай обо мне. Ну да. Решение всех проблем. Тэхён дергается из-за слабого укуса чуть выше ключицы, снова зашипев смятое «не кусайся», но глупо вообще об этом просить Чонгука. Даже Тэхён это понимает, а Чонгук только щекочет ему усмешкой мурашки и сильнее наваливается сверху, будто Тэхён собрался куда-то бежать. — Да даже если… — спорить смысла нет, потому что Чонгук в любом случае не согласится с Тэхёном, но ему все равно нравится пытаться. В какой-то мере это всегда успокаивает воспаленные мысли. Наверное, рассудок Тэхёна и держится только на том, что Чонгук изо дня в день продолжает глупо пытаться убедить Тэхёна в том, что он ни в чем не виноват. Говорит, что терпеть не может повторять одно и то же, но повторяет. Всегда. — Даже если… люди все равно так не считают. Думаешь, я не слышу, что они говорят? «Благими намерениями дорога в ад выстлана», — Тэхён повторяет услышанную как-то мельком в коридорах их новой лаборатории фразу и жмурится прям как тогда. Пусть лучше поцелует, чем будет продолжать этот глупый спор. — Слушай только меня, — легко парирует Чонгук. — Чонгук. Теперь наконец-то целует, но с какой-то задумчивостью. Хочется углубить поцелуй, чтобы забить все мысли им, а не своей собственной ошибкой, которая унесла слишком много жизней, а Чонгук лишь слегка сминает губы, щекотно скользнув по ним кончиком языка, и отстраняется. — Тэхён, мне не надоело изо дня в день напоминать тебе свое имя, не произнося его вслух, — слабо улыбается, — как ты думаешь, надоест ли мне в таком случае напоминать тебе о том, что это не твоя вина? Я могу разные способы придумать, но тебе не понравится. — Мне нравится все, что ты делаешь, — протестует Тэхён. — Тогда давай вместе закончим твое исследование. Стоп. Как они вообще к этому пришли? Тэхён удивленно округляет глаза, дернувшись — Чонгук придавливает его всем весом сверху сильнее: — Забери мой патент, заверши исследование, создай что-то новое — мне плевать. Хочешь искупить вину? Искупляй. Я просто хочу, чтобы ты перестал винить себя. Если у меня не получится убедить тебя в том, что ты не виноват, то я помогу тебе сделать все, чтобы ты почувствовал себя лучше. Тудум-тудум Тудум-тудум Разве он может… говорить такие вещи? Тэхён шумно сглатывает, неверяще всматриваясь в глаза Чонгука. Прав был, когда подумал, что душа тоже тогда красивая. Хорошо, что никто, кроме Тэхёна, не видит ее так же близко, как он, иначе точно кто-то захотел бы забрать себе. — Даже если для этого нужно будет доказать, что можно говорить задницей? — тихо отвечает Тэхён, невольно вспомнив слова Джина и улыбнувшись. Чонгук скептично выгибает бровь: — Что, блять? — Даже если для этого нужно будет доказать, что… — Да все, господи, — перебивает Чонгук до того, как Тэхён бы договорил. — Да-да, даже если для этого нужно будет доказать, что можно говорить задницей. Надо будет — научусь. Все, — ложится лбом на плечо, протяжно и как будто бы несчастно выдохнув, — делай что хочешь. — Хорошо. — Что «хорошо»? — Давай… работать вместе. Над исследованием. — Пауза. — Я очень хочу с тобой, — то самое «сокровенное». Чонгук снова приподнимается, недолго вглядываясь в, вероятно, очень счастливые конкретно в этот момент глаза Тэхёна, а потом совсем тихо бормочет обреченное «на что я, блять, подписываюсь?» и больше ничего не говорит — целует. Как надо, чтобы мыслей совсем не осталось. Тэхён довольно стонет, распахнув губы, и теряется в ощущениях. Зато ни одной ненужной мысли в голове, а те, что есть, — все о Чонгуке, прям как ему и надо. Он все требовал, требовал, даже, кажется, не понимая, что Тэхён перевыполнил все, что Чонгук от него требовал. Целуется только с ним, спит только с ним, живет только с ним, любит только его, а мысли теперь, наверное, и правда никак в другую сторону не направишь. Зараза, подорвал всего Тэхёна, а потом построил заново в своем удобном порядке, чтобы легко можно было завести сердце, скользнув по нему ладонью, легко раскидать по коже мурашки цепочкой влажных поцелуев от ключицы до тазобедренной косточки. Тэхён выпутывается из кофты яростнее, чем выпутывает из нее же Чонгука, а его улыбки обжигают холодные пальцы, когда он прижимает руки Тэхёна к своим губам и целует. Ладони с нажимом ведут по ребрам, за спину, притягивая Чонгука настолько ближе, насколько невозможно по всем физическим законам мира, но, если очень захочется, точно можно доказать обратное. — Мне надо в душ, — Тэхён требовательно пихает ладонью в бедро подальше от себя, а Чонгук хмыкает ему в плечо, придавливая в кровати сильнее. — Чонгук. Черта с два его отпускают. — Пусти. Тот отрывается с недовольным взглядом, зацелованный, и ворох мыслей в голове снова закручивается кольцом вокруг его губы. Это не должно быть так грешно красиво. — Я с тобой. — Подожди, — смеется Тэхён, пытаясь отпихнуть от себя Чонгука за плечи. Глупая попытка, тем более что меньше всего на свете ему хочется его действительно отталкивать. Тэхён так-то большую часть времени пытался притянуть, чтобы сейчас что?.. Видимо, чтобы все-таки выпутаться из одеяла и уйти в душ до того, как из этого одеяла выпутается явно недовольный ситуацией Чонгук. Ему тоже меньше всего всегда хочется Тэхёна отпускать, и причины его вполне себе ясны: у мыслей Тэхёна есть вредная привычка течь не в том направлении и забывать все уже тысячу раз обдуманное, сказанное и выученное. Возможно, что-то не меняется. Хорошо, что Юнги не знал о таких ужасных трюках разума Тэхёна — с ума бы сошел по десять раз повторять одно и то же, а Чонгук… А Чонгук уже чокнутый, видимо. Тэхён не говорит об этом вслух, но смеется, когда слышит хлопок двери, а со спины к нему прижимается Чонгук, тут же обняв ладонью поперек живота. Возможно, боится, что Тэхён забудет, о ком ему положено думать, а может, просто не отличается терпением. И то, и то неважно. Из головы едва ли успело вымыться марево возбуждения, и вот снова возвращается с новой силой, когда пальцы Чонгука ведут по перекату ребер в мышцы, вниз, останавливаются на тазобедренных косточках и массируют их круговыми движениями до дрожи в коленях. — Попросил же подождать, — совсем без претензий шепчет Тэхён, откинув Чонгуку голову на плечо. По шее сразу расползается влага из лейки душа в попытках смыть с нее поцелуи. Ну пусть пытается — все равно бесполезно. — Чтобы ты вернулся и сходу начал говорить мне о том, как тебя жрет чувство вины? — Не имя твое спрашиваю — уже хорошо. — Даже не знаю, что хуже. Тэхён хмыкает, уперевшись ладонями в мокрую плитку душевой, чувствует, как Чонгук осторожно массирует пальцами кольцо мышц, проскользнув между ягодицами. Когда плавно толкается внутрь, колени все-таки разъезжаются, и первый звонкий стон ударяется о стенки и сливается с поднимающимся к потолку паром. Чонгук не кусается в непрямом смысле этого слова уже давно, но кусается буквально — алый след наливается на плече, на лопатке, на второй, и Тэхён бормочет «не кусайся» скорее просто из привычки, чем из реального желания прекратить. Возможно, потому, что все-таки нравится. Возможно, потому, что совсем немного болен. Возможно, не немного. — Боишься, что заразишься? — хмыкает на ухо Чонгук, будто бы намеренно с нажимом массируя комок нервов глубоко внутри, срывая еще один звонкий стон. Куда ему заражаться? Он уже давно. — Если что, создам антидот, — прерывисто бормочет Тэхён. — От меня? И почему это звучит так насмешливо? Ладони соскальзывают с плитки, рука Чонгука крепко держит поперек живота и выбивает весь воздух. И правда ни о ком, кроме него, не получается думать. Не очень-то и хотелось. Хотелось бы так всегда. В ягодицы упирается член, вода пытается смыть мурашки с поясницы, а Чонгук — насыпать еще больше, пока пересчитывает позвонки пальцами, спускаясь к копчику, и целует перекат шеи в плечо. Каждый миллиметр этого ужасного шрама, предательской змеей на коже — Тэхён всегда морщится, когда его видит, Чонгук — всегда целует. Каждый шрам целует, у Тэхёна их теперь слишком много, а Чонгук все равно считает его красивым, о чем смято шепчет, когда медленно толкается между ягодиц, распирая изнутри, и замирает, тяжело и шумно выдохнув. — Хочешь мое объективное мнение? Тэхён истерично улыбается, забыв как дышать на мгновение. А лучше момента нельзя было найти?! — Оно не будет объективным, — сдавленное. — Похуй. Ну кто бы сомневался? Тэхён чуть подается навстречу бедрам Чонгука, кусает губы на первый толчок, стонет на второй, на третий — снова дрожит коленями. Так хорошо, что аж больно. — Те, кто считают, что виноват ты, просто не могут смириться с твоим успехом, — слова закрепляются поцелуем за мочкой уха, — и пытаются его омрачить. Как сладко поет птичка. Тэхён не считает нужным на это отвечать и просто расслабляется, позволяя держать себя и любить. И кусать, и целовать. Чонгук прижимается к лопаткам горячей грудью, щека Тэхёна — к прохладной плитке душевой, пальцы бездумно водят по узорам татуировок на обхватившей поперек живота руке, и в голове снова маленький взрыв. Или большой — сразу по всему телу, а потом — негой. Тэхён не проваливается в том страшном смысле, когда не может вспомнить, чем же все-таки он занимался те несколько мучительных минут, прежде чем прийти в себя, но все равно проваливается в смысле гораздо более приятном. Не совсем осознает себя, но стонет и подается навстречу толчкам. Подставляет под поцелуи плечи и дрожит, выгнувшись навстречу сжавшим сосок пальцам. В голове клубится пар, тот же самый, что прячет их обнаженные тела за запотевшим стеклом душевой кабины, Тэхён заходится мелкой дрожью, когда Чонгук обхватывает член ладонью и помогает дойти до разрядки, чтобы Тэхён выдохнул наконец-то из себя воздух вместе со стоном, запачкав стенку душевой и обмякнув. Цепочка мыслей в голове разрывается с блаженным звоном, приятная усталость в мышцах, темнота от плотно сомкнутых век, скользящими по изгибам тела ладонями Чонгук пытается собрать остатки дрожи и втереть в кожу свои чувства. Тишина. Тэхён все еще смутно осознает, когда оказывается спиной на простынях, но вполне себе ясно осознает поцелуи Чонгука на уголках своих губ, а его руку — на внутренней стороне бедра, и от этого все тело гнется по непроизвольным линиям. — Я люблю тебя, — а от этого — душа. Тэхён однажды найдет способ вытащить ее из груди и показать так, чтобы не было опасно для жизни. — Вспоминай об этом, когда думаешь, что весь мир отвернулся от тебя. Поцелуй закрепляет слова на сердце. — Думай обо мне, когда твои мысли начинают причинять тебе боль, — это — укусом в ключицу. Совсем не больно же. — Говори со мной, когда тебе кажется, что нет никого, кто выслушал бы тебя. Этот поцелуй — на губах. — Слушай меня, когда снова начнешь корить и ненавидеть себя. Я буду повторять тебе, что ты не прав, до тех пор, пока мои слова не сотрут твои. Только Чонгук так умеет, чтобы сразу до слез, а говорят «колючий». Этот колючий оставляет свои мягкие поцелуи на плотно зажмуренных веках и щекочет кожу улыбкой, явно довольный собой. — Смотри на меня, когда подумаешь, что нет никого на свете, кто любит тебя. Тэхён распахивает глаза, чтобы заглянуть в улыбающиеся — Чонгука. Любимые, зеркало души, так, чтобы в пропасть с первого взгляда. Кажется, такая ерунда, всего пять требований, совсем не сложно. Наверное, однажды Тэхён научится соблюдать все и больше не будет мучиться. Никогда. — Я никогда так не подумаю, — честно шепчет Тэхён. — Я люблю тебя. Слишком давно и слишком сильно. Надо быть полным идиотом, чтобы не видеть, а Чонгук даже и не скрывает: в его глазах блестит что-то красивое, закрытое для других людей, но нараспашку для Тэхёна, и от этого хочется забыть обо всех своих жутких мыслях и отдаться этому страшному вирусу под кодовым названием «Чон Чонгук». Тэхён даже не будет пытаться создать антидот, чтобы вылечиться. Тэхён мечтал о городе влюбленных, а получил Чонгука. Оказывается, в таком случае никакие города не нужны — везде хорошо. Просто с нужным человеком. Даже мыслить не получается плохо, а Тэхён ведь так старается. — Считаю, что можно доказать, что не обязательно помнить человека, чтобы его любить. Как тебе гипотеза? — Ты химик, а не психолог. — Какая разница? Я докажу это на химическом уровне. Любовь — это тоже гормоны, забыл? Поэтому моя гипотеза о том, что можно влюбиться, не имея при этом никаких воспоминаний, чисто теоретически верна. И, возможно, не только гормоны, но и мутации. Необратимые генетические изменения, причем в организме обоих. Там только до самой смерти жить с этим недругом. Чонгук, наверное, думает о чем-то похожем, когда опускается лбом на лоб Тэхёна и так выдыхает, будто все-таки понимает все последствия и побочные эффекты, заранее с ними смиряется и готовится доказывать недоказуемое, опровергать неопровержимое, повторять тысячу раз сказанное, кусаться, целовать, любить. Какая и правда разница, что там думает весь мир, если важнее все-таки Чонгук? Он у Тэхёна вообще везде: в изломах памяти, в шрамах, в поцелуях, в словах, во взглядах, в мыслях, в сердце. Уже никуда не деться. — А если кто-то будет спорить, — с улыбкой выдыхает Чонгук, чуть наклонив голову вбок. И договаривает прежде, чем поймать губы в поцелуй: — Мы докажем. Надо будет — перепишем законы. Тэхён смеется, потому что понимает: это невозможно. Но целует в ответ потому, что знает: они все равно попробуют.