Изменения Уизли

На следующий день Джинни продолжила готовиться к свадьбе. Нарцисса Малфой постоянно требовала ее мнения. Она бесконечно подходила к Джинни, спрашивая о меню, зале, цветах, платье. И в один из таких дней Джинни вышла из себя. – Миссис Малфой, – сказала она, стараясь говорить ровно, но голос дрожал от напряжения, – я полностью доверяю вашему вкусу. Пожалуйста, решайте все, как считаете нужным. – Но… это ведь ваша свадьба с Драко, я бы хотела услышать ваши предпочтения… – начала было Нарцисса, но Джинни резко перебила ее. – Это не свадьба по любви! – вырвалось у Джинни. Она резко махнула рукой в сторону столика, заваленного журналами и образцами тканей. – Я бы с радостью выбирала все это… для свадьбы с любимым человеком. Малфоя я не люблю. Джинни, до этого избегавшая взгляда Нарциссы, резко подняла глаза. И увидела в них не гнев, а глубокую грусть и опустошенность. Вдруг до нее дошло: Нарцисса – прежде всего мать Драко. Мать, которой, казалось, уже все равно, на ком женится сын, лишь бы Темный Лорд был доволен. Но разве может матери быть все равно? Разве она не мечтала с самого детства Драко о том, на ком он женится? Какой будет его свадьба? Будет ли он счастлив? Будет ли любить свою жену, а она – его? Какой будет его избранница? А вместо мечты – Уизли из нищей семьи, которая его не любит, да и он ее тоже. Свадьба по принуждению. Иллюзия счастья, которую Нарцисса отчаянно пыталась создать своими хлопотами, лишь бы хоть ненадолго отвлечься от страшной реальности и неизвестности, нависшей над ее сыном. – Извините, – прошептала Джинни, и в ее голосе прозвучало искреннее раскаяние. – Нет, ничего… Ты права, – тихо ответила Нарцисса, и в ее глазах мелькнуло что-то неуловимое. – Я пойду. Она встала и направилась к выходу, движения были удивительно плавными, но Джинни почувствовала, как будто ушла последняя опора. – Миссис Малфой! – окликнула ее Джинни, вскочив. – Все в порядке, – отозвалась Нарцисса, не оборачиваясь, и вышла. Джинни опустилась в кресло, прислонив ладони к лицу. Горячие слезы выступили на глазах. – Я начинаю ненавидеть себя, – прошептала она вслух. Она просидела так, не двигаясь, не зная сколько времени. Тишина в огромной гостиной давила. Вдруг ее спину пронзило странное ощущение – ощущение пристального чужого взгляда. Джинни медленно подняла голову и встретилась глазами с Теодором Ноттом, стоявшим в дверях. Он смотрел на нее с таким странным выражением, что она невольно сжалась. – Нотт, – тихо произнесла она, смахивая остатки слез. – Да? – отозвался он, его голос прозвучал глухо. – Что ты здесь делаешь? Нотт молча переступил порог и подошел. Он сел в кресло напротив нее, но не слишком близко. – Почему-то почувствовал, что прекрасная дама не в настроении, – сказал он с натянутой легкостью, которую Джинни сразу раскусила. – Решил прийти и… исправить положение. – Не надо, – Джинни отвела взгляд в окно. Ей было невыносимо его присутствие сейчас. – Почему же? – настаивал он, и в его тоне проскользнула навязчивая нотка. Джинни проигнорировала вопрос. Ей было все равно, что он думает. – Что ты хочешь от меня, Нотт? – спросила она резко, поворачиваясь к нему. Ее глаза, еще влажные, горели усталым вызовом. Парень замер. Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный, как пощечина. «Что ты хочешь от меня?» Голос Джинни был хриплым от слез, но в нем не было страха – только усталое презрение и вызов. Эти слова обрушились на Теодора Нотта как взрыв. Все его тщательно выстроенные барьеры рухнули в одно мгновение. Волна жара охватила его с головы до пят, лицо пылало, уши горели, шея покрылась предательскими пятнами. Сердце рванулось в бешеную скачку, ударяя по ребрам так, что едва не перехватило дыхание. Пульс застучал в висках, в горле, в кончиках пальцев. Его взгляд инстинктивно сорвался с ее лица, скользнул вниз – к влажному от слез вырезу платья, к линии ключицы, к сжатым на коленях рукам, к изгибу бедра под тканью. Он тут же резко отвел глаза, но образ уже врезался в сознание. Зрачки расширились, впитывая ее уязвимость с жадностью. Горло сжалось, он с трудом сглотнул. Сухость во рту стала почти болезненной. Губы непроизвольно приоткрылись, пытаясь вдохнуть воздух, которого вдруг не хватало. Мысли пронеслись ураганом, хаотичные, обжигающие, постыдные: "Все!" Яростный, животный импульс: ее кожа, ее вкус, ее стон. Годы подавленного вожделения вырвались наружу. "Заставить тебя забыть!" Острое, почти садистское желание: стереть Поттера, Малфоя, боль – заменить собой. Видеть только его, чувствовать только его. Ее сломленность возбуждала по-новому, извращенно. "Твою силу!" Желание ощутить ее огонь, направленный на него. Чтобы она боролась – или сдалась. Фантазия о власти над ней, о превращении ненависти в темную страсть. "Твою ненависть!" Даже ее ненависть была связью, огнем, который он жаждал переплавить. Он хочет прижать к холодному стеклу, почувствовать дрожь не от слез; сорвать это проклятое платье Малфоев; услышать свое имя на ее губах как крик; увидеть себя в ее глазах в момент потери контроля. Но тут же – ледяной удар реальности: "Но ты никогда не захочешь. Никогда." Он – лишь "слизеринская гадина", Пожиратель. Она любит Поттера. Его прикосновение вызовет только отвращение. Эта мысль не гасила огонь, а лишь подбрасывала дров стыда и ярости. Его тело выдавало бурю. Он сделал резкий, неконтролируемый наклон вперед, словно притянутый магнитом ее вопроса и уязвимости. Пальцы судорожно сжались, ногти впились в ладони до боли. Челюсть напряглась, мышцы на скулах играли. Он стиснул зубы, сдерживая слова – признание, мольбу, проклятия. Взгляд метнулся к ней, дикий, голодный, полный невыносимого напряжения. Он пытался поймать ее глаза, ища хоть искру чего-то, кроме презрения или пустоты – испуга? Любопытства? Хоть что-то! Дыхание стало прерывистым, поверхностным, грудь тяжело вздымалась. Он выглядел так, словно стоял на краю пропасти. Ответ застрял в горле. Сказать правду? Немыслимо. Солгать? Его тело кричало правду громче слов. Он сидел, парализованный стыдом, желанием и отчаянием, пока тиканье часов звучало как отсчет последних секунд его самообладания. Дверь резко открылась. – Нотт, вот ты где, – прозвучал холодный голос Драко Малфоя. Он вошел, его бледные глаза скользнули с Джинни на Теодора, застывшего в неестественной позе, с пылающим лицом и диким взглядом. – Что вы тут делаете? – Ничего! – одновременно, слишком быстро и резко выпалили Джинни и Теодор. Драко замер, его взгляд стал прищуренным, изучающим. Несколько томительных секунд он молча смотрел то на одного, то на другого. – Ну… хорошо, – наконец произнес он, но в его тоне явно звучало недоверие. – Пошли, Нотт. Мы же собирались поговорить о деле. Теодор резко встряхнулся, как будто очнувшись. Он вскочил, нервно кашлянул, отводя взгляд от Джинни. – Да… Да, конечно. Пойдем. – Он сделал шаг к Драко, потом резко обернулся к Джинни, стараясь придать лицу и голосу подобие безразличия. – Приятно было… пообщаться. Пока. Он почти выбежал из комнаты следом за Драко, который бросил на Джинни последний нечитаемый взгляд, прежде чем закрыть дверь. Джинни осталась одна, ощущая в воздухе невысказанное напряжение и странный, тягостный след от взгляда Теодора Нотта.

***

Резкий щелчок двери гостиной за спиной Теодора Нотта прозвучал как выстрел. Он едва успел сделать пару шагов по холодному мрамору коридора. Его сердце все еще колотилось, как барабан, лицо пылало, а ладони были влажными. Он изо всех сил пытался загнать обратно в клетку безумие, вспыхнувшее в нем при вопросе Джинни Уизли и ее уязвимом, почти беззащитном виде. Этот образ преследовал его, подливая масла в огонь его смущения. Он сосредоточился на спине Драко, идущего впереди, пытаясь дышать ровно, стать невидимым, раствориться в привычной роли верной тени – роли, которая сейчас казалась невероятно хрупкой. - Остановись, Нотт. Голос Драко прозвучал негромко, но с такой ледяной, повелительной ноткой, что Теодор замер на месте, будто врос в пол. Малфой медленно обернулся. Холодный свет люстр в длинном коридоре подчеркивал его бледность и неестественный румянец на щеках Теодора. Его серебристо-серые глаза, обычно выражавшие скуку или отстраненное презрение, сейчас были острыми, как отточенная сталь, и пронизывающе холодными. Он не просто смотрел на Нотта – он сканировал его, видя все: нездоровый румянец, расширенные зрачки, мелкую дрожь в сжатых кулаках, слишком частое, прерывистое дыхание. У Малфоя был не пылкий гнев, а глубокая, обжигающе холодная ярость собственника. Джинни Уизли была его собственностью, его политическим активом, его невестой по прямому приказу Темного Лорда. Пусть он презирал ее кровь, ее семью, ее саму – она была его. Видеть, как на нее смотрит кто-то другой, особенно его собственный «друг» и подчиненный Нотт, с таким… неконтролируемым, неприкрытым голодом – это было вопиющим нарушением границ, личным оскорблением его статуса и власти. Взгляд Нотта на Джинни вызвал у Драко не просто раздражение, а почти физиологическое отвращение. Он видел в нем не просто вожделение, а что-то грязное, первобытное, животное, недостойное даже упоминания. Команда «Остановись» и этот ледяной, всевидящий взгляд вогнали в Теодора чистый, животный страх. "Он видел. Он все видел. Он знает." Мысль о том, что Драко разгадал его самый постыдный, самый опасный, глубоко запрятанный секрет, парализовала. Страх перед гневом Малфоя, перед неминуемыми последствиями (что скажет отец? Что сделает Темный Лорд, узнав о таких помыслах к невесте своего избранника?), перед полным уничтожением и так шаткого своего положения в иерархии Пожирателей смерти – все это слилось в один тяжелый, леденящий ком в груди. Драко не сразу заговорил. Он давил молчанием, наслаждаясь (или тщательно изучая) каждой микроскопической деталью паники и жгучего стыда, искажавших обычно замкнутое лицо Нотта. Тишина между ними гудела напряжением, становясь почти осязаемой. - Твои глаза, Нотт, - наконец произнес Драко, его голос был тихим, но каждое слово падало с отчетливой ясностью, как отточенная ледяная сосулька, вонзаясь в тишину. - Они всегда были слишком... выразительными. Слишком открытыми. Особенно когда ты смотришь на то, что тебе не принадлежит. И, - он сделал едва заметную, унизительную паузу, - никогда не будет принадлежать. Он сделал один плавный, неспешный шаг, затем другой, сокращая расстояние, пока не оказался вплотную к Теодору. Физическая близость только усиливала давление. - Мне это, - Драко чуть наклонил голову набок, его пронзительный взгляд стал еще более интенсивным, будто просвечивающим насквозь, - не нравится. Совсем. Ни капли. Понял? Даже сейчас, под дамокловым мечом этой угрозы, мысль о том, что Драко имеет право на Джинни (пусть формальное, пусть ненавистное для них обоих), а он, Нотт, не имеет и никогда не будет иметь ничего, причиняла острую, почти физическую боль где-то под ребрами. Видеть в этих холодных, мерцающих серебром глазах чистое отвращение к нему – к нему самому – за его взгляд на его невесту было невыносимо унизительно. Эта ревность, смешанная с горечью несправедливости, подпитывала его собственную ярость, делая ее еще более горькой и беспомощной. Драко не кричал. Он не размахивал палочкой и не сыпал открытыми угрозами. Но в его тихом, размеренном голосе и этих ледяных глазах читалась четкая, недвусмысленная, абсолютная угроза. Угроза не просто наказания или порки, а тотального, безжалостного уничтожения всего, что у Теодора было. Он видел слабость Нотта, его постыдную тайну, и теперь указывал на нее, как на мишень, демонстрируя свою власть и превосходство. Теодор Нотт стоял, прижатый к холодной стене не физически, но неумолимой силой этого взгляда и собственным всепоглощающим ужасом. Его челюсть была сжата до хруста, мышцы лица застыли в маске напряжения, а в глазах бушевала неконтролируемая смесь панического страха, всепоглощающего стыда и немой, бессильной ярости. Он не мог вымолвить ни слова, горло сжал спазм. Кивок, который он сумел выдавить из себя, был едва заметным, больше похожим на болезненную судорогу, чем на осознанное движение. В этом молчаливом, унизительном признании был весь его страх и полное бессилие перед холодной, расчетливой яростью Драко Малфоя. Воздух в узком пространстве коридора между ними трещал и искрил от ненависти, абсолютного превосходства, ревнивой собственности и смертельного страха. Исход этой немой, но яростной схватки был предельно ясен: Драко продемонстрировал свою власть и границы, а Нотт был сломлен – полностью и безоговорочно. Пока что. Но семена ярости и горькой обиды, посеянные в этот унизительный момент, уже давали глубокие, ядовитые корни в душе Теодора Нотта. Тень, казалось, на миг осмелилась посмотреть на свет, и за это ее отшвырнули обратно во тьму с жестокой силой. И эта тень запомнила.