Хищник. Книга 2. "Отдых под контролем"

      Столовая встретила их гробовой тишиной и безукоризненным порядком. Ни скатерти не сбились, ни посуда не звякнула — как будто каждый миллиметр был заранее смоделирован и утверждён кем-то. Белые стены, ровный свет, запахи — будто бы ничем не пахло вовсе. Даже еда, пусть и выглядела аппетитно, казалась… лишённой вкуса, как и всё здесь.       Команда села за отдельный столик у окна. Никто не говорил. Даже Эван. Майкл, в обычное время оставшийся бы стоять в стороне, тоже занял своё место. В молчании. Кто-то ковырял еду, кто-то просто смотрел в тарелку. Тейла настороженно окидывала взглядом каждого прохожего сотрудника, Фил скрипел зубами. Николас беззвучно барабанил пальцами по краю подноса.       Мимо прошла Карен. Прямая спина, идеальный шаг, тот же отточенный контроль в каждом движении. Она не останавливалась — лишь скользнула по ним взглядом и, не меняя выражения лица, произнесла: — Значит, он остался в комнате.       Это был не вопрос. Это было заявление. Диагноз. Констатация факта.       Никто не ответил. Карен, как будто удовлетворившись этим молчанием, пошла дальше, растворившись в коридоре.       После окончания трапезы Сара не пошла вместе с остальными. Она направилась в зону раздачи еды и, не сказав ни слова, собрала поднос — жареное мясо, овощи, бутылка воды. Всё, что хоть немного напоминало пищу, пригодную для Альбуса.       Когда она вошла в комнату, он всё так же сидел. Поза почти не изменилась. Виден был лишь тусклый отблеск света в его глазах. Он не смотрел на неё. Он смотрел сквозь стены, в какое-то своё, далёкое место.       Сара аккуратно поставила поднос на металлический столик у стены. — Ты ведь голоден? — сказала она устало, но мягко — Я это вижу.       Яут не ответил. Даже не пошевелился. — Я понимаю… — она присела рядом на край кровати, её голос был приглушённым, почти исповедальным — Здесь… всё не так. И с самого начала — всё не так. Ты оказался в ловушке. Мы тоже. Только ты — больше, чем мы. Потому что с тебя хотят взять больше. Узнать больше.       Она положила ладонь на край кровати. Не касаясь его — просто присутствуя. — Но отказываться от еды — не способ победить. Это не делает тебя сильнее. Пять дней голода — это много. Даже для тебя. Даже если ты хочешь показать ей, что она ничего не получит… она всё равно получит. Хоть что-то. Но не стоит делать ей подарок — в виде твоей слабости.       Молчание. Лёгкий скрежет когтей по полу.       Альбус медленно повернул голову. Его глаза, ярко-зеленые и напряжённые, встретились с её взглядом. Он смотрел на неё долго. Изучал. Пытался понять — не слова, не тон, а суть.       Затем, не произнося ни звука, он склонился вперёд и, неохотно, но уверенно взял кусок мяса. Не торопясь, он начал есть. Равномерно, как на тренировке.       Сара вздохнула. Облегчённо, но с усталостью. — Вот и славно… — прошептала она, поднимаясь — Просто… не забывай, что ты не один.       Она вышла, оставив яута наедине с его гордостью и подносом с едой.       Он ел медленно, осознанно, чувствуя каждый волокнистый отголосок вкуса, будто бы через мясо пытался прикоснуться к чему-то настоящему, живому. Когда последний кусок исчез, он откинулся назад, положив руки на колени, и позволил тишине вновь окутать себя.       Эта комната — большая, просторная, удобная — была самой странной клеткой из всех, в которых он когда-либо находился. Ему не нужно было пригибаться, не нужно втягивать плечи, как на узком «Караване», где каждый поворот требовал осторожности. Здесь стены не давили. И всё же он чувствовал себя… сдавленным.       Глаза скользили по декору. Тканые панно на стенах, резные формы, причудливо вплетённые в мебель, даже особый запах воздуха — всё это говорило: «Ты дома. Мы знаем, кто ты». Орнаменты будто подражали его культуре. Пытались воспроизвести её, как детеныш, копирующий силуэт воина, не зная, где проходит линия между знаком и смыслом.       Нет духа. Нет Чести.       Словно рисунки на коже, выполненные без боли, без крови. Пустые. Карен — та, что носит холод — скопировала поверхность, но не суть. Не уважение. Не веру. Просто внешнюю форму.       Он медленно встал, чувствуя, как замерцал свет в его браслете — отслеживая пульс, температуру, дыхание. Камера на шее легко потянула за собой кожу, будто напоминая: ты — наблюдаемый. Не гость. Не союзник. Объект.       Он подошёл к стене, коснулся одним когтем рельефа, изображающего охоту. Здесь была фигура — воин с копьём, загоняющий зверя. Грубая подделка. Он не узнал в ней ни одного рода, ни одного трофея. Просто картинка, созданная, чтобы польстить. Альбус закрыл глаза.       Он вспомнил, как Карен смотрела на него. Не со страхом. Не с вожделением. С тем холодным, точным вниманием, которое было хуже любого из них. Она — как хищная птица, сидящая высоко, наблюдающая с такой высоты, где нет сочувствия. Только расчёт.       Он зарычал, низко, почти беззвучно. Это не было яростью. Это был напоминание самому себе. Охотник не забывает, кто он, даже в клетке. Даже под надзором. Даже, когда он… соглашается.       Он подписал контракт. Не ради себя. Ради тех, кто рисковал ради него самого. Ради своей стаи. Своего клана.       Он мог бы отвергнуть. Мог бы уйти в джунгли и исчезнуть. Начать настоящую охоту. Но тогда — Карен бы не защищала их. Она бы разорвала их одним словом. Или одним досье.       Он прогнулся. Он знает это. Не телом — духом.       Но дух, даже согнувшись, не сломлен. Он это знал. И будет помнить.       Эксперимент идёт лишь второй день, но он найдёт способ выйти отсюда — на своих условиях. Если не как охотник, то как тот, кто охраняет свой клан.       Пусть наблюдает. Пусть пишет. Пусть думает, что знает его. Она не знает самого главного — что он не один.