On instincts

Как и предупреждал доктор Ким, новый день для Хёнджина начался с безжалостного графика обследований. Первой остановкой стал кабинет МРТ. Его уложили на узкий выдвижной стол аппарата, напоминающего гигантскую белую трубу. «Лежите неподвижно, господин Хван. Любое движение исказит снимки», – сухо проинструктировал технолог, закрепляя его голову специальными валиками. Чувство клаустрофобии сжимало горло, заставляя сердце колотиться в панике. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании. Когда стол наконец выехал обратно в светлое пространство кабинета, его тело онемело не только от напряжения и неподвижности, но и от выжатой досуха нервной системы. Потом его отвезли в процедурный кабинет. Здесь его встретила улыбчивая, но смертельно уставшая медсестра с целым подносом пустых пробирок. «Гормональный, общий анализ, биохимия, коагулограмма, инфекции... – она перечисляла, готовя жгут. – Нужно много, господин Хван, придётся потерпеть».  Пятая пробирка наполнялась мучительно долго. Рука затекла, и в месте укола ощущалось тянущее онемение. Когда последняя пробирка была заполнена и жгут с резким щелчком сняли, под кожей тут же образовался синюшный синяк размером с монету, а вена ныла тупой, навязчивой болью. Далее – УЗИ. Его попросили приподнять больничную рубашку и лечь на спину. Врач-диагност, мужчина лет пятидесяти с невозмутимым лицом, нанес на его живот холодный, липкий гель. На экране монитора возникали размытые черно-белые изображения – тени органов. Врач монотонно комментировал ассистентке, диктуя размеры и структуры, используя термины, которые Хёнджин не понимал. Особенно долго и тщательно врач осматривал область малого таза. Апофеозом дня стал визит к омегологу. Этот кабинет отличался от других – более современный, с приглушенным, почти уютным освещением. Врач-омеголог, доктор Юн, была женщиной лет сорока, бета. Сначала был долгий, дотошный опрос. Не только о травмах от аварии, но и о всей его жизни. «Когда впервые почувствовал запахи альф? Были ли спонтанные приступы слабости, тошноты? Какой подавитель принимал, дозировка, были ли побочные эффекты?» Затем последовал еще более унизительный осмотр. Доктор Юн осматривала его кожу (особенно шею, запястья, внутренние стороны локтей – места расположения пахучих желез), ее пальцы ощупывали лимфатические узлы на шее и в паху, прощупывали живот, оценивая тонус мышц. Она измеряла температуру, артериальное давление, частоту пульса.  Самым тяжелым моментом стал осмотр на гинекологическом кресле, которое стояло в углу кабинета, за ширмой. Ему пришлось раздеться ниже пояса и лечь в неудобную, уязвимую позу. Доктор Юн в стерильных перчатках провела осмотр наружных половых органов и пальпацию внутренних структур, комментируя свои наблюдения ассистентке, которая записывала данные в электронной карте: «Тонус хороший... Признаки длительной супрессии очевидны... Развитие соответствует норме...». В завершение, когда Хёнджин, наконец одетый, чувствовал себя более комфортно и защищенно, доктор Юн села напротив него, и начала говорить о течке. О том, что стресс от аварии и резкая отмена подавителей многократно увеличивают риск ее раннего и бурного наступления. Она описала возможные симптомы (лихорадка, усиление запаха, слабость, неконтролируемое влечение, боли), подчеркнув необходимость немедленного сообщения о малейших изменениях в состоянии.  После изматывающего калейдоскопа процедур и пресного, безвкусного больничного обеда Хёнджин, наконец, погрузился в тяжелый, беспокойный сон. Который был недолгим, прерванный не прикосновением, не звуком, а запахом. Он ворвался в сознание резко и властно, как физическая волна, обрушившаяся на обонятельные рецепторы. Мускатный орех – теплый, пряный, земляной. Сладкая, обволакивающая ваниль. И легкая горчинка выдержанного табака или дорогого дерева. Ароматы не просто смешивались – они сплетались в изысканный, доминантный, невероятно «мужской» букет, который Хёнджин знал, но никогда не ощущал так – феромоны Ли Минхо. Раньше, под подавителями, Хёнджин ощущал запахи альф как приглушенный фон, размытый и не интенсивный. Теперь же он бил с такой силой, что сердце Хёнджина застучало как бешеное, а в груди странно, тревожно сжалось, посылая по телу волну тепла. Хёнджин открыл глаза, моргнув от резкого света. И сразу встретился взглядом с Минхо. Альфа сидел на стуле буквально в полуметре от его головы, склонившись вперед. Его темные, глубокие глаза были прикованы к лицу Хёнджина с такой... изучающей, почти хищной сосредоточенностью, будто он видел его впервые. В них читалось не просто беспокойство друга, а какое-то глубинное, гипнотическое любопытство, смешанное с незнакомой Хёнджину мягкостью. Минхо встрепенулся, слегка отшатнувшись от неожиданного пробуждения. Его щеки порозовели, выдавая смущение. — Привет, — выдохнул он почему-то шепотом, словно боясь нарушить хрупкую тишину. — Привет, — ответил Хёнджин, его голос был хриплым ото сна. Минхо жестом показал на стильный бумажный пакет с логотипом дорогой кондитерской, лежащий на прикроватной тумбочке рядом, и пакетом с термосом, видимо домашний. — Пришел проведать и принес твоих любимых эклеров и тех ванильных профитролей. — Он пытался говорить обыденно, легко, но его взгляд все еще не мог оторваться от Хёнджина. — Охрана у тебя серьезная, меня еле пустили. Помогла твоя мама. — А где она? — спросил Хёнджин, пытаясь сесть удобнее. Каждое движение отзывалось тупой болью в боку. — Твой отец настоял, чтобы она съездила домой. Принять душ, переодеться, хоть немного отдохнуть. Она очень вымоталась за эти дни. Я пообещал ей посидеть с тобой, пока она не вернется. — Минхо незаметно подвинул стул чуть ближе к кровати. Его запах, и без того интенсивный, стал ощущаться почти осязаемо, обволакивающе. — Зачем? — Мозг Хёнджина, затуманенный сном, и новыми, странными ощущениями от запаха, медленно включался. — Я же не маленький, чтобы со мной сиделки сидели, и не прикован к постели. — Она боится оставлять тебя одного с этими людьми. — Минхо посмотрел на дверь. — А мне не трудно. Я хотел... проверить, как ты. — Его голос, обычно уверенный, смягчился, стал каким-то... бережным. — Ну... — Хёнджин нашел более-менее удобное положение, опираясь на подушки и стараясь не дышать слишком глубоко. — Если вам с мамой так спокойнее... Спасибо, что пришел. И за сладости. — Как ты себя чувствуешь? — повторил Минхо свой вопрос, но теперь с совершенно другим оттенком. Не просто формальная вежливость, а искреннее, глубокое участие. Его глаза искали ответ не только в словах, но и в малейшей тени на лице Хёнджина. Хёнджин долго смотрел ему в глаза, где теперь плескалось что-то незнакомое. И видел изменения. Тот привычный, чуть насмешливый, дружески-ровный, почти братский взгляд Минхо сменился на что-то... мягкое. Теплое. Невероятно внимательное. Так Минхо смотрел только на Сольги. Это осознание пустило дрожь по озябшему телу. Значит, Минхо теперь видел в нем не просто друга, — а омегу. Объект потенциального влечения. С другой стороны, где-то в самой глубине, в потаенном уголке души, который только начал просыпаться вместе с его подавленной природой, это внимание, этот теплый, обволакивающий взгляд был... приятным. Возникало странное, почти капризное желание – получить ещё тепла, заботы, внимания. Хёнджин внутренне содрогнулся от этих мыслей. — Физическая боль от аварии... — начал он медленно, с трудом отрывая взгляд от Минхо и переводя его на серый больничный пейзаж за окном, — ...это терпимо. Голова гудит, ребро ноет. Но это пройдет. Гораздо хуже... — он замолчал, собираясь с мыслями, отгоняя навязчивые ощущения от близости альфы, — эта неизвестность. Что будет со мной? Что будет с моими родителями? Ещё эти... "спонсоры". — Он произнес слово с откровенным отвращением. — Это чувство, будто сидишь на краю пропасти и ждешь толчка. Ждешь катастрофы, которую не можешь предотвратить. Оно съедает изнутри куда сильнее любой физической боли. Минхо опустил взгляд. Его пальцы сжались на коленях в попытке совладать с эмоциями. — Мне... невыносимо жаль, что из-за аварии твоя тайна раскрылась, — голос его дрогнул, впервые за все время знакомства, Хёнджин услышал в нем настоящую, глубинную боль. — Да, виновата та женщина, что врезалась. Но я был за рулем. Я не смог предотвратить столкновение. Ты попал в этот кошмар... и из-за меня тоже. Твоя жизнь перевернулась с ног на голову. Хёнджин слабо улыбнулся, глядя на склоненную в покаянии голову друга. — Минхо, это не твоя вина, что я омега, — сказал он тихо, но твердо. — И не ты заставил ту машину выскочить на красный. Видимо, от судьбы не убежишь. — Печальная усмешка тронула его губы. — Теперь мне придется учиться быть омегой. По-настоящему. Это так... странно. И страшно. — Слова полились сами собой, подогретые странным чувством комфорта и безопасности рядом с альфой, несмотря на бурлящие внутри противоречия. — Я узнал правду в двенадцать, и сразу начал пить таблетки. Под строжайшим присмотром мамы и того врача. Я рос как бета. Без этих гормональных штормов, без течек... Либидо было на нуле, и меня это полностью устраивало. А теперь... Нужно учиться понимать заново — это тело, эти инстинкты, гормональные скачки. Это же абсолютно другая жизнь! И как будто этого всего мало, остаётся открытым вопрос со «спонсорами». — при упоминании этих людей, Минхо заметно напрягся, его плечи подались вперед, кулаки сжались. До этого он смотрел с непомерным сочувствием и болью на Хёнджина. Теперь же его взгляд загорелся холодной, сдерживаемой злостью и острым раздражением. — Неизвестно, как они себя поведут – захотят ли прибрать меня к рукам? А если откажусь... — голос Хёнджина дрогнул, — ...столкнусь ли я с такой же участью, как тот омега, что отказался от спонсорства и подвергся насилию со стороны альф? Прости, что вываливаю всё это на тебя, но с мамой я такое обсудить не смогу. Она и так на грани. Минхо не раздумывая ни секунды протянул руку и накрыл своей теплой ладонью руку Хёнджина, лежащую поверх одеяла. Прикосновение было твердым, ободряющим, излучающим силу. — Я рад, что ты поделился со мной этим. — Его голос звучал низко. — Знай, я всегда рядом. Всегда готов выслушать, поддержать, помочь. Чем угодно. Ты можешь рассчитывать на меня. Во всем. Абсолютно. — Он смотрел на Хёнджина с такой открытой, почти жертвенной преданностью, что тому стало неловко и... странно тепло внутри. Этот момент был слишком... интимным. И глубоко неправильным по отношению к Сольги. Хёнджин инстинктивно попытался отдернуть руку, но Минхо лишь крепче, почти властно сжал ее. — Спасибо. Я рад, что у меня есть такие... — Хёнджин не успел договорить. Дверь палаты распахнулась. На пороге стояла Сольги. Ее глаза, широко раскрытые от удивления при виде Минхо, мгновенно сузились до щелочек, когда взгляд упал на их сцепленные руки. Хёнджин снова дернулся, на этот раз Минхо мгновенно отпустил его ладонь. Сольги явно боролась с эмоциями, пытаясь успокоить сбывшееся дыхание. Наконец, она сделала шаг внутрь, натянув на лицо хрупкую, неестественную улыбку. — Хёнджин, как ты? — ее голос прозвучал слишком высоко и звонко. — Жить буду, — ответил Хёнджин, чувствуя, как его щеки начинают гореть предательским румянцем. Голос тоже выдал его напряжение, став чуть выше обычного. — А ты как? Надолго еще здесь? — Сегодня выписывают, — отрезала она резко, не отрывая ледяного взгляда от Минхо. — Ты приехал меня забирать? Минхо на секунду замер, быстро хлопая ресницами, словно пытаясь что-то сообразить. Потом перевел взгляд обратно на Хёнджина. — Я здесь до возвращения госпожи Хван. Она попросила не оставлять его одного. — Почему тебя? — Сольги выделила последние слово. — Не совсем тебя понял, — Минхо чуть нахмурился. — А почему бы не меня?  — У него есть лучший друг – Чанбин! — Сольги сделала ещё шаг вперед. — Или Чан! Он сидел тут, пока Хёнджин не очнулся! Почему сидишь тут именно ты? Хёнджин видел в глазах Сольги закипающую ярость. Девушка всегда обладала ревнивым характером, но он проявлялся в основном по отношению к другим омегам, к Хёнджину же она всегда относилась с теплотой и доверием – пока он был «бетой». И учитывая яркий интерес Минхо к парням омегам, видимо тревога девушки очень сильно усилилась. Она видела угрозу теперь не мнимую и призрачно-далёкую, а вполне ощутимую. — Сольги, — голос Минхо стал низким, предупреждающим. — Остановись. Мне не нравится ни твой тон, ни направление этого разговора. Если ты пришла скандалить – выйди. Мы поговорим позже, наедине. Сейчас не время и не место. Не нужно добавлять Хёнджину стресса. Сольги фыркнула, ее глаза сверкнули глубокой обидой. — Смотри, Ли Минхо, — прошипела она, бросая быстрый, колючий взгляд на Хёнджина, — не сделай ничего такого, из-за чего нам придется расстаться. — И, резко развернувшись, она вышла, хлопнув дверью. Неловкое, гнетущее молчание повисло в палате. В памяти Хёнджина ярко всплыли те самые слова Минхо: «А я бы не отказался от омеги-самца... Мне было бы очень интересно ощутить разницу...» Щеки Хёнджина вспыхнули жаром. «Вот почему его взгляд изменился.» Он резко отвернулся, пытаясь скрыть румянец. Тяжелое молчание нарушил резкий стук в дверь, и тут же вошедший, без приглашения, доктор Ким. Он нёс папку с результатами обследований. — Господин Хван, я пришел обсудить ваши результаты обследования, — он бросил взгляд на Минхо. — Попрошу вас выйти. Это конфиденциальная информация. Минхо колебался. Смотрит на Хёнджина с нерешительностью. Его мать попросила от него не отходить, особенно когда рядом крутится этот доктор. Но самому Хёнджину может быть неловко говорить о таких вещах при нем. Его внутренний альфа рвался защитить, стать для омеги щитом. — Ты не против, если я останусь? — спросил он Хёнджина прямо, полностью игнорируя возмущенный взгляд доктора Кима. — Если тебе некомфортно – я выйду. Хёнджину отчаянно нужна была поддержка. Нужен был кто-то свой, кто имел отношение к его «прошлой жизни». — Оставайся, — сказал он твердо. Доктор Ким сжал губы в тонкую линию, но спорить открыто не стал. Он лишь смерил Минхо длинным, холодным, подозрительным взглядом, прежде чем открыть папку. — Ваши показатели не так уж плохи, учитывая обстоятельства, — начал он без предисловий, с деланной легкостью. — Гормональные нарушения, конечно, есть – дисбаланс эстрогенов, прогестерона, тестостерона. Но они не критические. Поддаются коррекции препаратами. Однако, как мы и предполагали, — он поднял взгляд на Хёнджина, — это делает вашу течку крайне непредсказуемой. Она может начаться в любой момент и протекать тяжело. Потребуется время, возможно, несколько циклов, чтобы она стабилизировалась. Что касается репродуктивной функции... — Доктор Ким позволил себе легкую, ничего не значащую, но от этого еще более противную улыбку, — ...длительный прием подавителей не нанес ей ущерба. Органы развиты нормально. После нормализации гормонального фона вы будете полностью готовы к зачатию и вынашиванию потомства. Хёнджин невольно скривился, будто почувствовал тошноту. Сама мысль об этом казалась ему чуждой, противоестественной, унизительной. — Физически, — продолжил доктор, закрывая папку, — последствия аварии потребуют еще примерно недели наблюдения здесь. Но главное сейчас – ваша адаптация. Завтра вас посетит назначенный куратор. Он обсудит с вами ваше будущее, поможет... понять ваше новое тело, его потребности. Вам также предстоит принять важное решение о своем будущем. «Спонсор» – это не просто комфорт, господин Хван. Это гарантия безопасности, статуса, избавление от всех материальных забот для вас и вашей семьи. А если учесть вашу внешность… — его взгляд откровенно скользнул по лицу Хёнджина, оценивая черты, — даже для омеги вы исключительно привлекательны. За вас развернется настоящая битва среди элиты. Это обеспечит не только ваше безбедное существование, но и очень комфортное, даже роскошное положение ваших родителей. Настоятельно рекомендую вам хорошо об этом подумать. Не поддавайтесь юношеским иллюзиям. — Последняя фраза прозвучала как явный укол в сторону Минхо. — Спасибо за информацию, — ответил Хёнджин с напускным, ледяным равнодушием, хотя внутри всё сжалось в комок гнева и страха. — Это всё, что вы хотели мне сообщить? Ким медленно перевел взгляд на Минхо. — А вы, молодой человек, весьма... занятный персонаж. Ваша девушка, если я не ошибаюсь, сейчас выписывается из этого же корпуса? А вы сидите у кровати другого омеги. Очень трогательная забота о друге. — Вас не должно касаться, у чьей кровати я сижу и почему, — Минхо ответил сквозь зубы, его голос стал опасным, низким. Он встал, его феромоны, до этого сдерживаемые, начали прорываться наружу. — Ваша задача – лечить, а не лезть в личную жизнь пациентов. — Я понимаю, что вы доминантный альфа, молодой и горячий, — Ким не отступил, его голос стал слащаво-ядовитым, — но если господин Хван сделает разумный выбор в сторону спонсора из «высшей лиги», а вы будете продолжать ошиваться рядом с ним, — вас просто уберут с дороги. — Доктор усмехается. — Он, — указывает на Хёнджина. — уже чужой. И вам он никогда не достанется.  Из груди Минхо вырвался низкий, утробный, нечеловеческий рык. Звериный. Первобытный. Его феромоны взорвались в комнате, как ударная волна – тяжелая, доминантная лавина чистой агрессии, безусловной защиты и слепящей ярости. Доктор Ким, хоть и был альфой, но явно не доминантом. Он побледнел как полотно, на лбу мгновенно выступил крупный пот, кадык задергался. Он инстинктивно отступил на шаг, его ноги слегка дрогнули под невидимым, но осязаемым давлением ауры Минхо. Он пытался держаться, выпрямив спину, но животный страх читался в каждом мускуле его лица, в расширенных зрачках. Он был подавлен чистой силой доминантной воли. — Вы переходите все профессиональные и этические границы, доктор Ким! — Голос Хёнджина прозвучал резко и властно, заставив обоих альф вздрогнуть. Маска хладнокровия слетела, обнажив его злость. — Я официально отказываюсь от вас как от лечащего врача! И если вы осмелитесь войти сюда снова без моего прямого вызова, будьте готовы к официальной жалобе в медицинский совет, в совет по этике и к дисциплинарному взысканию! Доктор Ким собрал остатки достоинства, откашлялся, но страх еще дрожал в его руках, держащих папку. — Вы ещё так юны и наивны, господин Хван, — прошипел он, пытаясь сохранить лицо. — Не позволяйте гормональным порывам и... низменным инстинктам ломать свою жизнь. — Он презрительно кивнул в сторону Минхо, который стоял, как грозовая туча, сжав кулаки. Его грудная клетка тяжело вздымалась. — Что может дать вам этот альфа? Да, он молод, красив, — Ким язвительно окинул Минхо взглядом, — но на одном сексе и юношеском максимализме жизнь не построишь. — Я могу дать ему весь мир! — Голос Минхо прогремел, перекрывая Кима. Его слова были полны ярости и непоколебимой уверенности. — Свободу выбора, без давления и чувства заточения. Я могу дать ему самое ценное — возможность быть собой. Я могу дать ему искренность и любовь. — Он сделал шаг вперед, и Ким невольно отпрянул к двери. — И да, я могу обеспечить ему комфортную финансовую стабильность. Не таких масштабов как у ваших «спонсоров», но нуждаться он не в чём не будет.  Хёнджин наблюдал за этим поединком, затаив дыхание. Слышать подобные слова от друга всё равно, что удар молнией. В голове всё трубит о неправильности, но внутренняя омега (чёрт возьми, он так отчетливо её ощутил!), вьётся вьюном от восторга, от слов и созерцания доминантного альфы перед ней. Он защищает, он заботится, он оберегает и он готов дать ей всё. И он… «занят» — звенит в голове.  Пока Хёнджин, оглушенный шквалом новых, противоречивых эмоций, пытался осознать услышанное, доктор Ким, бледный и дрожащий, выскользнул за дверь, бормоча что-то невнятное себе под нос. Минхо стоял, тяжело дыша, постепенно успокаивая свою бушующую доминантную ауру. Повернувшись к Хёнджину, его взгляд был полон смущения и страха, что он перегнул палку. — Прости... за это зрелище, — его голос звучал низко, хрипловато. — Я не знаю, что на меня нашло. Просто я не мог слушать его наглые, надменные слова. Да, он задел мое альфье эго, — Минхо с горькой усмешкой провел рукой по лицу, — но больше меня взбесило то, что он считал себя вправе решать за тебя, указывать, как жить, и третировать! Не пойти бы ему нахуй?! — затем он опомнился, смущенно покраснел. — Ой, прости. Я не удержался. Хёнджин не смог сдержать слабой, но искренней улыбки, прорвавшейся сквозь остатки напряжения. Небольшой смешок снял часть невероятного груза. — Ничего страшного. Я и сам мысленно посылал его куда подальше, и не раз, — он посмотрел на Минхо с новой, неожиданной теплотой и благодарностью. — Спасибо, что встал на мою защиту. Я всегда знал, что мои друзья — порядочные и надежные альфы. Минхо смутился, его щеки порозовели от неожиданного комплимента. — Давай... давай я проветрю комнату, — поспешно предложил он, отходя к окну. — Чтобы не нагружать твой организм таким коктейлем феромонов. — Он распахнул створку, впуская свежий, прохладный вечерний воздух, который развеял тяжелую атмосферу. — И тебе нужно поесть. Серьезно. Моя мама передала тебе домашний куриный суп с лапшой и имбирные булочки. Она бы нагрузила ещё больше еды, но я вовремя сбежал. — В его голосе снова зазвучали знакомые нотки дружеской теплоты. Оставшуюся часть дня они сознательно, избегали тяжелых тем. Минхо, словно стремясь загладить неловкость и напряжение последних часов, раздобыл где-то компактную настольную игру и пару новых книг. Они разложили игру на откидном столике, спорили о мелочах тактики, смеялись над глупыми, нарочито дурашливыми шутками. Пока, наконец, не вернулась мать Хёнджина.