Дихотомичные

Данте сидел за массивным деревянным столом, уставленным пустыми коробками из-под пицц и масляными тряпками для чистки оружия. Пальцы заученно разбирали Эбони. Стальные детали отражались в свете настольной лампы, почти так же тускло, как стекло восемнадцатой рюмки виски. Айвори лежала неподалеку и терпеливо ждала, когда владелец закончит чистить боевую сестру, бережно проведет по ее собственному корпусу и вернет обеих на место до следующей битвы. Его взгляд невольно задержался на поблекшем портрете матери. Видно отец не поскупился на художнике: тому удалось запечатлеть не только мягкость ее глаз, но и их живость. Точно такие же, какими он помнил с детства. Большие, зеленые они смотрели на него с укоризненной нежностью, будто упрекая ни сколько за разобранный на части пистолет и беспорядок, сколько за теснящиеся пустые бутылки. Данте вовремя отдернул себя от желания провести по золотистым локонам грязными пальцами. Он тихо усмехнулся. — Знаю-знаю, мам, — пробормотал Данте, подцепляя тряпкой очередной винт. — Все так, но ты же понимаешь, без этого иногда не уснуть. Внутри дрогнуло. Уголок памяти, который он заглушал пьяным весельем и звоном пуль, давал о себе знать. Складки платья перетекли в тяжелые бордовые шторы старой отцовской библиотеки, где сыновьям запрещалось находиться. Но разве дьяволята рождены, чтобы подчиняться каким-то правилам? Два мальчика. Обоим едва исполнилось девять, оба с пепельными волосами и одинаково упрямыми подбородками. Они сидят на полу, заваленные древними фолиантами, исписанными странными знаками. Данте водит мелком по обрывкам пергамента, выводит чудовищ с рогами и когтями, но особенно гордится шести крыльям, раскинувшимся за спиной нарисованного демона. — Глупости, Данте, — сморщив носик, Вергилий тычет пальцем в каракули брата. — У демонов не может быть шести крыльев. Данте обиженно посмотрел на него. Во сне они оба были подобными демонами. Папа любовался ими с гордостью, а мама улыбалась. Вергилий без малейшего угрызения совести назвал его детскую мечту полной чушью. Еще и рисунок, над которым Данте так старался, он считает пустой тратой времени. Мальчик скрестил руки на груди и фыркнул: — Еще как может! — Да? И где ты таких видел? — В своем сне. — Сильным демонам не нужен сон, — цокнул Вергилий, подминая ноги под себя. — Сны для слабаков. — Ты сам слабак! Данте толкнул брата с такой силой, что пыль и бумага вокруг взвились в воздухе. Вергилий не остался в долгу. Они сцепились, покатились по полу, сбивая с полок драгоценные манускрипты, рвя страницы и оставляя за собой хаос, достойный сыновей Спарды. Внезапно Вергилий замер. Левая рука сжала горло, а правая прижалась к груди Данте, чувствуя, как непривычно стучит под хрупкими ребрами. Не размашистые удары здорового сердца, но частая, мелкая дрожь, напоминавшая пойманную птицу, рвущуюся о прутья клетки из последних сил. — Ты… — шепчет он, нахмурившись. — Оно странно стучит. Данте сдавленно хохочет сквозь его локоть. — Потому что ты меня душишь, идиот! Но Вергилий не смеется. Его пальцы тут же разжимаются, а лицо становится серьезнее всех книг в этой библиотеке. Руки обнимают близнеца за плечи — жест, заменяющий десятки слов раскаяния. Данте колеблется, но затем неуверенно приникает лбом к груди, прижимаясь к нему ближе. — Не умирай, — тихо говорит Вергилий. — Это… не по правилам. Данте не стал уточнять о каких правилах идет речь. Сейчас ему было не до слов. Он просто зажмурился, впитывая непривычную реальность, где остались лишь твердые плечи брата. Он никогда не обнимал, как мама или соседские девчонки. И тем не менее, скупые на ласку объятия были намного глубже, чем простое утешение или акт любви. Вергилий не отличался болтливостью, но его касания, напротив, красноречивее любых клятв. В эту немую речь Данте готов вслушиваться всю жизнь. Вечность, если потребуется. Среди бардака опрокинутых стеллажей и клочьев бумаги, глаза Вергилия наткнулись на смятый рисунок. Отбиваясь от монстров огромным мечом, красный демон с потрепанными крыльями яростно шагал через груду костей. «Показушник», подумал Вергилий, но в тот же миг обомлел. За спиной красного дьявола четко проступал второй силуэт. Сконцентрированный синий демон замер с поднятой катаной. Он в точности повторял боевую стойку красного. И у него тоже трое пар крыльев, ни чуть не меньше, чем у другого, но не это важно. Мальчика завораживало иное. Демоны сражались не против друг друга. Они сражались спиной к спине. — Знаешь, наверное, ты прав, — Вергилий медленно отстранился от Данте, игнорируя его покрасневшие щеки. — Шестикрылые демоны существуют. Мы сами такими станем. Вместе. Вергилий заметил, как напротив него, в широких радостных глазах дрожало пламя свечи. Одинокий огонек, чудом переживший буйство детей. Данте резко прокусил мизинец и капля крови, темная, выступила на бледной коже. Не говоря ни слова, он протянул руку к брату и Вергилий не заставил ждать: их пальцы сплелись, а кровь смешалась, оставляя алый след. — Обещаешь? — голос Данте дрогнул, но не от страха. Восторг охватил его фантазию, он уже представил их великое будущее в клубах пороха и дыма. Вергилий прижал их соединенные руки к груди. — Клянусь Ямато. Но запомни, если ты умрешь раньше меня, я выцеплю твою душу из Ада и сам добью. — Договорились, я сделаю то же самое, — Данте рассмеялся, но смех оборвался, когда он посмотрел на брата. Вергилий не шутил. Он никогда не шутит. «Правила существуют для того, чтобы их нарушать. Но не смей нарушать данное правило» — Эй, старик, ты тут? Тиканье часов давно растворилось в опьяненном воспоминании в унисон с другими звуками. Данте не услышал ни тихих шагов, ни того, как незваный гость устроился на краю стола. Только когда рука мелькнула перед самым лицом, он медленно перевел взгляд. В мутном фокусе начали проступать знакомые очертания юноши. Стрижка свежая, короткая, вызовом торчали светлые пряди. На вопрос «зачем так радикально?», он бы только буркнул в духе — «волосы в глаза лезли, мешали». Такая явная попытка вырваться из тени легендарного охотника, с кем его постоянно сравнивали, забавляла. Хотя у самого Данте всплывал совсем другой образ. «Вы и вправду до боли похожи. Даже лоб такой же, охренеть» — Иди домой, Неро, заказов нет и… я сегодня не в настроении. — Да уж, заметно, — Неро фыркнул, взяв ближайшую бутылку, принюхался и тут же скривился, поставив ее обратно на стол с глухим стуком. — Ты уверен, что это можно пить? Вопрос прошел мимо ушей. Холодный металл Эбони все еще приятно покоился в руке. Неро, не получив ответа, наблюдал за пальцами мужчины с почти болезненной сосредоточенностью скользящих по гравировке «For Tony Redgrave By .45 Art Warks». Он ловко вернул последние детали на место, проверил затвор и щелкнул магазином. Айвори словно одобрительно вздохнула, когда рука протянулась к ней, чтобы протереть ствол, и наконец пистолеты легли в свои кобуры. Неро привык к его странностям, но эта угнетающая, мрачная обстановка была в новинку. И от того только сильнее пугала. — Я просто хотел узнать как ты, — зрачки уперлись куда-то в сторону. Неро редко смотрел людям в глаза, особенно когда ему не по себе. Данте отметил про себя, что парнишка хоронит свои эмоции, даже если все они на ладони. Даже если у него это получается откровенно хреново. — Трубку не берешь, контора как неделю закрыта. Уже Моррисон переживать начал. У тебя все нормально? Если ты собираешься на пенсию, мог бы сразу сказать. — До пенсии мне далеко, пацан. Я, между прочим, в расцвете своих сил. Просто взял небольшой отпуск. — Называй это как хочешь, но твое состояние, — он повел подбородком в сторону сложенных крышек башенкой. «Сколько дней ты так пьешь?», — мне совсем не нравится. — Переживаешь? Неро дернул плечом, выдерживая паузу. Вновь бросил кроткий взгляд на пустые бутылки и, не смотря на Данте, не стал юлить: — Честно? Да, возможно. Данте встал, несколько секунд рассматривая его, а затем резко, почти грубо, притянул к себе. Неро и под дулом пистолета бы не сознался, что в глубине души обожает эти редкие, сокрушительные объятия. Сквозь терпкий запах алкоголя они восполняли его желанным чувством дома. Он знает, что находится там, где должен был быть с самого рождения. Позволив глазам закрыться, Неро уткнулся в чужую футболку. Так и должно быть, когда у тебя есть семья. — Не гони, я в порядке, — голос прозвучал прямо над его головой, глухо, с привычной хрипотцой. — Мне подкинули работенку, завтра буду разбираться. Если хочешь, присоединяйся. Демоны не самые сильные, но Триш сказала, что повеселимся. Неро кивнул, но стоило ему слегка отстраниться, глаза напряженно прищурились. Данте за два года знакомства приметил и другую вещь: если парню нужно задать что-то важное или неприятное, он поджимает губы. Прямо как сейчас. Мужчина ухмыльнулся, закатив глаза с преувеличенным драматизмом: — Валяй. Что опять? — Ты правда не знаешь, кто мой отец? «Знаю» — Без понятия, пацан. — И если бы знал… то сказал бы мне? «Ни за что» — Естественно. Но выражение лица Неро говорило за него —он не верит. Ни единому слову. Его губы сжались плотнее, в тонкую, бесцветную полоску. — Мы с тобой похожи, Данте, не находишь? — Ты очень догадливый. Что тебя навело? Седые волосы с ранних лет или демоническая рука? Неро резко оттолкнулся, вырываясь из теплых рук. По бледному лицу юноши разливалась краска несправедливости и обиды. —Ты что, издеваешься? Ты же сын Спарды! Очевидно же, что если ты… то и я… Он не стал договаривать, сжимая кулаки. «Бинго, умник. Поздравляю, весь в тебя, Вер…» — Ты настолько не хочешь брать ответственность?! — выпалил Неро. Обыденная дерзость сменилась настоящей болью. «Не понял» — Не понял, — вырвалось вслух с губ Данте. — Какую ответственность? — Отцовскую, Данте, — Неро минуту назад пристально смотревший на охотника, опустил глаза в пол: — Ладно, не признавай меня. Но скажи, кто моя мать. Хотя бы это. Данте тяжело опустился на стул. Вот это вопрос. На счет матери и ему самому было чертовски интересно и… Пакостно. Неро — живое, дышащее подтверждение того, что Вергилию нравились женщины. И шансов не было. Никогда. Особенно, если учитывать события двадцатилетней давности, поставившее крест на призрачное будущее, о котором Данте и так не мечтал. —Я… не знаю. — Бабник, — мгновенно отрезал Неро, в его взоре мелькнуло презрение. — Да не в этом дело, черт возьми! — Мужчина провел рукой по лицу. — Давай… давай завтра поговорим. — Ты серьезно?! Данте промолчал. Он уронил голову на сложенные на столе руки, готовый к тому, что парень не сдастся. Но Неро немного постояв, громко, с надрывом выдохнул и вышел. Дверь хлопнула с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. «Я зол на себя и на твоего отца не меньше тебя», — пронеслось в голове Данте, пока он слушал затихающую вдали ругань. — «Сказал, что вернется. И не вернулся». Лениво оттолкнувшись от стола, он вальяжной походкой, поплелся в ванную, на ходу выцепив прохладную рюмку. Паленный алкоголь обжег горло, но мысли все еще уносились далеко. Туда, где слабое свечение падало на бледную шею, где в полумраке проступали следы крови, пота и растоптанного достоинства. Кожа под ним была обжигающей, честной, а тот взгляд… Впервые не холодный, не колючий. Стыдливый. Покорный, словно сломленный. Вергилий не нуждался в оправданиях так же, как Данте не нуждался в словах. Они понимали друг друга в молчании, в синхронности прерывистого дыхания, в дрожащем зазоре между похотью и пороком. Однако Вергилий никогда не сорвется в откровенности. Даже в мыслях. В ту ночь, двадцать лет назад, пар застилал зеркало, превращая комнату в душную камеру. Вергилий неподвижно лежал в воде. Его тело, исписанное синяками, укусами и отпечатками пальцев, постепенно восстанавливалось; разодранное плечо стягивалось невидимым швом. Серебряные волосы раскинулись по краям ванны. Ресницы слегка дрожали, но выражение лица осталось бесстрастным. Яд выветрился из крови, сохранив привкус горечи. Данте сгреб пальцами мыльную пену, пытаясь смыть с Вергилия остатки своего безумия. Но чем чище становилась кожа, тем явственнее проступало другое. Память о том, как тело брата податливо выгибалось под ним, когда голос срывался на хрип. Он не сопротивлялся. Не сразу. Вергилий походил на падшего ангела с вырванными крыльями и отобранным нимбом. Данте сильнее сжал мочалку в руке. Это он. Именно он превратил брата в изувеченное подобие себя. И теперь, глядя на то, что он натворил, он сомневался, осталось ли в нем самом достаточно человечности, чтобы вымолить прощение. Соблазн искушал, но его можно было подавить. Выбор был и он его принял за двоих — в этом Данте отдавал себе отчет. Он скреб кожу близнеца до красноты, желая стереть не только кровь и семя, но и собственную вину. Вергилий не шевелился, только мышцы живота дергались под наждачным трением. — Хватит, — внезапно бросил он, сквозь зубы. Данте не остановился. Ладонь соскользнула ниже, к еще липкому внутреннему бедру. Не дав близнецу и глазом моргнуть, Вергилий сорвался с места. Его костяшки врезались в скулу с хрустящим свистом. Челюсть съехала, красная слюна брызнула на кафель. Данте не застонал, захрипел, вправляя кости на место. — Прекрати, яда больше нет, — голос Вергилия на удивление ровный. — Твоя попытка очистить меня такая же мерзкая, как и вся эта ситуация. Он встал, опираясь на бортики, пошатнулся, с трудом удерживая равновесие. Розовато-алая вода с плеском хлынула, забрызгав пол и младшего близнеца. Домашние штаны промокли на коленях, неприятно прилипая, но Данте не обращал на это внимание. Он в ожидании смотрел на брата снизу вверх. Каждый мускул Вергилия вибрировал, то ли от слабости, то ли от сдержанной злости, клубком образовавшейся в желудке. Данте потянулся к полотенцу, но Вергилий был быстрее. Избегая лишних прикосновений, он резко перехватил махровую ткань и туго обернул ее вокруг бедер. — Вергилий, мне правда жаль, я… — Не надо. Не унижай себя этой жалостью. Демоны не сожалеют, — Вергилий вышел из ванны. — Тем более, с суккубами сложно справиться, когда твой разум слаб. — Слаб? — Данте вытер тыльной стороной ладони кровь с губ. В его голосе возникло усталое недоумение. — Яд… — он покачал головой, на лице мелькнула горькая усмешка. — Ты прекрасно знаешь, что дело не в только в нем. Данте посмотрел на него прямо, открыто, с теплой, разбивающей сердце искренностью, против которой не было защиты. Вергилий не выдержал и отвернулся. Взор тут же наткнулся на стул. На спинке висел его аккуратно расправленный плащ, а сверху сложенные штаны. Этот вечный неряха умудрился не просто поднять их с пола, но старательно, почти благоговейно сложить. Он почувствовал, как в воздухе повисло движение. Данте потянулся к его руке, но не решался касаться. Хочет удержать, утешить, снова попросить прощения? Глупости. Вергилий обернулся через плечо, его раздраженный взгляд предупреждал и останавливал Данте. Но их мысли резонировали. «Будь ты со мной, Данте…» «Будь ты со мной, Вергилий…» «… где тебе и положено быть, ничего бы подобного не случилось!» — Чушь, если бы не яд… — Вергилий отвечал порывисто, отгоняя не сколько брата, сколько собственные сомнения. — То ты бы убил меня, — едва уловимый шепот разошелся по стенам, став оглушительным. — Верно? Нелепый вопрос повис в воздухе. Каждая частица гордого демона, кричала «Да! Тысячу раз «да!». Именно для этого он вернулся. Сокрушить того, кто осмелился высмеять его цели, его силу, само их предназначение. Но Вергилий продолжал смотреть на Данте. На своего брата, сидящего на коленях в ледяной воде, с разбитым лицом, но с тем же упрямым огнем в глазах, что горел и в его жилах. И вспоминал, зачем он пришел изначально. Он пришел забрать единственное существо в мирах достойное стоять с ним плечом к плечу. Пришел забрать свое. «В Аду хватило бы место на двоих» И этот внутренний разрыв между яростью собственных идеалов и мучительной, непризнанной потребностью в родном человеке заставил его ответить с надломом, которого он сам не ожидал. — Нет, — связки инстинктивно защемились. Не в силах вынести ни глаз брата, ни противоречия по отношению к своим принципам, он прикрыл веки, но договорил: — Не убил бы. Слова, тихие и надорванные, значили неизмеримо больше, чем все их прошлые битвы. Под толщей детской брошенности, под всей ненавистью и за маской непоколебимого воина скрывалась надежда. Такая же наивная, как у его брата. Вергилий предчувствовал, как мысли в голове близнеца один за другим ворошатся среди извилин, стараясь распутаться, найти связь между действиями и словами. Но Данте устал от постоянного недопонимания, устал притворяться и тем более устал от разговоров, заводящих в тупик. Раз у них сегодня вечер откровенностей, то и утаивать уже нечего. — Знаешь, ты прав, это все яд. Вергилий мысленно выдохнул. Но Данте продолжил. — Благодаря ему, я наконец-то принял в себе демона. Полностью. Странная, щемящая ясность начала прожигать Вергилия. — Как ты того и хотел. Но стоило мне это сделать, тебе не понравилось. Вергилий встрепенулся. Челюсть сжалась. —Ты, — голос сорвался, в нем зазвучало что-то большее, чем удивление — неприкрытый ужас, — не понимаешь, что несешь. — Понимаю, — Данте сидел, не шелохнувшись, принимая его панику. — И знаешь, что самое поганое? Ты и в остальном был прав. Как бы я не старался, природу не изменишь. Ни хрена мы не люди. — Он сделал паузу, раскаиваясь. — Я ненавижу себя за эту правду. И теперь не знаю, что с этим делать, потому что мой демон смотрит на тебя и видит не только брата. А ты смотришь на меня и боишься увидеть то же самое. В сознание Вергилия безжалостно вгонялся весь смысл услышанного. Худшее случилось не из-за постороннего вмешательства. Оно исходило от его собственного брата. Исходило от него самого. — Заткнись, — Вергилий натягивал штаны, возвращая себе хладнокровие. Пальцы, затягивающие застежки, чуть ли не рвали одежду. Под внешней невозмутимостью бушевала холодная ярость. А Данте все не унимался. — Бредил нашей благородной кровью, взывал к ее силе. Гордился тем, какие мы особенные. Поздравляю! Мы, блять, и впрямь особенные. Может потому мы с тобой родились не одним сверхдемоном, а двумя недоделанными? Наша кровь признает только себе подобную. Тянется друг к другу. И теперь тебе вдруг тошно от нее? — Голос Данте стал тише, но тверже. — Ты сам этого добивался, просто не думал, что получишь. Вергилий сжал кулаки. Все в нем кричало: ударь, заставь его немедленно закрыть рот. Но ноги не двигались. Где-то в глубине, обитала темная и непризнанная часть его самого, которая отзывалась. Наблюдая за смятением, Данте прокусил мизинец и протянул его к брату. Вергилий замер. Внимание приковалось к алой капле, собравшейся сорваться вниз. Он привык, что их кровь требует клятв. Требует своего носителя соответствовать ее ожиданиям. «Поклянись отречься!» Клянусь. «Поклянись стать сильнее!» Клянусь. «Поклянись не забывать!» Клянусь. И впервые она просила чего-то немыслимого. «Поклянись… остаться» «Поклянись остановиться. Не рваться наверх к невозможному идеалу. Остаться здесь, с этим прошлым, с этой болью, с этим стыдом» «Поклянись не оставлять меня» Она больше не звучит, как самый страшный кошмар из глубин преисподней. Или как призрак отца. У этой крови жалобный голос Данте и запах старых книг. Он не принуждает. Он предлагает начать все с чистого листа. «Мы можем попробовать снова. Мы можем начать отсюда. Я прощаю тебя. Я принимаю тебя. А ты? Сделаешь ли ты тоже самое для меня?» И когда все щиты сыпались в прах и гордыня отступала, в голове рвануло истошным ревом. «НЕТ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ. ОН ТЕБЯ ДОБЬЕТ» И следом в сознание врезалось не менее острое: «ТЫ СЛАБ, ТЫ ДАЖЕ СЕБЯ ЗАЩИТИТЬ НЕ СМОГ» Холодность не оставила и малую частичку той мягкости, что на секунду блеснула в глазах Вергилия. Слепая уверенность, пылающая в Данте и побуждающая верить в их связь, тлела. Его брат не может признать очевидное. Он отказывался от этой любви. Отказывался от Данте. — Я думал, что мы… — голос осип, Данте наблюдал, как Вергилий надевал свой плащ. — Ты настолько ненавидишь меня? Спина задержалась у порога, со стороны сорвался короткий, надорванный вздох. Подобным давятся. Казалось, Вергилий задыхался от чего-то слишком горького, чтобы проглотить, но и выплюнуть не мог. — Я все равно буду ждать, — Данте не ехидничал. Ни показного пафоса, ни привычной насмешки. Речь, лишенная интонации. Вергилий обернулся. — Ждать? — под ровным тоном проступило нечто новое. Не гнев. Едкое отвращение. Перед ним сидел не брат, а чужеродный организм, паразит, внедрившийся в его плоть и пожиравший до самой мякоти. Он сделал шаг навстречу. Атмосфера стала гуще, выбивая кислород из легких. Данте не отпрянул. Если это битва… Нет, если это наказание, он примет его сполна. — Ты отнял все, — он сказал это спокойно, без колебаний. Приговор, который Данте не решался произнести самому себе. — Чего ты еще осмеливаешься ждать, ничтожество? Вергилию не нужен ответ. И его отчаянное безмолвие Данте понимал лучше любых криков. Каждая капля, падающая с крана, отдавалась в висках оглушительным гулом, отсчитывая мучительные секунды. Когда брат, всем своим видом дал понять, что разговор окончен, из горла Данте вырвалось тоскливое: — Тебя. Рука Вергилия сжалась от бешенства, мышцы предплечья напряглись, готовясь рвать на части. Но Данте не опустил взгляд, он готовился к очередному удару. «Бей», — просило его нутро. — «Кромсай. Убивай. Пусть твоя ненависть даст хоть крошечный шанс, что ты ко мне вернешься. Только не оставляй меня одного» Но удара не было. Ладонь легла на щеку. Ледяная, будто мертвая. Кожа обжигала такой влагой, что прикосновение не согревало, а выдергивало тепло вместе с сердцем. — Жди, — голос стал тише, почти шепот. — Жди и молись, чтобы этот день не настал, Данте. Он развернулся, не спеша ушел прочь. В комнате не было ничего, что могло бы удержать его взгляд. Дверь осталась распахнутой, как язва, не затянувшаяся до конца. Неприятный звон разлетелся по всей конторе. Сжимая в окровавленной руке осколок стекла, Данте облокотился на раковину. В треснувшем отражении он видел свое лицо, черствую душу, рассеченную на куски. Сломанное оно дрожало и будучи хрупким, рвалось, склеивалось, но целым уже не становилось. Данте обернул полотенце вокруг бедер, бросая взгляд на пустую деревянную раму. С того дня восстанавливать зеркало не было ни желания, ни смысла. За все это время, в нем прояснилось главное: он не выдумывал. Данте всегда чувствовал этот прожигающий насквозь взгляд, словно брат смотрел только на него и ни на кого больше. Долго, яростно, так, как никто другой попросту не имеет право. И даже тогда, в детстве, в отцовской библиотеке или во время тренировок, в их ссорах и обещаниях — все это было намеком на раскол в их крови. Слишком похожи, чтобы не сойтись. Слишком разные, чтобы не признать. Он усмехнулся про себя, чувствуя, как в груди ноет старая рана. Та самая, о которой Вергилий однажды сказал: «Твое сердце бьется странно». Все так. Оно до сих пор било не туда. Не по тем правилам. Данте лежал на кровати, не смыкая глаз. Он смирился с тем, что снова будет впустую пялиться в потолок. Четырнадцать длинных трещин, двадцать восемь ответвляющихся; шесть разводов от жирных подтеков, девятнадцать от сырости… Он знал все наизусть, отслеживая, какие линии стали длиннее, какие пятна расползлись. Чувствовал, как под веками нарастает назойливое давление, а сознание начинает предательски цепляться за любую мысль, лишь бы не нырять в воспоминания. Ежедневная казнь. Не думать о Вергилии. Не думать о его холодных, отточенных движениях, в которых нет милосердия. Глаза, в которых читалось ледяное, бездушное презрение. Не думать о своих руках: грубых, принуждающих. Лишающих воли. Не думать о жгучем и едком стыде. Особенно, не думать, как сквозь него пробивалось темное, чудовищное наслаждение от той власти, что он ощутил. «Блять», — Данте обречено выдохнул. Он ворочался. Стоит ли ему отрицать эти видения, вырываться, пытаться вытеснить их. Или перестать наконец бороться. Принять эту грязь, впустить в себя, сделать своей неотъемлемой частью. И быть может дышать станет легче. Может тогда этот внутренний зуд утихнет. Он не знал, что правильнее. Знал лишь, что больше так не может. Нужно возместить. Отдать. Стать тем, кого он сам же и создал в ту ночь — безгласным, смиренным, ослабленным. Пусть заберет плоть, душу, память. Все, что осталось. Пусть он просто придет. Мрак окутал стены, стирая очертания вещей, но Данте знал собственную спальню, как свои пять пальцев. Он мог с закрытыми глазами обойти препятствия. Острый угол комода, груда журналов на полу, пустая гильза, валяющаяся у ножки стула, кровать, шкаф, шторы и… тишина, которую внезапно разрезал легкий шелест ткани. Не скрип половицы, но едва уловимый вздох. Судьба, оказывается, не такая уж и стерва. Потому что сейчас в щели лунного света, на полу тень от ног изменила свою форму. В проеме двери встал прямой и неумолимый силуэт, пахнущий холодной сталью и чем-то до тошноты родным. Данте не двигался. Второй шанс пришел. Не в виде прощения, а в облике возмездия. И он был как никогда прекрасен.