Пять требований

В дни, когда Чонгук готовился к какому-то очередному докладу или выступлению, он всегда не понимал, как люди спокойно выходят на сцену и болтают так, будто просто распивают чашечку чая с родственниками. У него не то чтобы так не получалось — просто всегда было слишком волнительно: не хотелось болтать за чашечкой чая с родственниками и уж тем более не хотелось ударять в грязь лицом. На самом деле, если так посудить, он был очень хорош в устных выступлениях, но только если очень, очень готовился. В этот раз Чонгук не готовился просто из принципа — заебал Намджун. И вот какой результат… Сердце запутанное. Чонгук плохо помнит момент, как сходил со сцены, но помнит, как отрывисто пихал Намджуну микрофон в грудь. Казалось, что он начнет ругаться, предъявлять, говорить, что надо было молчать в тряпочку, но Намджун сам промолчал в тряпочку. Возможно, от праведного гнева Чонгука спасли овации зала. В буквальном смысле. Ему, конечно, все еще не свистели, но на мгновение показалось, что он близок к тому, чтобы на хрен оглохнуть от этих аплодисментов. Колени были ватные, когда он спускался по ступенькам. Все-таки терпеть не может все эти публичные выступления. И наговорил еще… о, ему до конца жизни будет Хосок это припоминать. И Юнги будет. Можно обоих просто заранее послать нахуй. Эта парочка встречает в вестибюле, и Хосок начинает ржать еще заранее. Хули угарает? Чонгук вообще-то видел, как тот пускал сопли! — Хоть одно слово, — вместо приветствия, — и я подумаю над тем, чтобы возобновить попытки облить тебя кислотой. Хосок ничего не говорит, но, сука, все еще угарает. — Красиво сказал, — Юнги пожимает плечами. — Чимину надо потом показать. — Да все равно по телеку покажут, — с досадой. Вот же черт, об этом Чонгук тоже не подумал. Ладонь взъерошивает волосы на макушке в расстроенном жесте. Ну серьезно, надо было просто сказать, мол, всем спасибо, все свободны, здоровы и счастливы. Потянул же его черт за язык! — Что теперь? — Хосок наконец-то отсмеялся и разулыбался во все зубы. — Какие планы? — Пока — отдохнуть, — честно отвечает Чонгук, — тошнит уже от лабораторий. Юнги важно кивает. Увлекает еще за собой в коридор, чтобы, возможно, не наткнуться на армию журналистов, которая точно захочет поговорить с Чонгуком языком и камерой — с его лицом. — Я тебе клянусь, теперь точно найдется какой-то писака, который захочет написать об этом книгу, — ну, Хосок все-таки не мог не прокомментировать. — Или режиссер, чтобы снять документалку, — поддакивает Юнги. — Заткнитесь оба, — мрачно, — даже думать об этом не хочу. Коридор ведет во внутреннюю часть научного центра, оттого и, возможно, не такой отвратительно белый. На стенах висят красочные объявления мероприятий для будущих химиков, что-то вроде объединения молодых умов. Давайте химичить вместе, ура! Чонгук лениво скользит по ним взглядом, наконец-то немного расслабляясь. Даже не верится, что теперь от него отстанут, и он сможет вернуться к своей прежней жизни. — Но вообще, — Хосок цепляется пальцами за локоть, вынуждая притормозить, — это было очень трогательно. — Не продолжай, — Чонгук страдальчески морщится, дернувшись в сторону. — Я даже не знал, что ты такая лапочка в душе. — Я не шучу, Хосок. — Прости, что был тем еще придурком. Да блять… Сколько можно за это извиняться? Чонгук морщится еще сильнее, мотнув головой. — И ты прости, — язык неверный. — Правду, наверное, все-таки говорят: чтобы полюбить человека, надо сначала в нем разочароваться, — и вот комплимент сейчас Хосок сделал или снова попытался обосрать? Вот кого надо было выпускать на сцену, пихнув в руки микрофон. До истерики бы всех своими заумными крылатыми выражениями довел. Чонгук намеренно растягивает пошире улыбку на губах, заблаговременно уложив Хосоку ладонь на плечо: — Прости, дружище, но у нас ничего не выйдет. — Пауза. — Но я польщен. — Ауч, — тот заламывает брови, прижав ладонь к груди. — Вот так и признавайся в чувствах человеку. Юнги хмыкает с их словесной перепалки, но молчит — толкает дверь, ведущую во внутренний двор: что-то вроде сада для работяг, чтобы они могли коротать тут свой обеденный перерыв под солнышком. Вот бы у них на базе был такой же, Чонгук бы там с удовольствием орал, а не бегал бы вокруг… На небольшой кругообразной площади на крыше рассажены деревья, их листва слабо колышется, создавая приятный фоновый шум. Расслабляет. Теплые лучи солнца нагревают кожу, зачем-то еще и согревают сердце, и Чонгук невольно жмурится небу. Не то чтобы в удовольствии, но в каком-то странном осознании себя в этом моменте: хочется застыть, послушать и подумать. Впервые не заедать палочками. — Это что, Тэхён? Тудум Небо перестает иметь значение в ту же секунду. Чонгук округляет глаза, моментально устремив свой взгляд туда, куда указывает палец Хосока. Там, ближе к краю сада, в тени деревьев, коварно прячется небольшая лавочка, и человек на ней и правда со спины слишком похож на Тэхёна: та же линия изящно выпрямленных плеч, те же чуть лопоухие, выглядывающие из копны волос уши. Как будто даже поза его: расслабленная, одна рука упирается за спину, вторую не видно, но зато видно, как он вытягивает ноги вперед, покачивая носком стопы. Тудум-тудум Тудум-тудум Они ведь даже не виделись все это время. Намджун говорил, что у Тэхёна провалы в памяти, не уточняя, какие конкретно, что он все еще проходит терапию, что мало с кем видится просто потому, что ему тяжело. Джин вышел из комы недели три назад, и сейчас медленно, но верно адаптируется. Чонгук не нашел в себе силы прийти, но нашел, чтобы написать. Сокджин ответил ему максимально странным, не свойственным ему «наконец-то допер», а потом еще накинул сверху парочку «спасибо-спасибо, рад, что сам великий Чон Чонгук переживает за мое здоровье» и «заходи, как все эти журналисты отстанут». Журналисты, впрочем, так и не отстали. Даже из дома выходить было страшно. Чонгук вернулся туда только с месяц назад и почти словил панику от того, что все казалось ему невозможно чужим. Не было своей кружки — Тэхён ее беспощадно разбил — одежда в шкафу была пыльная и залежавшаяся, кровать — странной и неудобной, а стены — серыми и увешанными одними сплошными наградами. Первое, что Чонгук сделал, — это снял их и заказал пару картин. Впрочем, все равно не повесил — показались слишком идиотскими. Захотелось переклеить обои. Так и не доклеил. Своими казались только книги на полках, и Чонгук первым делом собрал их в мешок и отправил в ближайший центр помощи оставшимся без родителей детям, и тапочки, но тапочки были своими только потому, что Чонгук привез их с собой, ни больше, ни меньше, а отдать их было некому. Остальное пошло на выброс. Купил новую кружку. Две. Обе не понравились. Возможно, дело в том, что кто-то потрогал их в магазине до Чонгука, но он все равно заставил себя попить из них чай, и тот тоже показался на вкус каким-то не таким. Все было не таким, даже собственная постель. Чонгук даже не знал, что можно настолько некомфортно чувствовать себя в собственной квартире. — Иди уже. Взрывай. Тычок в лопатки. Сильный такой, Чонгук от неожиданности даже запинается, по инерции сделав пару шагов вперед. Оборачивается на Юнги, чтобы тут же показать ему некультурный жест, состоящий всего из одного среднего пальца. А потом все-таки пойти. Ему не страшно — просто волнительно. Просто… Намджун сказал, что у Тэхёна все еще проблемы с памятью. Значит ли это, что он все еще ничего не помнит? Наверное, он бы написал, если бы вспомнил. Значит ли это, что он единственный, кому так и не стало лучше? Ком в горле. Страшно подходить к нему. Страшно хочется. Страшно хочется помочь. А может, ему и правда никто помочь не сможет. Чонгук, если что, опровергнет эту гипотезу. У него получится. Точно получится — он выше головы прыгнет, опыт имеется. Если надо, пойдет и на психиатра отучится, но поможет. А если Тэхён просто не хочет вспоминать — ладно. Просто… пусть будет. Если ему так комфортнее, кто Чонгук такой, чтобы пытаться переделать его под себя? У Тэхёна в волосах играют лучики солнца, зеленоватые оттого, что с трудом пробиваются сквозь листву, а в руках книга, которую он, впрочем, читает как будто с не таким уж и интересом. Переворачивает последнюю страничку, закрывает. Дочитал? Откладывает в сторону. Чонгук щурится, всматриваясь в название. Тудум Это разве… не та, что он дал Тэхёну еще в лаборатории? Он тогда просил рассказать конец, потому что был уверен в том, что не дочитает. Тэхён, когда вскидывает взгляд, наконец обратив внимание на нарушителя спокойствия, выглядит немного растерянным. Ресницы хлопают, досадно красиво отбрасывая тень на нижние веки, брови чуть выгибаются, подгибаются под лавку ноги. Как будто… совсем не узнает. Больно в груди. Как будто Чонгук был готов, но ждал все-таки совсем не этого. — Привет, — Тэхён слабо улыбается, буквально прошелестев. Знакомый перелив голоса эхом раскладывается в ушах. Чонгук шагает ближе и медленно приседает на корточки, стараясь не думать о том, как тоскливо, наверное, выглядит в этот момент со стороны. Все потому, что он создал антидот, но так и не смог помочь тому, ради кого старался больше всего. Это Тэхён в него всегда верил. Всегда поддерживал, даже когда совсем ничего не помнил, и все, что в ответ смог сделать для него Чонгук, — это лишь узнать правду и создать лекарство. Можно сказать, что оно спасло жизнь Джину, но… Но этого все равно недостаточно. Хочется больше. Нечестно, что он не может, как бы ни пытался. — Ты меня, наверное, не помнишь, но… — голос отчего-то хрипит. Чонгук прокашливается, — но мы знакомы. Когда мы были на научной базе, я всегда вел себя как последний мудак и просил выполнять мои требования, — становится странно от того, что он говорит это сейчас, среди шелестящей листвы, под теплыми лучами солнца, но с таким тяжелым сердцем, как будто ничего, на самом деле, и не изменилось. — Их было всего пять, — Тэхён удивленно склоняет голову к плечу. Улыбается сидит. Хотя бы слушает. — Первое: смотри только на меня. — Твой взгляд всегда был направлен на меня, а я, идиот, совсем не замечал. — Второе: слушай только меня. — Ты был единственным, кто действительно меня слушал и слышал всегда. — Третье: говори только со мной. — И ты никогда не ругался, а действительно говорил-говорил-говорил в тупой попытке достучаться до меня. — Четвертое: думай только обо мне, — и я клянусь отвечать тебе тем же. — Пятое: помни, что… — …Я люблю тебя. Тудум Тэхён улыбается уголками губ в той своей манере, которая казалась невыносимо снисходительной раньше и кажется невыносимо нежной сейчас. Так, что к сердцу липнет сладкая вата и тает сиропом. Кажется, будто поперек горла застряло что-то мягкое, тоже как вата, но уже не тает сиропом, а просто пульсирует и изо всех сил мешает говорить. Будто и не нужно. Будто тишины все-таки будет достаточно. Чонгук вглядывается в его улыбающееся лицо, честно говоря, боясь делать хоть какой-то вывод. — Что?.. Глупый вопрос. Чонгук понял «что», но… То, что у Тэхёна холодные пальцы, мысль самая первая, оттого и, наверное, так быстро теряется за ворохом остальных, судорожных, путанных и громких. Как маленький взрыв в голове. Взрывать-то должен был Чонгук, а Тэхёну, как обычно, плевать на правила, оттого он и вовсе сползает с этой лавки, прямо на землю, прямо в своих явно новеньких джинсах, чтобы обвиться руками вокруг шеи, похолодить затылок своими пальцами и забрать дыхание поцелуем. Тудум-тудум Он всегда казался эфемерным оттого, насколько легко двигался, мягкими были улыбки, еще мягче — прищур глаз в этой улыбке, но самыми мягкими оказались губы. Чонгук знал, но все равно захлебнулся этой мыслью, мозг запаниковал и перестал отвечать за координацию. Наверное, оттого так крепко сжались ладони у него на ребрах, потом — переползли хаотичными мазками на лопатки, попытались найти совесть в рассыпанных по макушке прядях, а нашли лишь успокоение на щеках. Выпрыгнуть бы из тела, чтобы можно было еще ближе, потому что сейчас некуда: Чонгук чувствует, как сильно в его грудь стучится сердце Тэхёна, чувствует выдох в свои же губы, чтобы смести смерчем сознание. Тесно. Правда тесно в груди, а холодные пальцы Тэхёна совсем никак не улучшают ситуацию, когда нетерпеливо дергают за пряди на затылке в совсем бессовестном требовании запрокинуть голову. Чонгук, впрочем, все равно слушается и позволяет и углубить поцелуй, и царапать кожу головы короткими, оттого и не особо больно, ногтями. Пусть хоть кусается, хоть пинается — лишь бы рядом. Ничего не страшно. К красивому фону шуршащей листвы примешиваются шумные вдохи и выдохи Тэхёна, его стук сердца, пульсирующий у Чонгука в ушах. Еще сильнее пульсирует собственное сердце от торопливых поцелуев по уголкам губ, у мочки уха, по какой-то дорожке, чтобы спрятаться. Тэхён и прячется, когда изо всех имеющихся у него сил сжимает руками поперек груди и прижимается губами там, где у Тэхёна шрам, а у Чонгука — фантомное ощущение и горечь каждый раз, когда он смотрит в зеркало и видит просто кожу без единой царапинки. — Тэхён? Волосы у него уже не пахнут сахарной ватой — всего лишь свежестью какого-то явно мужского шампуня, немного его собственным одеколоном, но ощущения все равно сладкие. Чонгук крепко жмурится, зарываясь лицом в его макушку, спускается к виску и дрожит губами у бьющейся жилки под кожей. Главное не расплакаться от удовольствия. Оказывается, так тоже можно. — Я принес кукурузные палочки, — сдавленно бормочет в шею Тэхён. Вот же… Чонгук тихо смеется. Чуть подталкивает в плечи в немой просьбе отстраниться, а Тэхён мотает головой, пытаясь распороть пальцами кожу, судя по тому, как сильно те сжимаются, комкая рубашку вместе со спиной и душой. Главное, что потом расправит, а остальное — неважно. — Еще чуть-чуть, — продолжает бормотать Тэхён. — Ты тогда слишком быстро ушел. «Тогда» — это когда Чонгук полтора часа пролежал головой на кровати в позе креветки, а потом еще пару суток не мог разогнуть свой позвоночник? — Ты не спал? Мотает головой. — Почему не сказал? Пожимает плечами. — Ты правда меня любишь? — абсурдно искренне спрашивает Тэхён. Чего, блять? Вот это уж точно самый неожиданный вопрос, который только мог Чонгук получить. Нет, конечно, можно учесть тот факт, что у Тэхёна провалы в памяти, и, возможно, он просто не помнит ну так… примерно ничего? Но все равно. Смеяться не хочется, но Чонгук почему-то все равно смеется. Это явно истеричное — он чувствует. Тэхён — нет, судя по тому, как напрягается и отстраняется. Взгляд его выглядит одновременно тепло и грустно, как будто он заранее уже себе и ответ Чонгука придумал, и свой Чонгуку ответ, и всю свою жизнь расписал: как будет справляться с разбитым сердцем и прочее, оттого и заглядывает в лицо с немым ожиданием, видимо, блять, неизбежного. С ума сойти. — Просто, если это была какая-то твоя задумка, чтобы помочь мне все вспомнить, — спокойно поясняет Тэхён в противовес тому, как нервно вдавливает кончики пальцев в плечи Чонгуку. В другой ситуации это даже можно было бы счесть за угрозу, — то не стоит. Я все помню. — Тебя не смутило то, что я тебя поцеловал? — абсолютно, искренне, чисто обескураженное. — Это я тебя поцеловал, — невозмутимо парирует Тэхён. — А, — Чонгук выгибает брови, понимающе кивнув, — точно, прошу прощения. Разница же просто колоссальная. Меня берут сомнения по поводу того, что ты все помнишь, в таком случае. Тэхён не отвечает сразу — качает головой, поджимая губы в попытке сдержать и скрыть улыбку. Не верится, что это правда он. Такое ощущение, что с последней их встречи прошло столько времени, что Чонгук банально начал забывать его черты лица. Пальцы разглаживают линию изгиба губ, потом скулы, как если бы на них был румянец, прослеживают линию нижних ресниц и там и замирают, чуть дрожа от какой-то непонятной, слишком будоражащей эмоции. Даже воздух в груди дрожит. — Все, — все-таки сообщает Тэхён, чуть сощурившись. В это «все» может входить столько всего, что Чонгук скорее старается не задумываться, чтобы ненароком не вспомнить какую-нибудь свою неосторожную фразу или еще более неосторожный жест. Ему по жизни свойственно валить подальше от потенциальных угроз его ментальному здоровью, избегающий тип придурка, и тот факт, что Тэхён все еще сидит перед ним, а Чонгук не зажевал его с палочками, чтобы заглушить хрустом косточек мысли, уже так-то о многом говорит. — Намджун сказал, что у тебя провалы в памяти. — Не совсем, — Тэхён прикрывает глаза на вдохе, а на выдохе прижимает ладони Чонгука к своим щекам сильнее, обхватив запястья, — просто… иногда забываю несколько минут. Не знаю, как объяснить. Просто проваливаюсь. Но это пройдет. Мне лучше. Я правда все помню. Давно. — Пауза. — Я вспомнил все еще до того, как за нами приехал Намджун, — с опаской заглядывает в глаза Чонгука. Самое время доставать из-за пазухи нож и спрашивать, какого черта он так смотрит, как будто его сейчас реально резать будут? — Насколько «до»? — уточняет Чонгук. — Я вспомнил все, — чуть более тихо повторяет Тэхён, — когда наткнулся на инфицированного. У коворкинга. Еще тогда, — совсем неслышно. Что ж… логично. По крайней мере, если Тэхён думал, что это удивит до глубины души, то Чонгук может только развести руки в стороны и не удивиться. Не то чтобы он догадался и понял, но похожая мысль вспыхивала в голове всякий раз, когда Чонгук невольно, но вспоминал те дни. Тэхён был похож на бледную восковую куклу, которую должны были, но забыли наделить жизнью. Маленький реестр эмоций, большая пропасть в глазах и какое-то среднее количество фраз, которые он мог себе позволить, чтобы, видимо, не дать прямым текстом понять, что все он помнит. За паникой от всего происходящего это бросалось в глаза меньше, чем после, на холодную обдуманную голову. Чонгук заправляет прядь волос Тэхёну за уши, после мягко спускаясь кончиком пальца по линии челюсти к подбородку. Тэхён его вскидывает, заглядывая в глаза с бегущим поперек зрачка «прости». — Почему не сказал? — как можно мягче спрашивает Чонгук. Возможно, если бы сказал тогда, не пришлось бы выслушивать все эти долгие и путаные объяснения Намджуна. Чонгук сам не до конца осознает свои чувства и эмоции по поводу того, что ему довелось увидеть: хочется стереть себе память и все-таки больше никогда об этом не знать и хочется помнить, чтобы Тэхён был не один на один со своим страшным воспоминанием. — Не знаю, — Тэхён говорит сбивчиво, — пытался переварить. Не был уверен в том, что ты не просто для того, чтобы помочь мне вспомнить, все это говоришь и делаешь. Какое бы ругательство подобрать, чтобы было не слишком грубо? Чонгук кусает губу, шумно и глубоко вздыхая, но ругательство так и не подбирается. Язык не поворачивается, особенно когда Тэхён так смотрит, как будто заранее готов ко всему дерьму, которое вполне себе спокойно может политься изо рта Чонгука. Дурак. Нет, правда дурак. Чонгук, может, и неплохой актер, но не настолько же, чтобы устроить аж целую истерику на всю ночь просто ради того, чтобы Ким Тэхён его вспомнил? Не, пиздец вообще. Тэхён как иногда скажет — все лягут. Чонгуку прям хочется, и чтобы сразу под землю. И там проораться. — Я люблю тебя. Не потому, что хочу, чтобы ты что-то там вспомнил, — медленно проговаривает Чонгук, внимательно вглядываясь в самые зрачки. У Тэхёна там всегда душа нараспашку, — просто люблю. Прости, что не остановил тебя тогда. Твою мать, как забрать слова обратно? Чонгук ошарашенно округляет глаза, когда у Тэхёна его — начинают блестеть от слез. Эти слезы, как маленькие хрустальные камешки, падают на щеки и стекают дорожками, бесшумно, без истерик — они все еще по части Чонгука. Хуже инфицированных и мотыльков все еще только плачущий Тэхён — Чонгук убеждается в этой мысли, когда немного заторможено вытирает подушечками больших пальцев это безобразие, открывая рот и тут же его закрывая, клацнув зубами. Какого черта он плачет, блять?! — Прости, — Тэхён шмыгает носом, дрожащим голосом пытаясь оправдать свои внезапные и пугающие эмоции, — что так поступил. Я думал, что если пойду, будет лучше, но на деле заставил вас всех еще больше мучиться. Прости меня, — прерывисто выдыхает, — не могу перестать вспоминать все это каждый раз, как по кругу. Как наказание за то, что я постоянно все забывал. Прости меня. Я не хотел, чтобы вам было так больно. Я хотел просто… я думал, что вы так точно не пострадаете, а на деле… Дай бог на земле только один экземпляр такого человека. Чонгук невольно задумывается о том, что он в этой ситуации требовал бы жалости и заботы о себе в первую очередь. Так многие поступают, особенно после того, как их перемолола и знатно пожрала жизнь. Кого-то превращает в камень, кто-то остается кашей, а в случае Тэхёна — бетонной кашей, потому что он все же мягкий сам по себе и психика его, как бы ни старалась, не смогла пережить такого шока, предпочтя просто из раза в раз стирать любое воспоминание, ведущее к тому роковому дню перед воротами. И все же, когда дело касается других, Тэхён пугает своими слишком упрямыми попытками помочь всем, утопив себя. — Тэхён, — Чонгук обхватывает ладонями его лицо, резко приблизившись прежде, чем начать тихо и вкрадчиво говорить, — первое: не вздумай за это извиняться. Второе: ты не виноват. Ты не виноват в том, что был создан ДЕФ, не виноват в том, что мы срались, как собаки, пока с тобой было не все в порядке. Третье: ты действительно спас нам жизнь. Всем. — Пауза. — Помнишь, что сказал Намджун? Если бы ты заикнулся об антидоте, тебя бы расстреляли. Думаешь, если бы ты не вышел к ним тогда, они бы развернулись и уехали? Мы можем лишь догадываться об этом, но последствия и правда могли быть гораздо хуже. Я ненавижу даже мысль о том, что чтобы мы все выжили, тебе пришлось бы пройти через все это. И если бы у меня была возможность все предотвратить, я бы это сделал. Но твоей вины в этом нет. Ты не ви-но-ват. То, что ты сделал, ты делал ради нас, а все, что делали дальше мы, было ради тебя. Даже ругань, — Чонгук невольно усмехается. — Просто прими тот факт, что не только ты можешь переживать и волноваться о близких. И не плачь. Никогда, блять, пожалуйста. Глупо ждать от него ответа, потому что Тэхён все равно остался Тэхёном, и его мысли в целом, по ощущениям, крутились вокруг всеобщего счастья, а не его личного. Чонгук когда-то думал, что именно для таких идиотов нужны эгоисты, которые будут заботиться только о счастье этих идиотов. Мнение, впрочем, не изменилось, а, наоборот, укрепилось и продолжало укрепляться с каждой скатывающейся по щеке слезой. Никогда, блять, не слушается. Ну сказал же не плакать… Чонгук строит мученическое выражение лица, потому что по ощущениям взгляд Тэхёна сейчас действительно похож на муки в их физической оболочке. Один мучается до слез, второй — от. И что делать? Есть ли вообще такие слова, которые смогли разом взять — и донести до Тэхёна все? Чонгук делает свое мученическое выражение лица еще более мученическим, когда недовольно спрашивает: — Где там твои кукурузные палочки? Тащи сюда. Тэхён снова мокро шмыгает носом, кивнув, и отстраняется, а идея начинает казаться плохой, потому что они же только с Чонгуком работают, Тэхён тут вообще ни при чем. Колени грязные от травы и земли, и у Тэхёна тоже, но он в последнюю очередь обращает на это внимание, пока лезет в портфель, чтобы достать оттуда реально большую упаковку кукурузных палочек. От этого так щемит в груди, что Чонгук едва сдерживает порыв прижать к ней ладонь. Дышать тяжело. Упаковка хрустит в пальцах, пальцы почему-то скользкие и влажные, и это вообще все вина хлюпающего носом Тэхёна. Тот присаживается рядом на лавочке, втихомолку пытаясь стереть слезы, пока Чонгук борется со своим лакомством за право его поесть. В нос ударяет знакомый запах сахарной пудры с примесью какой-то совсем химии, аж слюна скапливается во рту, но Чонгук ее упрямо сглатывает, просто протягивая открытую пачку Тэхёну: — Держи. — Что? — удивленно спрашивает Тэхён, от неожиданности аж сморгнув свои слезы и просто захлопав мокрыми, слипшимися в треугольнички ресницами. Прогресс. — Ешь, — чуть громче повторяет Чонгук, более настойчиво предлагая пачку. — Я тебе взял, — Тэхён мотает головой туда-сюда, выставив перед собой ладони. Упрямый… — Я в курсе, — снисходительно отвечает Чонгук, — ешь. Тэхён с нажимом трет глаза, как будто больше пытаясь этим жестом спрятать свои расползающиеся в стороны губы. Получается у него дерьмово, но Чонгук об этом молчит, просто наблюдая за тем, как исчезает наверняка холодная ладонь в пачке, потом — кукурузная палочка во рту у Тэхёна. Плакать он действительно перестает. О, Чонгук всегда знал, что это самое верное средство. Лавка достаточно широкая, чтобы сидеть на ней даже втроем, что грустно, потому что, будь она уже, это сошло бы за хорошее оправдание тому, что сесть хочется прямо невероятно близко. Впрочем, Чонгук все равно себе не отказывает. Как говорится, дают — бери, не дают — отбери. Обирать он пока планирует разве что личное пространство Тэхёна в свое пользование. Остается только надеяться, что сопротивляться Тэхён все-таки не будет. По крайней мере, он не выглядит как тот, кто будет: слабо улыбается, наблюдая за тем, как безжалостно сокращается между ними пространство на лавке, облизывает пальцы от пудры. Глаза все еще блестят от слез, но все равно легче от того факта, что самих слез нет — только остатки. Чонгук касается своим бедром бедра Тэхёна, упирается на ладонь за его спиной, чуть склонившись над плечом, пока призывно помахивает этой упаковкой палочек перед Тэхёном. Губы прислоняются к самому страшному напоминанию обо всем случившемся. Тэхён, наверное, от этого вздрагивает. — Это я должен извиняться, — тишину прерывает только негромкий голос Чонгука, шуршание металлизированной упаковки и едва слышный хруст кукурузных палочек. Раньше он у Чонгука ассоциировался с самыми неприятными мыслями, которые срочно надо заглушить. — За то, что не заметил, что ты не в порядке. И за то, что вел себя как мудак. Я бы и не понял, если бы ты не… — Тяжелый вздох. — Пожалуйста, я серьезно говорю: не чувствуй вину. И не плачь. И не извиняйся. Все хорошо. Все закончилось. И это все-таки самое главное. — Тебе было плохо, — бессмысленно напоминает Тэхён, замерев с кукурузной палочкой у самых губ. — Все нормально, — Чонгук мотает головой. — Ты пытался умереть. — Тэхён. Тот переводит взгляд со своих измазанных в пудре пальцев на хмурую линию бровей Чонгука: — Я бы не простил себе, если бы случилось что-то непоправимое, — звучит так, будто сейчас снова заплачет. Нет-нет-нет. — Не случилось, — не принимающим возражения тоном отвечает Чонгук, — так что прощай. Тэхён молчит. По лицу видно, что ни черта хорошего не думает. Раньше же ведь никогда не крутил в голове самые худшие сценарии, а что сейчас? Чонгук кладет ему на колени эти дурацкие палочки, а сахарную пудру на холодных пальцах прижимает к груди, с трудом выдохнув из нее воздух. — Вечно холодные руки, — мысли вслух, — почти лето же на дворе. — Кровообращение плохое. — Неправильный ответ. — Что? Чонгук дергает уголками губ. Как будто каждый идиот на земле знает, что у людей с холодными руками всегда горячее сердце, а Тэхён, наверное, и вполовину о себе так не думает. — Ничего, — качает головой, — просто поехали домой. К тебе, ко мне — неважно. — Чтобы я мог смотреть, слушать, думать, говорить и все только на тебя, тебя, о тебе и с тобой? — любопытствует Тэхён, с улыбкой опустив взгляд на его прижатую сахарную пудру к груди Чонгука. Или на его сердце. — А про пятое требование забыл? Душа и правда расправляется, когда он улыбается. — Я помню, — как будто даже смущается: кусает губу в попытке сдержать улыбку, неопределенно ведет плечом в небрежной и неправдоподобной попытке казаться невозмутимее, чем он есть на самом деле. — Я тоже… я люблю тебя. Слишком сильно, — поднимает взгляд, — и слишком давно. От одного простого этого осознания так пьяно в голове, что жутко представить, что будет, когда Чонгук не просто будет знать — почувствует. Не ту заботу, которую Тэхён делит на всех пополам, умудряясь быть с каждым понимающим, принимающим и хорошим, — личную. Которая только для Чонгука. — Никогда не пойму за что, — тихо отвечает Чонгук, опустив взгляд на свои колени. Либо чтобы Тэхёна не смущать, либо чтобы себя не волновать — неважно, — но ты люби. Просто потому, что это Чонгук. Его вообще мало кто любит, а он ровно так же мало кого любит в ответ. Тэхёна достаточно. Семьи, ладно. Ну и этих… двух придурков с оговорками. И Чимина, точно. Маленький список. Тэхён мечтал о городе влюбленных и в какой-то мере действительно его создал. Даже Чонгуку в нем место нашлось — удивительно. Тэхён смеется, кажется, искренне понимая, почему Чонгук так вообще может думать. Снова хрустит упаковка, когда он чуть перегибается, чтобы придвинуться совсем близко к лицу. Улыбка у него… красивая. Яркая, действительно свет в его физической оболочке. Таких людей не бывает. Точнее бывает, но только в таком исключительном варианте — Тэхён. Почти молитва. — Ты как нитроглицерин, — все с той же красивой улыбкой отвечает Тэхён, чуть прищурившись. Ветер треплет его волосы, и хочется заправить их за уши, но не хочется отпускать его руки. Дилемма. — Неосторожно тронешь — и сразу взрываешься. У них что, и правда один с Юнги мозг на двоих? — Ну пиздец… Так себе причина, если честно. — Меня всегда тянуло ко всему взрывоопасному, — буднично парирует Тэхён. Чонгук деланно недовольно фыркает, все же опустив сахарную пудру на руках Тэхёна и потянувшись к его волосам. Заправляет за уши, вглядываясь в глаза — как обычно галактики и столько места, что, вероятно, каждый смог бы погреться под солнцем, а в отражении все равно один Чонгук. Так чертовски пьянит это осознание. — Будь осторожнее, — предостерегает с улыбкой Чонгук. — Буду бережнее, — ласково исправляет Тэхён. Просто будь, пожалуйста. Снова хрустит упаковка, когда Тэхён, кажется, совсем про нее забыв, тянется к губам своими улыбающимися. Выдох вместо шампанского кружит голову, взгляд обнимает все иголки и шипы. Они у Чонгука невидимые, и иногда кажется, что вообще вовнутрь растут. Тэхён как будто тоже изнутри обосновался, оттого так и распирает сердце. — Я дочитал книгу, — шепот Тэхёна останавливается на расстоянии сахарной крошки от губ. Дразнит или сомневается? — Я говорил, что так будет. И верил, что будет. Чонгук, может, не так сильно был уверен в собственных силах, но зато был уверен в Тэхёне — сильный. Очень сильный. Человек не может пережить столько разом и потом так улыбаться в губы и дразнить не свершившимся поцелуем, а Тэхён может. Ему, наверное, и что земля плоская не сложно будет доказать. Да все, что угодно. Удалось же ему как-то доказать, что Чонгук способен и делиться, и заботиться, и, что самое невероятное, любить. С ума сведет со своими гипотезами. Тэхён не целует и не отстраняется, а просто чуть шевелит коленями, заставляя пачку на ней пошуршать и напомнить о себе. А когда улыбается, Чонгук чувствует это кожей — улыбки у него даже приятнее поцелуев. — Ешь палочки. Как будто изо всех сил пытается уговорить себя не делать что? Не целовать Чонгука? Небось боится, что взорвется. А там ведь поздно уже метаться: оба подорвались. Главное, что исход был не летальным. А палочки… насрать на эти палочки. — Они мне больше не нужны. Поцелуи — гораздо более приятная замена.

***

Ясно, почему Намджун так настойчиво повторял Юнги, чтобы после выступления Чонгука они сразу же пошли в сад… — Ты не выглядишь удивленным. Знал? Глицерин, азотная кислота… На экране выводится формула, и теперь надо правильно расставить коэффициенты. Юнги делает это по памяти. Прохладно заползают под рукава рубахи порывы ветра и бессовестно гоняют волосы вдоль лица и обратно. Как-то совсем не по-летнему. В колбочке на экране жуткая взрывчатка, а в тени сада Чонгук целует первую любовь Юнги, роняя на землю пачку кукурузных палочек. Пальцы чуть сильнее сжимают корпус мобильного, ладонь движется вверх, вниз… — Бабах, — шепотом. Хотя как взрыв это не ощущается. Как освобождение — да. Тэхён и Чонгук действительно выглядят до соплей и радуги на небе романтично, совсем не заботясь о посторонних и явно лишних зрителях. Хосок, наверное, от этого места себе найти не может. — Что именно знал? — только потом спокойно интересуется Юнги, убирая телефон в карман брюк. Остается только надеяться, что больше ему никогда ничего не придется взрывать. Хосок потирает подбородок пальцами, чуть прищурившись и нагло разглядывая, вероятно, самую сладкую парочку этого года. Оба успели посидеть на земле, пообниматься, поцеловаться, поплакать — семь пятниц на неделе. Можно порадоваться только, что поругаться не успели. Хотя Чонгук теперь вообще как шелковый становится, когда речь заходит о Тэхёне. То ли боится, то ли просто ужасно дорожит. Почему-то Юнги все-таки склоняется больше ко второму. — Что Тэхён все вспомнил. Не стал же его Чонгук просто с бухты-барахты целовать? Ха. Не стал бы? Это просто Хосок не видел, как Чонгук именно этим и занимался в стенах рубки, наивно думая о том, что ни одна живая душа не увидит. Юнги скорее интуитивно почувствовал, что надо просмотреть камеры, чем делал это систематически. Охренел, удалил, подумал… Думает он, впрочем, все еще слишком много. Человек как-никак. — Хосок, — Юнги даже позволяет говорить себе менее пресно, чем обычно, — Тэхён все вспомнил еще в день, когда у нас сдохло электричество. — Чего? — изумленно спрашивает Хосок, тут же обернувшись. — С чего ты взял? Забавно осознавать, что глаза настолько привыкли к его зеленой шевелюре, что без нее уже кажется, что что-то не так. Хотя Юнги всю жизнь кажется, что что-то не так: с ним, с людьми, с сердцем. В последние дни — особенно. Взгляд в какой-то мере больше невольно снова магнитится к той самой лавочке в углу сада: казалось, что Чонгук никогда не расслабляется, готовый жрать и бить всех, кто попробует залезть ему в душу, но сейчас скорее похож на большого довольного кота. У Юнги дома такой был в детстве: как куснет, так Юнги вой на весь дом поднимает, а под старость лет не было на свете ласковее животинки. — Он мой лучший друг, — Юнги невозмутимо пожимает плечами. — Было бы странно, если бы я не понял. Тем более что ты был занят тем, что волновался обо мне. Чонгук, впрочем, — невольно усмехается, — тоже. Так еще и сразу обо всех. Невозможный человек, серьезно. — Так что, — делает лаконичный вывод, скосив взгляд на Хосока, — у меня было больше пространства для размышлений и наблюдений. — Но почему ты не сказал? — еще более изумленно спрашивает Хосок. — Вероятно, у Тэхёна были причины молчать. Кто я такой, чтобы вмешиваться? Да и главное, что все закончилось и закончилось хорошо: все живы, Джин вышел из комы, и Юнги даже успел увидеться с ним, но так и не успел… с Тэхёном. Непонятно от этого в душе: вроде так сильно хочется, а вроде… Чонгук прижимает ладони Тэхёна к своим губам, и Хосок тут же с шумным вздохом от них отворачивается: — Да ну, блин, пойдем отсюда. Опять чувствую себя лишним. Увлекает за собой, потянув за локоть, даже не подумав о том, что на выходе их точно ждет толпа журналистов, особенно после выходки Чонгука. Намджун всеми силами пытался сохранить их всех в тайне в качестве благодарности, и настучать бы Чонгуку по башке за то, что он натворил. Даже не узнал, были остальные против или нет. Юнги вот кристально ясно дал Намджуну понять, что не хочет, чтобы его имя засветилось в новостях. И ведь даже сил нет ругаться на Чонгука — так воодушевленно он как будто вообще никогда не говорил. — «Опять»? — задумчиво переспрашивает Юнги, заставив себя переключиться на реальный мир. Если точнее: на линию плеч Хосока и колтун на его затылке. — Я люблю тебя. Девятьсот девяносто девять. Юнги вздыхает. — Ты думаешь, я не заметил, что ты превратил признание в любви в средство смены темы разговора? — Не понимаю, о чем ты, — Хосок нервно улыбается, на мгновение обернувшись. «Опять» может значить лишь только то, что когда-то Хосок себя уже так чувствовал. Возможно не «когда-то», возможно… часто. Не нужно долго думать, чтобы понять, какую роль в этих чувствах мог сыграть и Тэхён, и Чонгук, и Юнги, но не хочется все-таки думать о том, что Юнги заставлял кого-то так ощущать себя. Просто потому, что это получается, что, пока он закапывал себя своими собственными переживаниями, другой человек — Хосок — от этого закапывал себя с удвоенной скоростью. И правда непостижимый. Хочется заставить его рассказать, допытаться, как обычно делал Юнги с Тэхёном до тех пор, пока последний не вскидывал руки в примирительном жесте и не начинал читать лекции о том, что не всем хочется делиться даже с близкими. О, как же всегда это было страшно обидно. Юнги сам себя тогда тоже чувствовал лишним: Тэхён никогда не пускал его в самые грустные участки своей души. — Если не хочешь говорить, — Юнги улыбается уголком губ, с невыразимой досадой опустив взгляд к ногам, — не нужно. Хосок молчит. Останавливается. Перед глазами задники его парадных туфель и край серых, тоже парадных брюк. — Но… — отчего-то сложно формулировать мысль в слова. Всегда хотелось, чтобы Тэхён все-таки ему доверился, и Юнги только сейчас отчего-то внезапно понимает, что вряд ли бы Тэхён однажды это сделал по одной простой причине: темных мыслей у Юнги и без Тэхёна было много. В какой-то мере это, наверное, была его дурацкая забота. Вот же… — Но я… Задники оборачиваются носами туфель, мелькает черный длинный носок под брюками, взгляд поднять не получается возможным. — Юнги? — у Хосока теплый тон голоса и такие же подушечки пальцев, когда он осторожно касается ими щек и давит в немой просьбе посмотреть в глаза. Если честно, все еще не хочется, но Юнги не сопротивляется и смотрит: и в глаза, и на слабую улыбку, и на легкую хмурость бровей, и на творческий беспорядок на лбу из черных прядей волос, и на мягкость ямочек у носогубных складок. Глупо, наверное, думать о том, что Хосок красивый. — Но я бы хотел знать о том, что тебя тревожит, — Юнги находит слова, чтобы объяснить. В конце концов, никто больше и не сможет, кроме как он, рассказать о том, какой у него беспорядок в душе. — Чтобы быть ближе и поддерживать тогда, когда тебе это необходимо так же, как и мне, — лаконично. — Ты не лишний. Хосок шумно и обескуражено сглатывает, шире распахнув веки: — Я люблю тебя. — Тысяча. Теперь, получается, аксиома? Даже не опровергнешь. Тяжело от того, как совсем громко и предательски начинает колотиться сердце в груди. Юнги ведь ему говорил, что даст свой ответ, когда они выберутся, а в итоге все тянул, тянул. В сердце так же тянуло. Удивительно приятное чувство. Юнги даже не знал, что можно испытывать такое не к Тэхёну и при этом не страдать. — А чего это у Хосока такой взгляд бешеный? Бешеный взгляд Хосока мечется Юнги за спину, по направлению ехидного голоса Чонгука. Ну как же чертовски не вовремя… — Кто бы говорил! — Пойдешь со мной на свидание? — Юнги говорит одними губами в глупой надежде, что его поймут и услышат. Совершенно, кажется, забывая о том, что Хосок всегда его и понимает, и слышит. Даже если Юнги совсем молчит. За спиной шаги сразу двух пар ног, что может значить только то, что сладкая парочка нацеловалась, наобнималась, а теперь собирается переместить себя куда-нибудь в место более уединенное. О, это они еще не знают, что Хосок и Юнги нагло за ними подсматривали. Если какая-нибудь писака все-таки захочет рассказать об этом в книге, Юнги расскажет об этом подробнее некуда, чтобы Чонгук потом читал и матерился, читал и матерился. Хосок еще шире распахивает веки, вероятно, совсем забывает дышать, но зато кивает настоящим болванчиком. Хочется приложить ладонь к сердцу в его груди и послушать, как бьется. Узлом висят наушники, перекинутые через шею, и отчего-то слишком сильно хочется их распутать. Может, не сейчас, но однажды. Медленно, постепенно. Шаг за шагом. Не Гордиев же, чтобы рубить. — Мне все-таки тоже очень хочется узнать, что же ты такое ему сказал, — пробивает на мурашки от того, как знакомо и тепло звучит за спиной голос Тэхёна. Когда Юнги оборачивается, на него привычно светит солнце, но он, кажется, впервые не сгорает — просто греется, довольно улыбнувшись. Редко получается, когда так, а Тэхён от этого еще шире улыбается, махнув рукой: — Тебе ничего взорвать не нужно? Вместо «Я все вспомнил». — Я могу Чонгука потрясти — сразу на воздух взлетим. Вместо «Я рад, что с вами все в порядке». Чонгук закатывает глаза, но, впрочем, не возражает, даже когда Тэхён шутливо поднимает их переплетенные в замок ладони и трясет ими в воздухе. — Тэхён, — Хосок звучит так, будто сейчас заплачет, — я очень рад тебя видеть. — Пауза. — Юнги-я позвал меня на свидание. Бабах Вакуум в голове. — Замечательно, — очень довольно проговаривает Тэхён, обнажив зубы в улыбке. Нет, ну умеет же… смутить парой слов. Юнги чувствует, как жар поднимается из груди и растекается по лицу в мгновение ока. Он даже моргнуть не успел — только вспыхнуть до корней волос. Чонгук удивленно выгибает бровь, но, впрочем, ничего не говорит — лишь в глаза заглядывает. Возможно, боится. Говорил же там что-то про то, что ни за что Тэхёна не отдаст, и это что тогда насмешило, что сейчас смешит просто потому, что Юнги, во-первых, никогда даже не пытался никого забрать, тем более уж Тэхёна, во-вторых, Тэхён бы первым побежал сверкая пятками, даже если бы Чонгук предложил запереть его в пещере с динозаврами. Да и… не нужно это. Больше не нужно. Ощущается это все-таки как взрыв и освобождение одновременно. Горящие мосты. Но мосты сжигают, когда уходят совсем, а Юнги уходить не собирается, но дорога у него все-таки другая теперь, и звучать она будет тоже совсем по-другому. Именно это Юнги молча пытается сказать одними глазами, когда глядит в ответ. Непонятно, осознает Чонгук или нет, но вопросов не задает — только становится чуть более задумчивым. Пирсинг его заставили снять перед выступлением, отчего он выглядит совсем юным, тоже свободным и все еще довольным. Особенно — когда, явно потеряв всякий интерес к Хосоку и Юнги, поворачивается к Тэхёну и подпихивает его локтем в бок: — Чимин по тебе ужасно скучал. Внезапно. Даже Тэхён на секунду замирает, удивленно округлив глаза от неожиданности. Теплые ладони Хосока пользуются этой заминкой, когда ложатся на плечи, и Юнги правда пытается не вздрогнуть от его шепота на ухо и в самое сердце: — Я согласен, — тудум, — и я люблю тебя. Тысяча один. Контролировать мурашки не получается возможным. Что случится, когда будет миллион? Вероятно, войдет в историю. А может, просто в книгу. Юнги теперь даже еще больше хочется найти какого-нибудь писаку и все-все рассказать. — Надо навестить, — Тэхён подозрительно щурится на шушуканья Юнги и Хосока, но, впрочем, оставляет это без комментариев. — Надо, — соглашается Чонгук. — Но сначала домой. Потом — хоть на край света. Я устал. — Там еще и туча журналистов из-за твоей пламенной речи будет, — Хосок недовольно стонет. — Какой пламенной речи? — удивленно спрашивает Тэхён, скользнув по Чонгуку непонимающим взглядом. — Что ты сделал? — Вписал нас всех в историю, — сухо отвечает Юнги. — Я уже предвкушаю, как будет материть его Джин, когда его палату оцепят журналисты, — в смехе Хосока можно услышать и почувствовать мрачное предзнаменование. — Так что ты сказал? Чонгук страдальчески заламывает брови, вскинув взгляд к потолку.