Тишина между нами

      Шум. Он был не просто звуком. Он был живой, агрессивной субстанцией, заполнявшей пространство особняка до отказа, давящей на барабанные перепонки, вибрирующей в грудине, заставляющей зубы ныть. Грохочущие басы бились о стены, сливаясь с пронзительными синтезаторами в какофонию, претендующую на музыку. Голоса – сотни голосов – кричали, смеялись, визжали, пытаясь перекрыть друг друга и эту адскую какофонию. Звон бокалов, хлопанье дверей, чей-то истерический хохот где-то наверху. Воздух был густым, тяжелым от смеси дорогих духов, сигаретного дыма, пота, алкоголя и чего-то сладковато-тлетворного. Мерцающий свет диско-шаров и неоновых трубок резал глаза, создавая сюрреалистичные тени на лицах, искаженных весельем или просто пьяным оцепенением.       Элла шагнула за порог, и волна отвращения накрыла ее с головой. Она не просто слышала этот шум – она чувствовала его всей кожей, каждой клеткой. Он бил по нервам, вызывая физическую тошноту, подкатывающую к горлу. Этот оглушающий грохот, этот вязкий, пьяный гул толпы, эта мигающая, режущая глаза иллюминация – все это было полной противоположностью ее мира. Противоположностью тишины, глубины, осмысленности. Противоположностью их «тишины», оказавшейся такой хрупкой и лживой. Она стояла, вжавшись в дверной косяк, ее пальцы впились в холодное дерево. Не от страха теперь – от глубочайшего, физиологического отторжения. Это место, эти люди, этот воздух – все было ядом для ее души.       Джаред схватил ее руку – холодную, напряженную как струна. Она вздрогнула, но не отдернула. Его прикосновение было теперь чужим, почти оскорбительным в этом контексте, но он был ее единственным проводником сквозь этот ад. Ее единственным напоминанием, что выход теоретически существует.       "Держись!" – его крик был едва слышен сквозь грохот. Его лицо было искажено тревогой и виной. Он потянул ее за собой в гущу толпы.       Он продирался вперед, используя свое тело как щит, отталкивая пьяных гостей, ограждая ее от случайных толчков и навязчивых взглядов. Люди узнавали его. Любопытные, алчные, пьяные взгляды скользили по нему, а затем неизменно останавливались на ней. "Джаред! Эй, звезда! Где пропадал?!" "Ого! Кого привел? Симпатяга! Представь!" "Братан Лето! Наливай, не отставай!"       Он не отвечал, только качал головой, делая жест «потом», его взгляд метался в поисках выхода или Шеннона. Элла шла за ним, спотыкаясь, ее черное платье цеплялось за чьи-то бокалы, на него капало липкое шампанское. Каждый крик «Джаред!» был ударом хлыста. Каждое слово «Лето!» напоминало о масштабе лжи. Она видела лица вокруг – красивые, пустые, жадные до зрелищ и сенсаций. Видела, как на них смотрят – не как на людей, а как на экспонаты в этом гламурном зверинце. Ее тошнило. От шума. От запахов. От фальши, пропитавшей все вокруг, как и его жизнь. От осознания, что он – часть этого. Что он привел ее сюда.       Они пробились к краю безумного танцпола в гостиной. Тела сбились в плотную массу, раскачиваясь в такт оглушительным басам. Лазерные лучи резали дымный воздух. Свет стробоскопов выхватывал на мгновение гримасы вместо лиц. Элла прижалась к стене, увешанной кричащими, агрессивными граффити Шеннона – таким же пустым и шумным, как и все здесь. Она закрыла глаза, пытаясь найти хоть каплю внутренней тишины, но грохот проникал внутрь, заполняя все.       "Где Майк?" – выкрикнула она, ее голос сорвался от напряжения. Не потому, что ей было важно поздравить этого незнакомца. Потому что это был предлог. Потому что каждая секунда здесь была пыткой. Потому что она хотела сбежать. От этого места. От этого шума. От него.       "Ищу! – Джаред крикнул в ответ, его глаза лихорадочно бегали по залу. Он видел ее страдание, ее бледность, тошноту, читающуюся в каждом мускуле ее лица. Вина грызла его, смешиваясь с паникой. – Скоро уйдем! Черный ход рядом!"       Это «скоро» звучало как насмешка. Они застряли в этом людском болоте.       И тогда он появился. Шеннон. Пробирался сквозь толпу от бара, пьяный и сияющий. В руках – два переполненных бокала шампанского. Рубашка расстегнута, лицо красно, глаза мокрые от веселья. Увидев брата, он заорал так, что на мгновение перекрыл музыку: "БРАТАН! ДЖАРЕД! ТЫ ПРИШЕЛ! НАКОНЕЦ-ТО!"       Джаред внутренне сжался. Он попытался сделать шаг, чтобы заслонить Эллу, отвлечь Шеннона, но тот уже был рядом, расталкивая людей, расплескивая шампанское. "Я УЖЕ ДУМАЛ, ТЫ СЛИНЯЛ! – Шеннон грохнул Джареда по спине, пытаясь обнять одной рукой. От него разило алкоголем. Его пьяный взгляд скользнул за спину брата и упал на Эллу. Шеннон широко ухмыльнулся, оценивающе оглядев ее с ног до головы. – АААА! ВОТ ОНА! ТА САМАЯ...? О КОТОРОЙ Я ВСЕМ ТРЕЩАЛ!"       Не дожидаясь ответа, Шеннон развернулся к ближайшей группе орущих под музыку гостей и завопил во всю мощь легких, тыча пальцем в Джареда и Эллу: "ЭЙ, ВЫ! СМОТРИТЕ! ЭТО ЖЕ МОЙ БРАТАН! ДЖАРЕД ЛЕТО ПРИШЕЛ! И ОН ПРИВЕЛ ТУ САМУЮ ТАИНСТВЕННУЮ ДЕВУШКУ! ВСТРЕЧАЙТЕ! НЕ СТЕСНЯЙТЕСЬ!"       Момент Истины. Не разоблачения, но Разрыва.       Время не остановилось. Музыка не стихла. Но для Эллы все внешние звуки вдруг ушли на второй план, заглушенные оглушительным гулом отвращения в ее собственной голове. Имя «Джаред Лето», прокричанное Шенноном, висело в воздухе не как открытие, а как клеймо. Как символ всего, что она презирала в этом месте и в этом человеке.       Она не взглянула на Джареда. Не нужно было. Она и так знала, какое выражение было на его лице – виноватое, паническое, молящее. Она почувствовала, как его пальцы слабеют на ее руке. Не он отпустил ее. Она выдернула свою руку. Резко. Окончательно. Она стояла очень прямо. Ее лицо было не маской шока, а маской абсолютного, ледяного презрения. Она смотрела не на Джареда, а сквозь него, поверх его плеча, в гущу этого омерзительного, шумного безумия, которое было его настоящим миром. Миром, который он выбрал. Миром, в который он втянул ее, осмелившись назвать их лживые встречи «тишиной».       В ее глазах не было вопроса. Не было борьбы. Была только ясность. Ясность полного неприятия. Неприятия этого места. Неприятия его лжи. Неприятия его. Все, что могло быть между ними – иллюзия, построенная на песке, – было смыто этой волной оглушающего шума и откровенной пошлости, которую олицетворял его брат и его «стадо». Она видела, как Шеннон, довольный своим представлением, протягивает ей один из бокалов с дурацкой ухмылкой. Видела, как окружающие смотрят на нее с нарастающим любопытством и азартом. Видела, как где-то сбоку щелкает затвор камеры – «внутренний» папарацци ловил момент. Она чувствовала на себе эти взгляды – как на диковинку, на трофей Джареда Лето.       И это было последней каплей.       Она не стала кричать. Не стала плакать. Она просто отвернулась. От Шеннона с его дурацким бокалом. От любопытных глаз толпы. От Джареда, застывшего в немой агонии рядом.       Ее движение было плавным, решительным. Она развернулась на 180 градусов. Ее спина стала прямой, как струна, неприступной стеной. Ее взгляд устремился не на Джареда, а на тяжелую дубовую дверь, через которую они вошли. На выход. На единственное, что имело значение сейчас.       И она пошла. Не побежала. Пошла. Шаг за шагом. Сквозь толпу, которая расступалась перед ее ледяной решимостью и явным желанием сжечь дотла все, что попадется на пути. Она шла к выходу, к тишине, к спасению от этого ада, от этого человека, от всей этой лживой жизни по имени Джаред Лето. Она уходила навсегда, и каждый ее шаг был молчаливым, но оглушительным приговором ему и всему, что он собой представлял.