Дихотомичные

Тишина обволакивала кожу, сдавливала виски, приглушая бешеный стук сердца. Данте осторожно приподнялся на локтях. Он прищурился, выхватывая силуэт по кускам. Цеплялся за детали, понимая, что сознание вновь играет с ним в злую шутку. Приторно идеально. Излишне тихо. Галлюцинация, смахивающая на его самые порочные, тайные фантазии. Секунда. Две. Фигура не рассеялась. Плавные шаги раздались по комнате и, прежде чем Данте успел вздохнуть, остановились у кровати. Ладонь, обтянутая мягкой кожей перчатки, легла на грудь, вдавив обратно в простынь. Не грубо. Не резко. Так удерживают, не позволяют подняться. Притворно ласково советуют не двигаться. Холод ткани въелся в спину, чужое тепло — в плоть. Тяжесть нависшего тела заставила пружины жалобно взвыть, отрезвляя голову противным скрежетом. Тень накрыла целиком. Рука поползла по ключице вверх и остановилась у основания шеи. Подушечки пальцев водили по линиям вен, следили, как подскакивает и опускается кадык от напряженного кома. Большой палец слегка вдавился в яремную выемку, выискивая желанную жилку, бьющуюся в идентичной крови. Изучающие прикосновения вытягивали имя: — Вергилий, — сорвалось шершавым шепотом. Он до последнего не верил. Вглядывался в лицо, но не находил изъянов. Вел безмолвный диалог с мальчиком, брюзжащим о книгах; с юношей, чьи губы дрожали от ярости и стыда; с тем изможденным силуэтом из ванной комнаты. Никто из них не ответил. Вместо этого длинные пальцы настойчивее скользили по его коже. Данте не моргал. Призрак из прошлого… Красив. Два десятилетия в Аду отточили черты, заострили их четкими контурами — он ощущал их мурашками, пока пристальный взгляд холодил органы. Плечи расправились под грузом бесконечных битв и выживания среди низших тварей. Не было ни блеска былого высокомерия, ни доли той сломленности, что Данте запомнил навсегда. Бесстрашие и могущество в физическом воплощении — то к чему Вергилий так стремился и чем в конце концов стал. Брат здесь. Совершенно спокойный. И от того еще более опасный. Пальцы, что секунду назад гладили, сжались до побеления костяшек. Воздух с присвистом рвался через пережатое горло, черные пятна застилали сознание, но все о чем мог думать Данте было лишь одно — Вергилий живой и он вернулся. За ним. Как и обещал. На мгновение боль стала незначительной, она прорезалась странным, мучительным желанием: накрыть пальцы близнеца своими, помочь им вжать глубже, позволить артериям лопнуть под натиском их прикосновений. Но руки остались лежать по бокам, не дрогнув. Всхлип провалился в нарастающем удушье. Данте невольно улыбнулся. Легко, по-детски, почти невинно. Прерывистый выдох сложился в мягкую мольбу, от которой у Вергилия свело челюсть: — Сильнее… Давай же… Все в порядке. Доведенные до искр глаза медленно закатились. Сознание обмякло, туго стянутое жгучим кольцом на горле и давящей тьмой под сомкнутыми ресницами. Данте терял тело. Оно отдалялось, становилось бесполезной ношей, от которой осталось тихое сипение. И это сипение менялось. Превращалось в убаюкивающий и неумолимый напев, в голос матери, нежный и бесконечно далекий, сплетающийся с эхом детского смеха — его и Вергилия. Застрять бы в этом воспоминании до последних секунд. Навсегда. Дьяволы не плачут. Слезы не для них. Хотелось разрыдаться. Несмотря на тупую пульсацию в черепе, Данте уловил нерешительность; палец на сонной артерии не отпустил, но сместился чуть ниже. Хватка внезапно ослабла. Он инстинктивно глотнул воздух — быстро, с хрипом, — и в тот же миг кислород снова перекрыло. Не ударом. Не клинком. Сухие, обветренные губы прижались к его собственным. Прохладные, на вкус соленые и горькие, они затыкали его готовность умереть. Мяли, кусали, вгрызались в алую кожицу. Он вдавливал свой рот в рот брата, как вдавливал его в кровать. Зубы стукнулись с болезненной резкостью, дыхание Вергилия вырывалось короткими, горячими выдохами, заполняя пустые легкие. Одурманенный этой влажной агрессией, Данте попытался просунуть между его губами кончик языка, нащупать хоть что-то, кроме скользкой глади зубов. Но близнец сильнее надавил на его горло. Он позволял тонуть в его слюне, но не впускал в себя. Данте замер, парализованный шоком. Веки, прикрытые в ожидании конца, дернулись. Сознание, намеренное сорваться в пропасть, метнулось в панике, пытаясь осмыслить случившееся. Смерть была предсказуема. Понятна. Но не это. Вергилий оторвался от него с тихим, влажным звуком. Одна рука все также впивалась в шею, проверяла податливость, жар. Другая уперлась в плечо рядом с белыми прядями, чтобы не рухнуть на брата. Данте не смог сглотнуть: ногти тут же врезались в плоть, требуя ответной судороги. Ненависть не подсказывала, что делать. Она выгорела, оставляя после себя высокий, тревожный звон, разъедающий слух. Его бесило все. Предательское колебание в пальцах. Нерешительность. Проклятая покорность брата, выбившая из колеи единственный ясный план — покончить с ним, с собой, со всем этим дерьмом, что они вдвоем из себя представляли. Но взгляд, остекленевший от злости, не тянулся к Ямато. Вместо этого он уткнулся в ткань пижамных штанов. Кровь бурлила. В ее назойливом кипении Вергилий уловил что-то чужое. Не враждебное, а чудовищно жаждующее, диктующее несколько решений. Не вспороть внутренности. Не думать. Избавиться от этой убогой вещи. Не было застежек для изящной жестокости или ремней для удовлетворяющего хруста. Только хлопок: дешевый, пропитанный тем презренным, человеческим бытом, в котором увяз близнец. Данте ютился среди жалких людей, пока его старший брат считал последние дни в Аду. Жил с отбросами, защищал их, пока его брат… Его рука сорвалась с шеи, врезалась в тугую резинку на поясе и потянула на себя. Нитки лопнули, ткань расползлась, как гниющая плоть, обнажая под собой полосу крепких мышц. Вергилий уговаривал себя не смотреть на Данте. Не рассматривать распухшие губы, смазанные их общей слюной и кровью от укусов. Глаза, налитые влагой, блестящие в полумраке от невыплаканных слез. Кожу на лице и шее, пылавшую алым румянцем, смешанным с синевой набухших вен. Отводил взгляд от ключиц. От груди, вздымавшейся короткими, прерывистыми рывками, ловящей воздух, который у него так долго отнимали. «Черт…» Данте, как одно сплошное свидетельство надлома, каким-то чудом выглядел не подавленным. Не побежденным. А принявшим, смиренным и… уставшим. Невыносимо послушным. Если бы слабость была человеком, она была бы подобна Данте. Манящей и непристойной. Такой, от которой стоило бы отказаться, чтобы стать лучше. В нос ударило потом, сталью и чем-то знакомым до дрожи в сплетении. Вергилий замер. Устойчивое дыхание сбилось. Он почувствовал, как его собственная плоть, заточенная в дисциплине и контроле, предательски встрепенулась. Там, внизу. Человеческое и демоническое не отделимо, когда тело раскалывается в физическом возбуждении, признавая родство не в битве, а в грязной близости. Он, Вергилий — идеальный воин, не имеющий уязвимостей. Дьявол во плоти, сдиравший с себя человека по кусочкам, чтобы собрать из остатков совершенную форму. Форму, которая сейчас бессовестно рассыпается от похоти. Ярость, не найдя внешнего врага, развернулась и проткнула его самого с удвоенной силой. Если его природа настаивает на подобной связи, он задушит ее в зародыше. Сделает все так больно, так мерзко, что даже демон внутри будет сворачиваться клубком от отвращения. Руки вцепились в порванные края штанов и рванули, сдирая с факта влечения любую труху иллюзий. Порой чтобы выжить, нужно отрезать. Чтобы остаться собой, нужно закончить начатое. Данте не сразу сообразил, что брат оцепенел. Он лежал и видел, как в глазах напротив плещется животная растерянность. Наблюдал за взглядом, направленным мимо него, будто близнец уверял: напускная жестокость — не бессилие, а право. Но впивающиеся фаланги, хват, резкие движения… Настолько вычурные, настолько откровенные в своей брезгливости, что под ребрами стянуло тоской. Его брат исполнял извращенный долг перед внутренними установками, догмами невысказанными вслух. Преображал желание в обязательство, в искаженную справедливость. Присутствовало лишь тело. Оболочка без личности. Тот, кого он ждал все эти годы, снова отсутствовал, прячась за ширмой слепого насилия. Тот, кого он так ждал, все еще не пришел. Данте поднял руку, неуверенно, почти невесомо провел по тыльной стороне ладони брата, застывшего в рывке с обрывками штанов. Вергилий отпрянул на мгновение, готовый сломать эту дерзкую конечность. — Вергилий, — голос Данте, ободранный до хрипа, остановил его, — не надо. Он впился в лицо младшего брата, выскребая его до костей в поисках намеков на страх или презрение. Малейшее оправдание, спасение, что его действия лишь расплата. Что Данте — никчемная мразь, которая посмела воспользоваться им, и теперь получает по заслугам. И что он, Вергилий, не обманывает самого себя. — Не надо? — рычание прозвучало сипло, пропитанное желчью. — Ты правда думаешь, что я остановлюсь? Неважно каким будет ответ. Любое слово, любой звук, любой предлог позволит зацепиться, вытащить эту злобу на свет и отлить ее в долгожданную месть. Только бы не признавать, что она давно разложилась изнутри. Только бы не отступить. Не отпустить Данте слишком рано. «Проси прощения, проси, чтобы я прекратил. Покажи мне свою слабость, чтобы я мог возненавидеть ее. Возненавидеть тебя. Заставь меня…» — Не заставляй себя. Вергилию причудилось. Совпадение. Шум на подкорке воспаленного остервенелого мозга. Он снова сфокусировался на чужих губах, ожидая их неподвижности. Но наваждение не спало. — Не делай, потому что «ты должен» или потому что «я заслужил». Слова падали в унисон с его мыслями. Эхо, опережающее звук. Острая игла непонимания медленно пронзала злость. Взгляд бессознательно бросился к изголовью кровати, к Ямато, будто надеясь, что клинок избавит от немыслимой синхронности. — Убивай. Издевайся. Долго, мучительно, как сам посчитаешь нужным. Но, давай честно, вот это… Данте слегка кивнул. Не на катану. На пространство между ними, на тело близнеца, застывшее в порочной решимости. — …тебе нахрен не сдалось. Придуманный им сценарий выворачивался наизнанку. Он слышал слова, которых в его голове никогда не существовало. Слышал то, чего… —…не сможешь вынести, Верг. Я не стану твоей плеткой. Ты столько лет бесился, и я был уверен: ты умер или придумываешь нечто гениальное. Но все на что тебя хватило — повторить за мной? Потрахаться? Я-то думал, из нас двоих ты самый умный, — Данте горько усмехнулся. — Заткнись, — единственное, что мог выдавить из себя Вергилий. — Нет. Не заткнусь. Не буду играть в твои вымученные, хреновые игры, чтобы ты добил себя на моем теле. Поищи другого идиота. Если ты не встанешь и не возьмешь Ямато в руки, я дам тебе повод это сделать. Вергилий не свихнулся и прекрасно понимает — Данте не умеет читать мысли. Не умеет проникать в разумы людей или демонов. Не умеет по щелчку пальцев заставлять сердце сжиматься до размеров клапана. Но Данте умеет слушать. Слышать. Умеет замечать то, что другие игнорируют. И он умеет называть вещи своими именами без каких-либо притворств. Самоистязание. Побег. Еще один круг Ада, которым Вергилий награждает себя. Длинный, тихий выдох растекся струей в тишине. Он вздрогнул: не заметил, как чужая рука прижалась к его щеке. Данте мягко, но настойчиво надавил ладонью, отводя лицо брата назад, освобождая пространство между ними. Упершись другой рукой в матрас, он приподнялся, скользнув вверх. Вергилий, застигнутый врасплох, поддался следом. Хватка на плече ослабла, уступая напору, он опустился на пятки. Они сидели напротив друг друга, коленями едва соприкасаясь. Томные выдохи сливались в единый, растворяя последние границы дозволенного. — Выбери другое наказание, — с истомой промолвил он. — Те двадцать лет вполне себе прошли поучительно. Я бы сказал, больнее мне уже не будет. Он хмыкнул, помолчал. — Чего ты хочешь от меня Вергилий? Просто скажи. Сказать… Тяжело говорить, когда слова застревают в глотке, обдирая связки. Ад отучил вести переговоры, вбивая единственный постулат: если требуется — бери, если мешает — уничтожь. Он не привык выражаться, не привык просить, но его терпеливо ждали, медленно поглаживая щеку большим пальцем. И ему улыбались. Криво, устало, но улыбались. Губы Вергилия дернулись, пытались повторить за Данте, но не получалось. Ему не приходилось вглядываться в свое отражение, но он часто его видел. Мельком. В полировке Ямато, когда меч затачивался после очередной битвы. В темных лужах преисподней, куда капали останки поверженных им демонов. В осколках зеркал, что попадались на пути в покинутых людьми домах. Подмечал, как оно год за годом менялось. Сначала мелочи — взгляд, линии, потом и все остальное. Беззащитный мальчик постепенно таял, разлагался, пока не исчез совсем. Он умер в руинах Ада. И похоронить его по-человечески так и не дали. «А Данте?» Его лицо тоже становилось другим, отдаляясь от прошлого? Он тоже смотрит на свое отражение и не может вспомнить? Неужели, когда он вернется, они не узнают друг друга? Однажды он рассмотрел себя внимательнее: внешне они похожи. Не открытие. Та же кровь, те же черты, те же углы. Абсолютно одинаковые. Однако лицо Вергилия не выражает чувства подобно Данте. Оно не расстраивается по-настоящему, открыто, на людях. Не сопереживает, хмуря брови. Не корчит рожицы, чтобы позлить врагов или подбодрить друзей. Не причмокивает губами после вкусной еды. В конце концов, не радуется и не смеется от нелепых ситуаций, как Данте. Быть таким — искренним, теплым, человечным — словно в утробе матери не выпало на его долю. «Почему я не могу?» Эта невозможная для него улыбка раздражала годами. Делала их лица настолько различными, что глядя в свое отражение, Вергилий не видел Данте. Помнил очертания, но они расплывались, не складывались в образ того, какой его брат сейчас. Оставляли после себя зияющую пустоту и неприятный довод — вероятно там, среди людей, улыбка уже предназначена кому-то другому. Но теперь она перед ним. Смотрит на него в упор и ни на кого больше. Отдает в груди странным стуком, вплетаясь в конечности. Окончательно сковывает. Данте сбито хрипит. Рука, что недавно касалась его щеки, скользнула ниже. Нежно, почти невесомо провела по шее, задерживаясь на ключице. Наивно думает, что успокаивает. На деле, распаляет до предела. Вергилий не дышал, когда его естество, напротив, обретало второе дыхание. Член пульсировал, больно упирался и ныл от невозможной тесноты. Кожа горела. Требовала. Чуть ли не умоляла: прикоснись сам или позволь это сделать близнецу. Пусть сожмет плоть, оттянет ее и продолжит корчить сострадальческую гримасу сколько ему влезет. Данте — чертов искуситель или тупица, раз не догадывается, как плохо его брату. Слюна, в уголках прибухших губ, не дает мыслям остыть. Особенно после того, как он медленно облизывается, будто нарочно улыбаясь шире. Мокро. Липко. От этой улыбки хотелось либо провалиться сквозь землю, либо никогда не отрывать взгляд. Вергилий выбрал третье. Резким, грубым движением он зажал ему рот и толкнул. Данте рванулся, вцепился в запястье, пытаясь оторвать, но Вергилий лишь сильнее надавил, припечатывая головой в подушку, не давая ни выдохнуть, ни взмолиться. Рык заглушился плотным замком, тело отчанно дернулось. В следующую секунду руку перехватили, пальцы брата вплелись в его собственные, прижимая к простыни. Так крепко, что захрустели. Так намертво, что не вырваться. — Начнешь сопротивляться, — Вергилий прислонился к уху, опаляя жаром, едва касаясь губами покрасневшей мочки, — и я уйду. Он и так все знает. Знает, что Данте обомлеет. Знает, что близнец тоже возбужден, потому не торопится. Ждет, когда мускулы расслабятся, пристально наблюдает за широкими плечами, за тем, как Данте насильно снимает с себя напряжение. Пьянеет от взмокшей кожи, которая горит, поддается, словно сердце опустилось и затрепетало между лопаток маленькими, тревожными импульсами. Наклоняясь, он жадно припал к шее губами, заглушая сдавленное мычание. Чтобы Данте не отстранялся, чтобы даже не думал снова начать бороться, чтобы в эту дурную бошку не смела подкрадываться мысль о ком-либо другом. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Ладонь заменилась подушкой: его грубо перевернули лицом в наволочку. Пальцы стиснулись в волосах, колено вжалось между бедер. Давление на пояснице заставило прогнуться, оттопырить зад. Данте извивался, заскребая ногтями по простыни, но локоть брата сильнее надавил на спину. Звуки отдавались волнами в сознание: шорох, тяжелый вздох, глухой удар плаща об пол, металл пряжки, зубчики ширинки. Вергилий возился за его спиной нетерпеливо, будто боялся передумать в последний момент. Боль. Данте ждал ее. Но пальцы, зарывшиеся в светлых прядях, медленно оттянули их назад, массируя кожу головы. Гладили, усмиряли тягучими кругами, пока позвонки не загудели от приятной тяжести, поддаваясь навстречу. Ровное дыхание обожгло затылок. Он встрепенулся. Твердый горячий член скользнул между его ягодиц, оставляя влажный след, примеряясь, дразня. «Лежи, не двигайся», — нашептывал внутренний голос. Данте неугомонный. Рука скользнула назад, нащупала, нагло провела пальцами по головке, заставляя Вергилия стиснуть зубы. — Не забывайся, — раздался низкий голос сзади. Волосы рванули вверх, запрокидывая голову. Шею прострелило острой вспышкой, не давая опомниться, прежде чем одна боль перетечет в другую. Взгляд Вергилия впился в раскрасневшееся лицо. Развратный. Дерзкий. Не девчонка — не смущается. И правильно. Незачем закрываться перед заведенным братом. Данте закусил губу. Чужое тепло размеренно растягивает. Раздвигает его, пульсирует. Мышцы вопят от непривычной, выворачивающей полноты, но все равно обволакивают, принимают, боясь упустить. Стоило ему привыкнуть к распирающей плоти, как толкнулись второй раз. Глухой шлепок вышиб дух, пронесся спазмом в животе. В глазах помутнело. Данте утопил всхлип в подушку, назло хватке на затылке. Но Вергилий уловил прокатывающийся по телу брата трепет. Он перестал тянуть за волосы. Вдавил его голову жестче, скрывая собственный экстаз. И начал двигаться. Рвано, глубоко. Вжимался до упора, замирал на мгновение — и снова, снова, снова, с каждым толчком дальше, отчаяннее, ближе к той грани, за которой уже нет ни мыслей, ни запретов. Истертое дыхание срывалось на стоны, приглушаясь подушкой. Данте попытался повернуть голову, то ли воздуха глотнуть, то ли посмотреть. Вергилий не позволил. Вогнался особенно зло, ударяя о вспухшую точку. Близнец шумно выдохнул, зарываясь в мокрую от слюней наволочку. Сжимался вокруг него, подстегивая вдалбливаться в нутро, не сбавляя темпа. Дрожал под ним. Выстанывал его имя, почти беззвучно, но тот завороженно слушал. Вергилий прижался к его затылку, едва втягивая носом кожу. По ней сразу пробежали мурашки. У Данте свой запах. Дело вовсе не в выпитом дешевом алкоголе, поте или нефрасе. Он пахнет по-особенному. Чем-то горьким. Но разбавленным медовой приторностью. Ни с чем не спутать и не сравнить. Он въелся в память с детства. В то время, когда они спали в одной комнате, когда несносный мальчишка возился во сне и сбрасывал одеяло, когда можно было просто лечь рядом, не прячась, не думая о том, что это неправильно. С тех пор запах не выветрился. Дурманит, щекочет и так взвинченные нервы до каления. Вергилий не мог надышаться. Будто пытался насытиться им на еще двадцать лет вперед. Будто уже понимал, что этого все равно будет недостаточно. Данте дернул плечом. Кровь отхлынула со скул и прилила к желудку тошнотой. Вергилий сглотнул. До него дошло, как нелепо он замялся, буквально обнюхивая брата, словно последняя вшивая псина. Отвратительно. Стыд снова растекся в ярость. Не на брата. На себя. На ситуацию. Но брат был здесь. Был причиной. И был доступен. Жесткий, безжалостный ритм продолжился. Данте прикрыл веки, вынуждая себя расслабиться, позволить мелкой дрожи перерасти в неконтролируемую судорогу, потому что, вопреки всему, было… хорошо. Отдаваться Вергилию сквозь притупляющую боль — хорошо. Отбирать кромки удовольствия от спазмов сокращающихся мышц — хорошо. Слышать его тихое рычание между звонкими шлепками — чертовски хорошо. И содрогаться от зубов вонзающихся в плоть с хлюпающим, податливым хрустом — тоже неплохо. Укус отозвался тугим сжатием стенок вокруг члена. Соленая медь хлынула в рот. Вергилий впился глубже: добраться бы до костей, оставить бы вмятину в душе, чтобы их запахи смешались в его внутренностях. Но на кончике языка появилось противное шевеление. Равнодушная, развязная регенерация работала прямо во рту. Края разрыва стремительно срастались. Глубокий, кровавый укус стягивался в розовую влажную полоску, бледнел, пока не залечился полностью. Прошло мгновение. Вергилия на этой чистой коже никогда и не было. Демоническая природа, которую он так боготворил, теперь казалась личным оскорблением. Над ним откровенно насмехались. Считали переступившую гордость недоразумением, отдавали организму приказы — поспешно исправить, искоренить. Плоть стирала засосы, словно в него не вгрызались с выматывающей жаждой оставить хоть что-то. За эту секунду он возненавидел их суть. Завтра Данте проснется и не почувствует боли, трогая пальцами багровые пятна. Не будет вспоминать при саднящей пульсации бурную ночь. Не осмотрит с интересом красные полосы и отпечатки пальцев. Безалаберный охотник продолжит жить своей жизнью в богом забытом агентстве. Вергилий залюбовался прокатывающимися каплями пота в ямочках под лопатками. Отдернул. Нет. Данте — самый близкий ему человек — продолжит жить как ни в чем не бывало. Вергилию здесь не место. Но его естество, глупое, животное, не получило сигнала. Оно, возбужденное дикой близостью и актом укуса, втрахивало в кровать, продлевая негу. Он притянул за шею, натягивая на себя. Толчки выбивали булькающие вскрики. Свободная рука блуждала по вздымающейся груди, соскам, по крепкому торсу, задерживалась на талии, сдавливая до мимолетных синяков. Данте не сдерживался: скулил, облизывая искусанные губы, стоило только задеть чувствительный узел. Вергилий вышел резко, игнорируя жалобный звук, сорвавшийся из горла. Он рванул плечо брата, швырнул обратно спиной на простыни. Старший близнец навис сверху, прожигая взглядом, и снова вошел — без паузы, вбивая в матрас. Рассудок крошился, но он намерен сломать только одного. Во всем виноват взгляд. Данте, превозмогая боль, не жмурился, не отводил взора. В нем, сквозь пелену мучения и наслаждения, Вергилий увидел нечто невыносимое. Ломать уже некого. Он проваливался в светлые влюбленные глаза. Зрачки затягивали в омут, в круговорот вязких чувств. Ему привиделось, что сейчас брат протянет мизинец — наплюет на годы разлуки, на унижение. На все, что они друг другу сделали. Во всем виноват Данте. Он все-таки сломал его. Он хотел кончить, чтобы это прекратилось. Он боялся кончить, ведь тогда это и правда закончится. Надсадные рывки воздуха, что он издавал, смешивались с откровенными стонами близнеца. Голова пульсировала. Невыносимый гул вторил его голосу, тихому и разбитому, обращенному в темноту: — …оттолкни меня. Данте, глаза которого уже затуманились, медленно сморгнул. Мелькнуло понимание. Тяжелое и безрадостное. — Сделай так, чтобы я прекратил. Мольба, замаскированная под приказ. Последняя уловка его гордыни. Остаться добровольно значит проиграть — впервые он был бы рад поражению. — Доведи до конца. — Данте вжался в Вергилия сильнее, ерзая бедрами. — Останавливаешься, когда я уже начал привыкать, что за издевательство. Он вцепился в запястья Вергилия, сжимавшие его талию, рванул их в стороны и рывком сбросил брата с себя. На мгновение они замерли: Данте на коленях, Вергилий под ним, руки прижаты к кровати хваткой брата. Младший близнец хмыкнул, глядя на возмущенное лицо, а затем, не отпуская его запястий, сел с податливым, влажным звуком. Сначала медленно, пробуя. Потом настойчивее, находя свой ритм. Каждое движение неприлично откровенное, выставляющее напоказ то, как их изголодавшиеся тела расходятся, чтобы снова сомкнуться. Низ живота напрягается, плечи вздрагивают, голова слегка запрокидывается. Данте завораживает этим зрелищем. Отнимает контроль с щемящей легкостью, что Вергилий забывается. И все же, этот ракурс его добивает. Он не выдержал. Руки рванулись вверх. Данте обреченно дернулся — сейчас брат сорвется, оттолкнет, уйдет, забрав с собой крошечную, с таким трудом откопанную в себе надежду. Но его притянули. Ладони легли на мокрую спину, прижимая к груди, не давая отстраниться. Брат уткнулся лицом в его плечо. Данте чувствовал, как ресницы поддрагивают, приятно щекоча кожу. Он обнял в ответ. Если это сон — не будите. Позвольте сгнить в личном аду, прикрывающийся раем. — Идиот, — беззлобно прошептали у плеча. — Вечно все делаешь по-своему. Вергилий прижал его за затылок, притягивая ближе, и впился в губы. Поцелуй вышел неуклюжим, слишком резким, до жадности отчаянным. Язык требовательно скользнул внутрь, смакуя, смешивая их томление воедино. Данте ответил не сразу. Сперва растерянно, осознавая, что Вергилий действительно тянется к нему, сминает губы, прикрыв глаза. А после уже растекался в неумелых поцелуях с той же иступленной страстью, обвивая шею брата. Он отстранился первым, тяжело дыша, с припухшими, влажными губами и прожигающим взглядом. — Бедная женщина, — промолвил Данте, усмехнувшись. — У нее хоть губы целы? Тебе еще учиться и учиться. Вергилий промолчал, лишь коротко подал бедрами. И Данте качнулся навстречу, смыкая ноги вокруг него. Между ними ничего, кроме плавного, раскачивающегося потока. Младший близнец сам задавал темп, решал, когда опуститься до упора, когда замереть на секунду, чтобы сжаться плотнее; когда податься вперед, слизывая испарину на чужой ключице, прикусывая ее до крови. Оба на пределе. И оба продлевали неизбежное. Глухо застонав в выпирающую косточку, Данте содрогнулся всем телом, кончая на живот брата. Не мог заставить себя разжать пальцы, встать, стереть то, что медленно вытекало из него самого, пока они размеренно дышали в такт. Но пришлось. Прохладные струи смывали липкое, остужали горячую плоть. Данте торопился, мылся наспех, внушая пытливому уму: когда он вернется в спальню, Вергилий будет там. Ржавый вентиль прокрутился два раза. Вода из крана больше не лилась. Он прислушался. Его сердце тревожно колотилось, наматывая догадки, как петли. С чего такая самоуверенность? А вдруг брата не окажется? Вдруг кровать уже остыла, холод осел в конторе, и он снова останется один? Данте выдохнул, натянул штаны на влажное тело и направился в комнату, стараясь не топать. Постоянно скрипучая дверь отворилась без напутствующего писка. Данте встал у порога. Вергилий лежал на боку, отвернувшись к окну. Лунный свет едва очерчивал край одеяла, прикрывавшего его наготу по пояс. Волосы не высохли до конца, но уже приглаженны — прядь к пряде, словно он приводил себя в порядок, не желая, чтобы его небрежность увидели. Данте бесшумно опустился на кровать, исподлобья следя за братом. Прямая осанка, сведенные лопатки. Плечи вздернуты, будто ждут удара. Каждый мускул застыл в звенящем срыве, но Вергилий не шелохнулся. Безучастно смотрел в стену, чувствуя на затылке взгляд, промывающий позвонки. Данте не пытался коснуться. Молча лежал. Водил глазами по изгибам хребта, по тому, как брат старательно контролирует дыхание. Никто не поверит, что тот уснул. — Не спишь? — Твоими усилиями — нет. Надеюсь, ты не будешь ворочаться во сне, — ответ прозвучал сухо, но Данте все равно удивился: ему откликнулись. — Нам уже давно не по десять. И мы не часто спали вместе. — Ты каждый день проникал в мою комнату и спал рядом. — Не каждый. — Почти. — Зато в дни, когда не приходил я, приходил ты. Тебе тоже не хотелось спать одному. Вергилий повел плечом, будто разминая, однако Данте видел: брат сбрасывал мелкую дрожь. — В детстве мы были ближе. — Думаешь? Мне кажется, ближе, чем сегодня, мы никогда не были. Вергилий раздраженно выдохнул, но не огрызнулся. Разговор не клеился. Данте плевать. На его памяти никогда тишина не имела такого успокающего эффекта, как сейчас. Можно просто молчать и чувствовать себя комфортно. Можно быть рядом и не искать удобных слов. Он перевернулся на спину, закинув руки за голову. Потолку не помешал бы ремонт, крыша от сырости затечет. Надоедливые трещины и подтеки надо побелить, сменить старую люстру на что-то более… — Что за женщина? — Что? — Та, что без губ. Данте уставился на паутину в углу. Раньше ее здесь не было. Задавать неправильные вопросы в неправильное время — семейное. Язык ему тянули и даже кусали, но явно без прямого умысла выудить из него лишнее. Отвечать не хотелось. Отмалчиваться тоже. — Ляпнул, не подумав. — Ты говорил о ком-то конкретном. Снова тишина. Вергилий не докапывался. Данте не напоминал. Спустя минут десять вновь подал голос. — Не жалеешь, что мы… — он многозначительно помолчал, но брат все прекрасно понял. — Нет. Спи, Данте. — Сам ведь говорил, что сны для слабаков. — Данте уловил, как пробежали мурашки вдоль позвоночника, и добавил, пока безмолвие не проглотило наждачную мысль: — Когда я проснусь, ты будешь рядом? Младший близнец выдержал очередную тишину ровно столько, сколько смог. Челюсть свело. Он отвернулся в другую сторону, сжался, угасая в пустоте, к которой привыкал все эти годы. И тогда услышал: — Не знаю. Данте не обернулся. Бросил взгляд на дверь, прежде чем прикрыть покрасневшие глаза. Резало без влаги, но он не тер. — Ничего. У меня огромный опыт в терпении. Никто больше не говорил. И за ночь пружины не скрипнули. Данте проснулся от холода. Рука сама потянулась в сторону, наткнулась на тонкое одеяло и сдернула его. Под ладонью гладкая, почти ледяная ткань. Без единой складки. Он медленно проводит по ней, ощущая, как озноб пробирается под кожу, забираясь в сосуды. Данте не кутается. Не ищет тепла, сжимая простыню в кулак. До хруста держится за фантомные прикосновения, которые ему привиделись несколько часов назад. Виски и одиночество — ночь протекала в пьяном угаре. Выпотрошала чувства до голого мяса, чтобы подарить агонию. Вергилий вернулся. Он лежал рядом, дышал в затылок, сжимал его тело. Цедил «идиот» с той интонацией, с которой обращаются к любимому. «Когда я проснусь, ты будешь рядом?» Нагретое тело, сбитое дыхание, ответный шепот в полумраке — все это… «Не знаю» …злая шутка. Данте закрыл глаза. Ком подкатывал к горлу. Ногти вдавились в вены, жаждали добраться до этого тошнотворного шарика и раздавить его. Эбони бы справилась. Но она далеко. Он беззвучно всхлипнул. И в это мгновение дверь открылась. Скользнула в сторону, пропуская внутрь, вырванное из помутненного бреда, присутствие. Шаг. Вдох. В груди молотило. Билось так рьяно, что, казалось, ребра треснут и клетка разлетится вдребезги. Если он сейчас разрешит себе разлепить веки и поверить — он убьет себя. Вергилий стоит без плаща, в своей привычной одежде. Он хмуро косится на него: не осуждающе, скорее, настороженно проверяет, в порядке ли брат. В руке чашка, от которой исходит слабый пар. Керамика глухо стукнулась о дерево. Данте быстро смахнул влагу с щеки. Не мог поднять взгляд. Не мог показать эти красные опухшие глаза изводящей проекции. Ненастоящий брат выглядит слишком натурально. Он все равно предпочел глядеть на горячий напиток. Хлесткое облако, как дым над пропастью. Кофе. На кухне пачка стояла исключительно для Моррисона, сам Данте его не любит. Но сейчас все его существо обязывает сделать глоток. Кружка обожгла кожу. Подушечки покраснели. Ощущение реальное. Данте вмиг поднял голову на Вергилия. Его губы — тонкая, колючая черта — начали подрагивать. Нервы не поддаются, но уголки упрямо ползут вверх. Вергилий слабо улыбается. Данте не сводит глаз с родного лица. Не слышит, как внизу, с грохотом орет взлохмаченный парнишка про проспанную миссию, отключенный телефон и безответственность. Он лишь прикусывает дрожащую нижнюю губу, отпивая терпкий кофе. Дерьмовый вкус. Ничего лучше этого он никогда не пил.