A Reflection on Fire//Отражение в огне

      Натаниэль буравил взглядом календарь, в котором кто-то — наверняка это был Кевин — отметил кружочками все их матчи регулярного чемпионата по экси. За плечами у «Лисов» было одно поражение. Кто-то мог бы сказать, что команды, которая никогда не проигрывает не существует, но Натаниэль знал одну такую. Более того, он был тем, кто никогда не проигрывал. Но «Вороны» уничтожили бы «Лисов» на корте при любой возможности, поэтому Натаниэль не испытывал по этому поводу каких-то особо противоречивых чувств, просто зачисляя на счет семьи Морияма еще одну победу. Экси мало беспокоило его в последнее время. И тем не менее, он стоял на кухне и смотрел в календарь. До конца осеннего сезона оставалось всего лишь четыре матча, после чего «Лисы» смогут выйти в первый раунд на выбывание. Если игра против команды Арканзаса пройдет так, как они планируют, то их первыми соперниками в весеннем сезоне станут «Длиннорогие», что не могло не радовать.       Натаниэль легкой рукой перевернул календарь дальше. Игры ноября и декабря волновали его не настолько сильно, чтобы заострять на них свое внимание. В январе ассоциация выделяет игрокам практически два месяца на то, чтобы отдохнуть. Первый матч весеннего сезона, наверняка поставят на последнюю неделю февраля, что только на первый взгляд вызывает странность, тогда как сами «Лисы» вряд ли сыграют в матчах на выбывание раньше марта месяца.       Но выйдет ли Натаниэль на первую мартовскую игры, он не знал. Да и вряд ли ответ на этот вопрос мог дать ему кто-то из команды Южной Каролины. Единственный человек, наверняка знающий о планах Натаниэля на весну, засел далеко в Нью-Йорке и, вероятно, в данный момент придумывает очередную безумную идею для того, чтобы возвести клан Морияма на самую вершину.       Натаниэль все еще не смог принять тот факт, что его давний друг, забравший первый поцелуй и первый секс, мог оказаться предателем. Ичиро не предал клан, не предал свою семью, не предал то, к чему его готовил отец. Он предал Натаниэля. И это было достаточно больно, чтобы не думать об этом больше двадцати минут в сутки. Ведь если Натаниэль начнет разбираться что к чему, то найдет, возможно, кучу собственных оплошностей в отношении Ичиро. А признавать свои ошибки было намного сложнее, чем переживать чужой обман и предательство.       Громко хлопнула дверь. Натаниэль дернулся от шума и наконец-то оторвал свой взгляд от календаря. Ники, непривычно хмурый и злой, с силой швырнул телефон на подоконник. Возможно, аппарат разбился, но Ники, кажется, было абсолютно всё равно, он быстрым шагом подошел к столу и трясущимися руками налил себе стакан воды.       Натаниэль впервые видел его в таком состоянии, поэтому неотрывно наблюдал за тем, как Ники льет часть воды мимо, хотя обычно сам занимается уборкой кухни. Шум двери и разбитый мобильник привлекли внимание Эндрю, вышедшего из своей комнаты с невозмутимым видом. Он кинул быстрый взгляд на единственных людей на кухне, будто оценивая их на предмет повреждения, после — пристально посмотрел на Ники.       Ники трясся ни то от злости, ни то от поступающих к глазам слез. Он залпом осушил стакан воды, поднял голову в вверх и шумно выдохнул. Натаниэль сделал к нем осторожный шаг, стараясь оказаться в поле зрения Ники раньше, чем он опустит голову. — Ники? — позвал Натаниэль. — Ты в порядке?       Определенно Ники был не в порядке, но Натаниэль не имел ни малейшего понятия как вести себя рядом с ним в этой ситуации. «К разным людям нужен разный подход» — это правило Натаниэль запомнил чуть ли не с пеленок, поэтому старался не действовать однозначно в одних и тех же ситуациях, но с разными людьми. В прошлый раз, когда Ники плакал, Натаниэль позволил соседу себя обнять. Но сейчас он был скорее зол и раздражен и в подобном действии точно не нуждался. Парень перевел взгляд на Эндрю, по прежнему стоящему возле стола со сложенными на груди руками. Тот всё ещё был невозмутим, но Натаниэль готов поклясться, что видел в его карих глазах искру недопонимания. — Мама звонила, — неожиданно резким голосом произнес Ники, опуская голову вниз.       Он схватился за голову, сдавливая свои виски, после чего вновь двинулся в сторону графина с водой. Неожиданно, Эндрю сам взял графин и стакан, из которого прежде пил Ники, и налил половину, посылая его по столешнице кузену. — Она звала меня на гребаный день Благодарения, — тихим безжизненным голосом произнес он. — Ты согласился? — спросил Эндрю. — Сперва, да, — печально хмыкнул Ники, переводя взгляд на Миньярда. — А потом она сказала, что было бы здорово пригласить еще и вас с Аароном.       Натаниэль не соврет, если скажет, что видел, как Эндрю сильнее прижал к себе сложенные руки. Видимо, ситуация в доме Хэммиков могла пошатнуть эмоциональное состояние не только Ники. — Я сказал ей, что разговоров о моей ориентации они все равно не смогут избежать. Она сперва попросила меня «прекратить», а когда я сказал, что не позволю им оскорблять меня в вашем обществе, — он продолжал глядеть прямо на Эндрю. — Она сбросила трубку.       Натаниэль стоял, задержав дыхание. Он вообще боялся шевелиться в этот момент, ведь казалось, что зрительный контакт Эндрю и Ники разрывать не собираются вовсе. Но потом Ники хлюпнул носом и перевел взгляд прямо на опешившего Натаниэля: — Прикольно, да?       Нет, это было не прикольно. Ники выглядел сейчас совсем не так, как обычно, и та разница в возрасте, которую в этой комнате никто не упоминал, резко ударила под дых. Сейчас перед лицом Натаниэля сидел не Ники Хэммик — весёлый сосед и приятный парень, а Николас Хэммик — человек, который к своим двадцати четырем годам успел пережить достаточно дерьма. Его взгляд — пустой и безжизненный — совершенно не такой, с каким он обычно рассказывал об Эрике или Германии. И от этой разницы Натаниэлю захотелось поежиться, а еще — заблокировать номер родителей в телефоне Ники, чтобы они больше никогда не посмели довести его до такого состояния. — Я знаю, что они никогда не примут меня, — серьезно произнес Ники. — Но, как идиот, цепляюсь за надежду, когда мама мне звонит. Сегодня она сбросила звонок первая, — на его лице растянулась печальная улыбка, и он вновь посмотрел на Эндрю. — Но она позвонит еще раз, а я возьму, — слишком честно и слишком устало произнес он. — Почему? — тихо спросил Натаниэль.       Ники перевел на него взгляд, с которым родители обычно смотрят на своих детей-подростков, впервые столкнувшихся с несправедливостью. — Сейчас у меня есть Эрик и его семья. Они любят меня, я знаю. Но жизнь непредсказуемая штука, Нат, — хмыкнул он. — Мы не в состоянии узнать, что случится с нами завтра, поэтому вынуждены искать запасные пути в любом деле. Вдруг между мной и Эриком что-то случится? — предположил он. — Мне все равно придется куда-то возвращаться. Мои родители — моя семья, какими бы консервативными они не были. — Мы — твоя семья, — серьезно и достаточно громко для этого тихого разговора произнес Эндрю, дождался, когда Ники вновь обратит на него внимание, и продолжил: — Я и Аарон. Тебе всегда есть куда вернуться.       Ники пару секунд молча на него смотрел, после чего ухмыльнулся, а потом и вовсе рассмеялся, пряча лицо за ладонями. Натаниэль лишь примерно мог понимать, как много для Ники значат эти слова, произнесенные из уст того, ради кого он пожертвовал слишком многим. Когда Ники убрал руки от своего лица, стало понятно, что смех был истерическим, а из глаз полились слезы. Это были слезы не эмоционального человека, а того, кто впервые услышал нужные слова в нужный момент.       Эндрю был немногословен, но сейчас он встал, обошел стол и положил руку на плечо своего кузена, сжимая его. Такое невнятное проявление поддержки, но все на кухне знали, что для Эндрю — это был огромный шаг. — Нахер Лютера Хэммика, — серьезно произнес он. — Нахер Лютера Хэммика, — с вымученной улыбкой повторил Ники, глядя прямо перед собой.       Спустя время Натаниэль поймет, что в тот день стал свидетелем чего-то важного, чего-то, что никогда не получит сам. Семья — это не всегда люди, благодаря которым ты появился на свет. Чаще всего семьей становятся те, кого мы выбираем сами. Не обязательно при этом быть кровными родственниками.       Собственные эмоции Натаниэль скрывал в этот момент особенно сильно, чтобы никто не подумал, что увиденное могло его поразить. Он не был удивлен поступку Эндрю, ведь уже успел догадаться, что он не настолько безразличен к самому существованию Ники, как это может показаться на первый взгляд. Он не был удивлен и тому, что Хэммики-старшие оказались законченными гомофобами, не реагирующими на счастье собственного ребенка.       Натан Веснински тоже оказался тем, кто не принял бы своего сына. Но у них никогда не было нормальных взаимоотношений, чтобы Натаниэль рассмотрел хотя бы гипотетическую вероятность, где он рассказывает что-то настолько личное о себе своим родителям. Натаниэлю проще говорить, что родителей у него вовсе не было, ведь за свои девятнадцать лет он ни разу не познал то, что другие дети называли любовью. Да, и плевать. Не настолько сильно его это беспокоило, чтобы думать об этом достаточно долго. Может, поведение матери и отзывалось болью где-то в области сердца, но даже эту дыру парень умудрился заполнить. Он любил своего брата достаточно сильно, чтобы игнорировать собственный недостаток в чужой любви. Вряд ли ему это было нужно, но почему-то мельком возникшая мысль о том, что кто-то может любить его настолько сильно, сносила всю стену, ограждающую сознание Натаниэля от обиды на собственных родителей.       Эта стена становилась особенно толстой единственный день в году. Единственным днем, когда Натаниэль Веснински прощал своей матери все её грехи, было третье ноября. В этот день Натаниэль вставал перед зеркалом и признавался самому себе в том, что не смотря ни на что, он любил её. Любил Мэри Веснински даже тогда, когда она любила Абрама.       Сегодня был тот самый день, но Натаниэль до последнего не находил в себе силы встать в постели и отправиться на учебу. Хотелось закрыться на ключ, спрятаться под одеяло и стать тем самым шестнадцатилетним мальчиком, захлебывающимся собственными слезами после прочитанных на листке слов: «Мэри скончалась ночью третьего ноября»       В первый год эмоции от осознания смерти матери ощущались особенно остро, как и её отсутствие. Натаниэль никогда не сможет забыть то время, когда они с братом были особенно близки. В тот год они практически не ругались, но сейчас Натаниэль может вспомнить и то, что они практически не разговаривали. Они не обсуждали её смерть, но в ту ночь Абрам каким-то образом сплавил Кевина из комнаты и лег на кровать Натаниэля, осторожно поглаживая рыдающего брата по голове. Такой небольшой жест, напоминающий им обоим о матери. Мэри всегда гладила Абрама по рыжим волосам, когда он расстраивался или плакал. Точно так же Абрам поступал в отношении Натаниэля, которому так и не удалось получить долю материнской любви.       Стоя в ванной и цепляясь за раковину особенно сильно, Натаниэль плакал. Он открыл кран на максимум, чтобы негромкие всхлипы не привлекли нежелательное внимание. В голове все это время крутилась одно единственное желание, в исполнение которого Натаниэль уже переставал верить.       Он хотел, чтобы его брат был рядом сегодня. — Давай быстрее, тут уже очередь! — недовольный голос Аарона проник в оглушенное сознание.       Натаниэль не просто умылся, он чуть ли не ногтями постарался смыть со своего лица все следы десятиминутной истерики. Если кто-то решит задать ему вопросы о внешнем виде, то Натаниэль не выдержит и разрыдается вновь, не в силах сдерживать свои эмоции. И то ли он справился с собой настолько хорошо, то ли все парни в комнате были достаточно тактичными, чтобы не спросить у него ничего. — Кофе, — улыбнулся Ники, пододвигая ему чашку. — Спасибо, — кивнул Натаниэль.       Есть не хотелось, поэтому он обошелся одним лишь кофе, самостоятельно ополоснул чашку и подхватил свой рюкзак с пола. Когда дело дошло до того, чтобы завязать кроссовки, в дверь неловко постучались. Сперва, Натаниэль даже подумал, что его затуманенному разуму этот звук почудился, но стук повторился, на этот раз более уверенно. Он открыл дверь, потому что стоял к ней максимально близко, и даже не смог вовремя удивиться, когда увидел на пороге своего брата. Натаниэль затылком чувствовал, что все взгляды направлены прямо на них, но все равно не смог сделать шаг вперед. Абрам — практически точная копия своего брата, только с глазами, на пару тонов темнее и волосами на несколько сантиметров длиннее, стоял прямо перед ним.       Натаниэль ещё долго будет вспоминать этот момент, ведь тогда, он впервые не смог сдержаться, а подался вперед и заключил Абрама в крепкие объятия. У этого не должно было быть свидетелей, но соседи Натаниэля завтракали у него за спиной, а студенты Лисьей Башни группками начали вываливаться в коридор. Плевать.       Натаниэль чуть развернул голову, чтобы слеза впиталась в толстовку брата, вместо того, чтобы одиноко скатиться по щеке. Боль сменилась теплым чувством, которое Натаниэль всеми силами старался в себе подавить. Сегодня годовщина смерти его матери. Абрам ничего не говорил, но Натаниэль почувствовал в какой момент руки брата сжали его чуть сильнее, чем все секунды до этого. — Всё хорошо, — прошептал Абрам, укладывая руку на затылок Натаниэля. — Всё будет хорошо.       Не обещание — хрупкая надежда, от которой хотелось избавить брата.       Но Натаниэль никогда не сможет признаться Абраму в том, что хорошо не будет уже никогда. Только один из них сможет позволить себе лучшую жизнь. И Натаниэлю никогда не суждено стать тем единственным. — Поехали, — раздался с боку голос Эндрю, после чего, неспешно шагая по коридору, он начал удаляться. — В машине есть свободное место, — улыбнулся Ники, осторожно укладывая руку на плечо Натаниэля, а вторую на предплечье Абрама. — Поедешь с нами? — Да, — хрипло отозвался Абрам, мягко разрывая объятия. — Если можно. — Я бы не предлагал это просто так, — сказал Ники, оборачиваясь к Натаниэлю.       Он ничего не сказал, просто внимательно заглянул в глаза, кивнул собственным выводам и расплылся в широкой теплой улыбке. Натаниэль коротко кивнул, глядя на него, и протер глаза тыльной стороной ладони. — А где Кевин? — уже на улице нахмурился Натаниэль, когда понял чье именно место парни решили отдать Абраму. — У него нет занятий по четвергам, — пожал плечами Ники.       Эта информация ни на секунду не задержалась в разуме Натаниэля. Сидеть в машине рядом с Абрамом, чувствовать его молчаливую поддержку и слушать неловкие попытки поддержать беседу было достаточно необычно, чтобы все свое внимание Натаниэль заострил на этом. Ники негромко рассказывал какую-то студенческую сплетню, ведя себя сегодня менее оживленно, чем обычно. Натаниэль всеми силами старался думать, что эти изменения связаны с напряженной ситуацией в жизни самого Ники, а не с его поведением. Он не хотел быть тем, ради кого окружающие люди изменят свою рутину и свои привычки. Он не заслуживал и капли той тактичности и внимания, которыми его одарили сегодня утром, не задавая вопросов и позволяя Абраму доехать до главного кампуса университета Пальметто в одной машине.       Если они все делали это ради него, то совершали самую большую глупость в своей жизни. Нельзя делать что-то ради человека, который никогда не сможет по достоинству оценить ваши труды, а потом и вовсе покинет жизни каждого присутствующего.       Но Натаниэль на самом деле был благодарен. Он был благодарен Абраму, пришедшему к нему в это утро. Был благодарен Ники, пытающемуся втянуть Натаниэля в непринужденную беседу. Был благодарен Аарону, который молча протянул ему бластер начатого снотворного, который Натаниэль вернул ему после возвращения из Мичигана. Он в равной степени был благодарен и Эндрю, молча передавшему ему свою пачку сигарет и не задававшему сложные вопросы в этот день.       После единственной на сегодня лекции, которую Натаниэль совершенно не запомнил в силу эмоционального упадка, он молча вышел за территорию университета и закурил. Прохладный ветер здорово помогал сохранять равновесие в этот нелегкий день, который просто оставалось пережить. Натаниэль никогда не горевал о матери больше суток, но в этом году среагировал наиболее остро. Вероятно, это было связано с тем, что в следующий раз, на годовщину, Натаниэль останется абсолютно один без возможности выплеснуть свои эмоции.       Никотин действительно помогал разгружать голову, хоть Натаниэль и отрицал собственную зависимость от этой пагубной привычки. Он ведь курил только тогда, когда испытывал большой стресс. Сигарета уж точно не виновата в том, что стресс Натаниэль испытывает перманентно в последнее время. На парковке он без труда отыскал автомобиль Эндрю Миньярда и запихнул смятую пачку с тремя сигаретами и зажигалкой под правый дворник. Возможно, он пожалеет об этом уже через пять минут, но нужно было учиться справляться с собой без посторонней помощи.       Мать никогда не скажет ему «спасибо» за излишнюю скорбь. Это слово вообще не было типичным для неё.       До поездки в Мичиган Натаниэль был убежден в том, что мать не любила его. Он никогда и никому не признается, но подсознательно рассчитывал на то, что Натан сможет разубедить его в этом суждении. К сожалению, после того самого разговора этот факт лишь подтвердился, забивая последний гвоздь в гроб с надеждами Натаниэля Веснински.       Мать, брат, нормальная жизнь, экси, учеба, национальная сборная, спокойствие — всё это уже пора было оставить позади, но Натаниэль продолжал изо дня в день цепляться за любую вещь из этого списка.       Окружающую тишину разрезал звук входящего сообщения. Не останавливаясь, Натаниэль, достал из кармана свой телефон. Он не замер даже тогда, когда заметил имя отправителя, но резко остановился, а после заблокировал экран, тратя все силы на борьбу с желанием швырнуть телефон на асфальт и пяткой разбить его вдребезги. Ичиро 14:32 Прими мои соболезнования, Ниэль.       Натаниэль никогда бы не подумал, что сможет ненавидеть кого-то настолько же сильно, как в этот момент он ненавидел Ичиро. Хотелось в ответ послать его на самый далекий и огромный хуй, который он только сможет найти. Но Натаниэль смог сдержать свои эмоции хотя бы в этот момент. Он тяжело вздохнул, закинул телефон в полупустой рюкзак и продолжил движение по дороге.       С Ичиро ему ещё предстоит работать, ведь Натаниэль буквально пару часов назад поймал себя на желании мести. Он вынужденно оставит позади все то, к чему успел привыкнуть в достаточной степени: он оставит брата, оставит Кевина и «Лисов», оставит Эндрю и Ники. Он оставит Пальметто за своей спиной, если жизнь не предоставит ему другого выхода. Но когда все мосты будут сожжены, Натаниэль отомстит тому, кого прежде считал своим ближайшим другом.       Ощущение чужих рук, касающихся его везде, до сих пор преследовали Натаниэля по ночам. И если раньше эти воспоминания накрывали его волной неконтролируемого возбуждения, то теперь Натаниэль испытывал лишь желание сходить в душ, чтобы смыть с себя эту грязь. Правда больно резала глаза, не давая возможности взглянуть на ситуацию с холодной головой. Эмоции все равно брали верх тогда, когда мозг подкидывал Натаниэлю любое воспоминание об Ичиро. — Отец заставляет меня изучать юриспруденцию, — хмыкнул Ичиро. — Чтобы обманывать закон, нужно хорошо его знать, — пожал плечами Натаниэль. — Натан почему-то считает, что мне будет полезно знать несколько языков. — Это открывает кучу возможностей для переговоров и дипломатии, — удивился Ичиро. — Зря ты считаешь это чем-то несерьезным. — Это ты считаешь меня чем-то несерьезным, — на немецком произнес Натаниэль, после чего Ичиро нахмурился, а затем и вовсе растянул губы в хитрой улыбке. — Наоборот, — ответил тот по-немецки. — Я считаю тебя чем-то серьезным.       Тогда, пять лет назад, эта хитрая улыбка и прищур заставили Натаниэля покраснеть по неизвестным причинам. Конечно, эти причины были не ясны лишь тогда, когда ему было всего лишь четырнадцать. В шестнадцать лет Натаниэль уже четко мог делить свои эмоции на правильные и неправильные. Кто же мог подумать, что смущение от двусмысленных фраз Ичиро являлось чем-то неправильным, ровно так же, как и влечение к нему.       Вспоминая этот разговор, Натаниэль сильно зажмурился, отгоняя от себя болезненное осознание чужого предательства.       Он всё ещё двигался в сторону общежития, когда возле него затормозил чужой автомобиль. Оценив ситуацию за пару секунд, Натаниэль продолжил движение. Черный автомобиль Эндрю Миньярда ехал по дороге прямо за ним на минимальной скорости, создавая тем самым помехи для движения случайных прохожих. — Перестань, — произнес Натаниэль.       Эндрю ехал с выключенной музыкой и открытым окном, поэтому наверняка слышал то, что ему сказали, но при этом не ускорился, продолжая движение прямо. Сзади недовольно посигналили и Натаниэль был вынужден резко остановиться и заглянуть в машину. — Эндрю, я серьезно, — сказал он. — Езжай в общежитие, я просто хочу проветриться. — Ты хочешь безостановочно страдать, — твердо произнес Эндрю, убежденный в своей правоте. — Люди смертны, Натаниэль. Тебе нужно с этим смириться. — Откуда ты… — удивленно начал Натаниэль. — Ты вновь тратишь время на глупые вопросы, — перебил тот.       Натаниэль помешкал, но в конечном итоге все равно сел на пассажирское сидение. Если Эндрю настаивал в том, чтобы довезти его до жилого корпуса, значит на это действительно были причины. Да и он оказался прав, когда сказал, что Натаниэль безостановочно страдает. Как бы Натаниэль не хотел этого, как бы старался ограждаться от любых негативных мыслей, они все равно находили его и пробивались через хлипкую стену, выливаясь в очередной поток печальных рассуждений. Он мечтал избавиться от приклеившегося к нему чувства тревожности и неукротимой волны страданий, накрывающей его с головой, но никак не мог найти действенный способ в этой борьбе. Компания и сигареты с каждым днем справлялись со своей задачей все хуже, оставляя после себя лишь разрастающуюся в груди дыру и привкус лжи на губах. — Абрам рассказал тебе о Мэри, ведь так? — тихо спросил Натаниэль, когда Эндрю въехал на парковку и заглушил двигатель, но не спешил покинуть автомобиль. — Да, — признался Эндрю. — Мне кажется, я больше сожалею не о матери, а временах, когда Абрам был рядом, — совсем тихо сказал Натаниэль, не жалея о том, что признался в чем-то настолько личном Эндрю. — Мне противно от того, что я не могу поговорить с собственным братом и мне страшно от того, что с каждым днем это желание угасает во мне, — он медленно повернулся, глядя на сосредоточенный профиль Эндрю, буравящий взглядом руль автомобиля. — У тебя есть хоть одно хорошее воспоминание, связанное с матерью? — спросил Эндрю, встречаясь со взглядом голубых глаз.       Натаниэль задумался на пару минут, вспоминая в голове момент из своего детства, который он по-настоящему мог назвать счастливым. Эндрю дал ему сложную задачу: вычленить из этих воспоминаний то, в котором Мэри фигурировала как положительный персонаж, а не как человек, наблюдающий за Натаниэлем издалека. — Есть, — неожиданно для самого себя произнес Натаниэль. — Лет в восемь я сильно заболел, и Мэри всю ночь сидела возле моей кровать и целовала в лоб, чтобы проверить температуру тела, — он тут же нахмурился, понимая, что звучит неубедительно. — Возможно, она и не хотела этим заниматься, но я помню об этом. Наверное, тогда я был особенно счастлив. — Думай об этом, когда соберешься её отпустить, — сказал Эндрю.       Натаниэль болезненно поморщился от этих слов. Отпустить мать — значит отпустить единственный день в году, когда он может надеяться на присутствие Абрама рядом. Это был чистой воды эгоизм и, вероятно, полным неуважением к покойнице, но Натаниэль всё равно знал, что это будет продолжать работать, пока он находится недалеко от Абрама. Резкое осознание того, что через год Абрама не будет рядом, так же как и Эндрю с его разговорами, выворачивающими душу наизнанку, вновь больно ударило прямо под дых.       С каждым днем ожидать марта становилось все сложнее. Возможно, Натаниэль уже начинал надеяться на то, чтобы Ичиро выдернул его из студенческих будней намного раньше и намного внезапнее, чтобы не приходилось так часто думать о прощании и считать дни, оставшиеся до предполагаемой даты ухода в неизбежную неизвестность.