В плену роскоши.

Телемах больше не может сдерживаться. Он чувствует себя собакой, перед носом которой водят большим куском мяса. И одновременно держат за поводок. Конечно, поводок — это его личный разум, но лучше от этого не становится. Скорее наоборот. Каждый раз, когда его мысли уходят в русло, о котором даже говорить стыдно, ему хочется самолично утопиться в море. Или принести себя в жертву Посейдону. Или случайно наткнуться на сирен и нырнуть в их объятья. Что угодно. Лишь бы не думать об Антиное. Его слова не выходят из головы принца, сколько бы он не пытался их убрать. «Я и так всё вижу.» Он тихо фыркает. Это может быть очередная уловка: Ной был готов пойти на что угодно, чтобы получить всё, что его заинтересовывает. Даже если это означает, что придётся немного поиграться словами. А играть со словами он любил. «Даже если ты не хочешь сознаваться.» После этого Телемах остался уверен в собственных догадках — это уловка. В своих чувствах он уже успел сознаться самому себе. Принц думал, что от молчаливого понимания ситуации с чужой стороны ему станет проще. Проще с этим жить, принять всю тяжесть и, возможно, избавиться от этого. Но слепое самодовольство Ноя наоборот бесило его. Телемаху начало казаться, что над ним смеются. Что царь намеренно провоцирует его на всплеск чувств и эмоций, наслаждаясь каждым неловким моментом, будоражащим чужое сердце. И от этой мысли становилось даже… Больно? Телемах сам не мог понять до конца, что чувствует. Ной его бесит. Ужасно. Временами ему хочется отставить копьё под ребром или пустить в эту пустую голову стрелу. Но от редкого смеха, который они начали делить между собой, от насмешки, которая постепенно переставала походить на оскал и становилась улыбкой, он чувствовал бабочек в животе. Хотелось сначала ударить его, а потом… Телемах мотает головой. Не думай об этом. Вместо этого он направляется к берегу. В стенах дворца ему давно стало тяжело дышать, ещё с того самого дня, когда всё перевернулось, но теперь это было в разы тяжелее. Особенно, когда он вспоминал, что он в одних и тех же стенах, что и он. Поэтому он сбегает на свежий воздух. Если по началу Антиной действительно приставлял к нему охрану, чтобы те следили за любым его действием, то теперь он был волен делать что хочет. И от этой мысли в груди на каплю, но теплело. Итака довольно тихая этим днём. По пути Телемах встречает несколько рыбаков, готовившихся к отплыву, и несколько горничных, снующих по торговым лавкам. Не то чтобы он ненавидел шумные толпы, но сейчас это было только на пользу. Берег встречает его тихим приливом волн, едва достигающих ему до лодыжек. Он оставляет сандали подальше от воды, глубоко вдыхая солёный, но освежающий воздух. В голове на мгновение всё затихает, позволяя ему потеряться в моменте. Ровно до тех пор, пока до его ушей не доносится тихий шорох песка — кто-то идёт. И ему даже не нужно пытаться угадать, кто. Боги определённо давно отвернулись от него, раз каждое мгновение сталкивают его именно с тем, чего он так не хочет. На удивление, Антиной ничего не говорит. Просто встаёт рядом и смотрит в прозрачную воду, держа сцепленные руки за спиной. — Что ты здесь делаешь? — Не выдерживает Телемах. — Я не могу прийти и насладиться видом? — Конечно ему надо съязвить в ответ. Антиной не был бы Антиноем, если бы на каждый вопрос у него не находилось бы своего. Тем не менее, он продолжает. — Просто увидел своего любимого принца и решил поинтересоваться, что он здесь делает. Любимый принц… Он точно знает, куда бить. — Ничего. — Я вижу. Вновь повисает тишина. Телемах набирает полную грудь воздуха, но все слова, крутящиеся в голове, не доходят до его рта. — Ты сегодня молчалив. — Как всегда вовремя подмечает царь. — Просто думаю. — О чём? Ну вот и как ему всё объяснить? Телемах до сих пор не был уверен в том, что одной ночью Ной просто-напросто не вскроет ему горло, о каком признании в любви можно было говорить? — О маме. — Ты ужасный лжец. — Царь закатывает глаза. — Тогда не спрашивай. — Телемах вновь начинает раздражаться. Серьёзно, что с ним не так? — Не указывай мне. — Антиной фыркает, складывая руки на груди. — Ты забываешь своё место, волчонок. Я всё ещё могу… Принц перестаёт слушать его возмущённую тираду, пытаясь заглушить внезапный всплеск злости в груди. Ему это надоело. Так сильно, что хотелось скрежетать зубами и вырывать волосы с головы. Ной мог вызывать в его животе бабочек, но раздражающим он был всё же чаще, чем милым. Он сжимает ладони в кулаки, слушая продолжающийся монолог, прежде чем окончательно поддаться собственным эмоциям. Телемах дергает его за хитон обеими руками. И целует. Антиной, прерванный, замирает на мгновение, почти сразу же поддавшись ближе, чтобы ответить на поцелуй, но уже поздно. Принц тратит на слабость секунду, прежде чем так же быстро сделать шаг назад, тяжело дыша. Телемах открывает рот, чтобы что-то сказать и почти сразу же закрывает его обратно, не найдя слов для оправданий. Он хмурится, разворачиваясь и едва ли не бегом уходя в сторону дворца, оставляя Ноя одного. Он чувствует взгляд на спине всю дорогу обратно, но не оборачивается. И не видит Антиноя, прижимающего пальцы к горящим губам, будто подросток, который впервые поцеловался. Не видит Антиноя, надолго оставшегося на берегу с едва заметной улыбкой — не ухмылкой — на губах.