Берега

Расстаются, когда ложь,

Засыпают, когда тьма…

Макс слушал рассказ, больше походивший на исповедь, распаляясь изнутри всё больше и больше. Его разрывали диаметрально противоположные по своей сути эмоции: ненависть и гнев против жалости и возрождающейся нежности. С одной стороны ему назвали причину, которая была не из серии «я тебе изменила», которая имела под собой даже где-то благородную цель, а с другой стороны вместо того, чтобы преодолевать всё вместе, как они с Леной когда-то обещали друг другу, его просто выкинули, как ненужную вещь. Его никто не спросил, нужно ли ему это хреново благородство, зато почему-то распорядились его жизнью. Пальцы крепко впивались в подлокотники, ком в горле из отчаяния и ярости готов был вырваться наружу, в глазах, кажется, отражалось всё то пламя, что медленно разгоралось у него внутри. Это снова была ненависть. Обжигающая и всепоглощающая. Тишину в комнате можно было разрезать на кусочки, как тортик, она была осязаемой. Правда оказалась ещё более тяжелой, чем мог предполагать Макс, она была осязаемой в этой тишине и сдавливала всё внутри. — Ты не имела права распоряжаться моей жизнью, — выдохнул Жаров, спустя несколько минут гробового молчания в комнате, — кто тебя просил об этом?! Макс вскочил с кресла, взлохматил рукой волосы на голове. Ходьба по комнате немного помогала сбросить напряжение внутри, но все же оно было сильнее. Ему снова ломало ребра, его снова жгло изнутри. — Я уже сказала. Я хотела, чтобы ты строил свою жизнь дальше. Представь, если бы это было не ошибкой. Зачем бы тебе было видеть, как я умираю? Макс замер как вкопанный, повернулся к Лене лицом, его брови свелись к переносице, а глаза больше были похожи на два огненных шара. — Может, потому что я любил тебя? Тебе ещё какие-то причины нужны были? Или, — Жаров повел плечами и на мгновения прикусил нижнюю губу, — ты бы предпочла, чтоб в аналогичной ситуации я тебя точно также выкинул, как ненужную вещь? — Нет! — ответ у Лены вырвался сам собой, их глаза пересеклись, и она кожей ощутила его ярость. А ещё ей стало страшно и на мгновение грудь пронзила острая боль, стоило представить, что так бы поступил Максим. — Тогда какого черта ты сделала с нами?! Какого черта ты приняла такое решение, даже не разобравшись в ситуации толком?! Не сходив на повторные снимки, не посетив ещё нескольких врачей?! Что у тебя было в голове?! Макс отошёл к окну, глубоко дышал. Его снова жгло изнутри, и никакой снег не помог бы потушить этот огонь. Впрочем, что было у Лены в голове, он мог предположить. Усталость, измотанность, стресс. Они тогда оказались в каком-то порочном круге, времени не хватало ни на что, даже на сон. А если помножить всё это на беременные гормоны девушки, то становилось понятно, почему её переклинило и даже в голову не пришло что-то уточнять. Лена не двигалась и молчала, сидя на диване со сложенными руками на коленях. В каждом слове он был прав, в каждой интонации. — Я ненавидел тебя, — Жаров развернулся и облокотился на подоконник, его голос стал тихим и каким-то пустым, — ты представить себе не можешь, как я тебя ненавидел. Ты уничтожила меня, выбросила, как старую поломанную игрушку, но всё равно сидела в моей голове. А сейчас мне становится тошно от мысли, что ты в этот момент действительно могла умирать! Ладони прошлись по лицу, а Макс — еще пару кругов по комнате. Он ощущал разом непозволительно много и уже не был уверен, что хочет слушать продолжение. Того, что уже узнал, было достаточно с головой. — Это была не только твоя жизнь, Лена. Это была наша жизнь, слышишь, наша! — горечь и обида переполняли мужчину. Он не просто так боялся того, что услышит. За прошедшие годы Макс перебрал сотни вариантов, сотни разных причин, почему Лена так поступила. Почему их, как он думал, сильное взаимное чувство вдруг оказалось выброшено на помойку одной фразой. Но ни один из вариантов даже близко не разрушал его изнутри так сильно, как правда. — Про ребёнка ничего не скажешь? — Лена подняла на него взгляд, а Жаров осекся. Касаться темы их нерождëнного ребёнка Максим не хотел. В любой ссоре есть табу, которые нельзя переступать, даже если очень сильно болит. А он всё-таки не идиот, чтобы не понимать того, насколько для самой Лены было страшно осознать и принять потерю их малыша, пусть они даже не догадывались о том, что внутри девушки была ещë одна жизнь. — Мне нечего здесь сказать, — Жаров развел руки в разные стороны, — кроме того, что для меня это был бы желанный ребёнок. Девушка одними губами прошептала «Для меня тоже». Она ещё помнила, как он обнимал её и шептал, что хочет детей только в том случае, если их матерью будет она. Эти воспоминания до сих пор заставляли ее чуть улыбаться. Как жаль, что ничего не вернуть и не исправить. Теперь только расхлебывать последствия собственных решений. Молчание, окутавшее комнату, было вязким, липким. Казалось, оно цеплялось за кожу противным ознобом и не отпускало. Макс подошел обратно к креслу и опустился в него, выдохнув. Провёл руками по лицу, сжал переносицу. Ему словно ножами изнутри горло резали, когда он представлял на секунду, что все озвученное могло быть правдой. Что пока он пытался ненавистью выжечь в себе любые чувства к Лене, та могла просто умирать. Причем, мучительно и медленно. А его бы не было рядом, он бы узнал об этом от ребят и мог бы только на кладбище сходить. Мысль про могилу Жарова заставила поëжиться. Стоило таким картинкам появиться в голове — ему делалось до того не по себе, что даже сравнения найти не получалось. Только лишь мысль стучала изнутри по черепной коробке, как палочки по барабану «Она должна жить!». — Я бы себя в жизни не простил, окажись это всё не ошибкой медсестры. Твоя жертва во благо не привела бы ни к чему хорошему даже в этом случае. — Наверно, сейчас я это понимаю. Тогда у меня была другая уверенность. Макс промолчал. Он пытался понять, хочет ли он слушать что-то дальше. Хочет ли знать то, что девушка, очевидно, ещë не рассказала. У него были уже смутные догадки, что случилось с отцом Лены, были предположения, но все сценарии были один другого чернее. Но стоило ли вообще приходить и разговаривать, если не слушать полностью? — Что ещё ты хотела рассказать? — тишина прервалась вопросом, от которого Лена даже слегка вздрогнула. Она почему-то была уверена, что дальше он даже слушать не захочет. После такой-то правды. Захотел. — Артём, — Лена тяжело сглотнула, — его заказал мой бывший муж. Макс бросил на девушку резкий колкий взгляд, в котором смешивались злость и ревность, непонимание и обида. Какой к черту бывший муж?! Она что, замуж успела за эти пять лет выскочить?! И развестись заодно?! — Что, прости? Какой муж, откуда он взялся? — Жаров чувствовал, как внутри всё снова трещит по швам. — Причем здесь Артём вообще? — Вадим Емельянов, мой бывший одноклассник и заодно первая любовь. Так получилось, что сначала он захотел помочь, а потом просто добил меня. А Тёма…мы бы сейчас с тобой не разговаривали, если бы он тогда не вмешался. Ушат ледяной воды на Макса вылили по второму кругу, пазл в голове не складывался, зато сердце вспомнило, что такое ревность. Вот сейчас он снова начал сомневаться, что хочет всё это слушать. Но с другой стороны сходить с дистанции на половине пути было тоже несерьезно. Лучше, наверно, сразу всё узнать, чтобы уже больше не мучаться догадками. — Ты меня убьëшь своим рассказом, — приговорил Жаров, отирая лицо ладонями, — Артём знает? — Да. По сути эта история вытекает из всего случившегося. И начинается с папы, — голос Брусникиной впервые дрогнул, она отвернулась от Максима с глубоким выдохом. Её самообладание пошатнулось и пришлось несколько раз глубоко подышать. — Перенервничал? — короткий осторожный вопрос Максима, смотревшего на девушку в упор. Судорожные неопределенные кивки. Лена поднялась, прошлась по комнате, запрокинув голову. Будто бы хотела не позволить слезам идти. Когда разговор шел про них, она была какой-то другой, будто каменной, будто удерживала всё внутри. А стоило вспомнить Владимира Павловича, она вдруг растеряла свою броню, став до невозможности хрупкой. Мужчина почувствовал давно забытое желание: обнять её. Это было так странно: еще несколько минут назад в нем была ревность и злость, а сейчас вдруг, увидев её хрупкость, хотелось обнять. Какая гремучая смесь. Лена заговорила совсем тихим голосом, в котором слышалось дрожь. — Я очень тяжело переживала всё то, что случилось. Гормональный фон после выкидыша был тем ещё. То истерики, то апатия, то переработки, так по кругу. Всё это обрушилось в основном на папу и Артёма с Катей. — Они ведь тогда еще не сошлись, да? — на памяти Макса в момент его отъезда эти двое были ещё на стадии дружбы, а об их отношениях с далеко идущими планами он узнал уже здесь, когда с Толиком в парке общался. — Нет, — Лена чуть улыбнулась, — совпало так. С Катей мы выросли вместе, а Артём мне с универа близкий друг. Я же их и познакомила. — Это я помню. Ещё сам в своё время думал, что между вами что-то есть, — усмехнулся Макс своим воспоминаниям. Брусникина понимающе покачала головой. Им с Артёмом ещё в универе многие приписывали роман, но сами молодые люди всегда отрицали эти слухи. А потом Лена познакомилась с Максом, после чего стало окончательно понятно, что с Тëмой там действительно просто дружба. Кажется, тогда только слепой не заметил, как они с Жаровым друг на друга смотрели. Пару минут в комнате царило молчание, полное ностальгии и теплых воспоминаний о том, как начинался их роман. О химии, которая чувствовалась буквально сразу. Вынырнув из этого счастливого потока кадров, Лена вздохнула. Надо продолжать рассказ. Пара не слишком шагов, будто земля под ногами покачнулась, она оперлась руками на комод, опустив глаза. Тот период, о котором они заговорили, был ещё более тёмным. Опоры под ногами в тот момент не осталось, она чувствовала себя слепым котенком в ужасе черной ночи. — Я тогда как будто перестала замечать, что вокруг меня тоже живые люди с эмоциями, с болью, со страхами. Я замкнулась в себе и в том, что произошло. Никого вокруг не замечала, даже папу. И за это я сама себя точно простить не смогу. Молчание после этих слов было липким, оно неприятно холодило кожу и чувствовалось, что дальше будет еще хуже. Лена развернулась лицом к центру комнаты, провела одной рукой по лбу, на секунды задержав там ладонь. Эти воспоминания никогда её не покинут. — Это случилось примерно через полгода. Полгода жизни и нежизни, потому что адекватным мое состояние назвать было нельзя. Выходной и ничего не предвещало ничего. Мы были дома, все было относительно спокойно. А вечером папа потерял сознание и упал, сильно ударившись головой о тумбочку. Я прибежала на грохот, а он, — Лена вдруг ртом захватила воздух и замолкла на секунды, — он лежал на полу с рассеченным виском без сознания… Flashback 3. — Папа! Пап, папочка, — после секундного оцепенения на пороге комнаты отца, Лена подбежала к пожилому мужчине. Он не реагировал ни на похлопывания по щекам, ни на другие попытки привести его в сознание. Руки дрожали, пока она вызывала скорую. От страха Лена с трудом смогла четко назвать адрес, не запутавшись при этом в трех словах, которые вроде знает с детства как дважды два. Время до приезда бригады она просидела около бессознательного отца, напрочь забыв абсолютно всё, что когда-то на парах ей рассказывали о первой помощи в таких случаях. Мысли в голове метались, как рой пчел, от одного к другому. Лена с ужасом осознала, что это первый раз за последние месяцы, когда она думает о ком-то, помимо себя. Когда она заметила около себя ещё кого-то. До этого момента капитан замечала только свою боль и не видела, как за неё волнуются близкие люди. Потом скорая, врачи, из всего сказанного которыми она поняла лишь то, что дело плохо. Дорога в больницу, в которой она крепко держала отца за руку и во всём винила себя. А как только её оставили за дверьми реанимационного блока ждать новостей, она смогла лишь нажать пару кнопок в телефоне и позвонить Артёму. Как опер из всего её истеричого потока слов выцепил суть, для неё так и останется загадкой. — Лена! — через полчаса рядом послышался голос друга, а вскоре её плечи крепко держали мужские руки. Если бы Колосов крепко не держал ее, она бы упала, потому что ноги тут же потеряли свою силу и друг стал единственной точкой опоры, она вжалась к него, судорожно всхлипывая. — Что я натворила, Тëма, — быстрый шепот, несильные удары кулаками по мужским плечам, — я не замечала никого, я на себе зациклилась, а папа, — снова виток всхлипов, руки опера лишь крепче прижали её к себе, одна из них гладила её по голове. Лена выговаривалась, но легче почему-то не становилось. Наоборот. Чувство вины душило всё больше, оседая на плечи едким туманом, разъедающим кожу и всё, что под ней. — Мы справимся, слышишь? Мы со всем справимся, ты не одна, тебя никто не бросил. Лена, мы рядом. Артём старался её успокоить и поддержать, избегая пустых сейчас слов о том, что всё будет хорошо. Ведь в этом он далеко не был уверен, это могут лишь врачи сказать. А давать подруге пустые надежды не хотелось. — Мне нельзя было замыкаться в себе и забывать про папу. Он ведь за меня переживал. Зачем я вообще живу? Макса предала изощренным способом, ребёнка потеряла, теперь непонятно, смогу ли вообще забеременеть. Теперь вот папа… — Ты что говоришь?! В смысле зачем, Лена?! Да хотя бы ради отца и живешь! Ты ему нужна, слышишь?! Тем более сейчас! — Нужна… Если б я его ещё замечала всё это время… — Всё ещё можно исправить. Все совершают ошибки. Тем более ты сама оказалась в ситуации врагу не пожелаешь. Сколько она так проплакала в мужскую грудь, Лена потом не вспомнит. Разве что кофта Артёма в месте, где было её лицо, стала насквозь мокрой. Когда наконец-то к ним подошел врач, слез уже не осталось. Был лишь сковывающий железными цепями по рукам и ногам страх, который парализовывал и не давал спокойно дышать. Кажется, на плаву её и вовсе удерживали руки Артёма. — Ситуация, к сожалению, сложная. Кровоизлияние в мозг, к тому же очень неудачное падение, отёк. Ваш отец пока находится в реанимации, в сознание не приходил. Прогнозы делать рано, но реабилитация будет долгой и сложной. Нужен будет постоянный уход. — А когда он придет в себя? — Этого не могу сказать. Здесь всё у всех индивидуально. Врач ушел, а Лена спрятала лицо в ладонях. Жизнь как будто проверяла её на прочность, но сил, чтобы бороться, было всё меньше и меньше. — Тогда всё действительно стало рушиться под основание. Даже та опора, которая казалась незыблемой, дала трещину. Папа в себя вскоре пришел, но легче не стало. После инсульта парализовало правую сторону. Всю. За ним требовался уход, потому что сам себя обслуживать он не мог. Речь нарушена, ориентация в пространстве и времени тоже. Полный набор. Я не понимала, как мне разорваться между работой и больницей. Лена прервалась в своем рассказе, осела в противоположное Максу кресло и откинулась головой на спинку. Вспоминая всё пережитое, она чувствовала, как её трясет всё больше и больше. От чувства вины, которое никуда не делось. От отчаяния. От невозможности ничего исправить. Капитан сжимала и разжимала кулаки в попытках справиться с накатывающим приступом. Дыхание подводило и даже вдох нормальный получалось сделать через раз. Первый раз она рассказала всё это целиком и без остановок. Первый раз она снова погружалась в это после того, как, казалось бы, выплыла на поверхность. Макс отдалённо начал предполагать дальнейший сценарий, но вот озвучивать не решался. Если всё так, как он думает, то это страшно. Одна человеческая ошибка, одна неправильно написанная буква повлекла за собой такую цепочку событий и перечеркнула столько жизней. А ещё он впервые задумался о собственном побеге с другой стороны. Уязвленная мужская гордость тогда всё решила сама. И телефоны поменял, и город. И не оставил никому никаких шансов себя найти. А ведь Лена говорила, что ребята его искали. Значит, всё ещё тогда можно было исправить. Да, Ленка совершила ошибку, но и он…просто сдался. Просто не захотел ни в чем разбираться, уехал, оборвал связь. Тогда собственное эго шептало ему, что это лучший выход. — Я не знаю, что тебе сказать, Лен, — мужчина развел руками, встал. — Жаль, что меня не было рядом. Я ненавидел тебя, а сейчас начинаю ненавидеть себя. — Ты здесь ни при чем, не говори чуши, — едва слышно ответила ему Брусникина. — Это же я тебя прогнала. — А я так легко позволил тебе это сделать. Сдался в тот момент, когда надо было любыми способами добиваться от тебя правды. Или по крайней мере не обрубать связь. — Ты был измотан не меньше меня. Не до того тебе было. В принципе я же на то и рассчитывала. Макс махнул рукой, взлохматив себе волосы в очередной раз. Какое отвратительное чувство было у него внутри. Помесь вины, злости, негодования и сожаления. Всё вдруг в его голове перевернулось, всё стало неоднозначным. И как себя вести, как вообще дальше им с Леной общаться, он понять не мог. — Откуда этот твой одноклассник-то взялся? — История стара, как мир, — хмыкнула Лена, которая вроде к этому моменту справилась с собой. — В больнице пересеклись. Он друга после операции навещал. Увидел меня в коридоре. Разговорились. Меня прорвало, я ему всё от отчаяния вывалила. И про тебя, и про ребёнка, и про папу, и про то, что просто не знаю, как из всего этого выбираться. У меня тогда желание было одно — головой в Москва-реку. Очень эгоистичный, но очень простой способ решить все проблемы сразу. Жарова передернуло. Он в упор посмотрел на девушку перед собой и на секунду представил, что её нет. Вдруг понял, что такой иррациональной пустоты ещё не чувствовал. Нет, все, к черту. Никаких «головой в Москва-реку». — Он предложил тебе помощь? — Сначала сказал, что у него есть знакомые, которые могут помочь с контактами сиделок и так далее. Но откуда бы у меня были деньги на это. А с другой стороны выхода особо не было, мне надо было работать, чтобы было, на что жить. Папе же нужен был уход. Он какое-то время просто был рядом, как друг. Мог встретить с работы, куда-то довезти, откуда-то забрать, покупал что-то для папы. Лена смотрела в одну точку и как будто не двигалась. Кроме губ она была полностью неподвижна. Макс стоял у окна лицом к ней. С каждым произнесенным словом его догадки подтверждались. За пять лет ни один сценарий, который он проживал у себя в голове, ни один вариант, почему Лена сделала это и как вообще живет после, не причинял ему столько боли. Кажется, он даже физически её ощущал. — В какой-то момент он сказал, что первая любовь не ржавеет и что ему кажется, что у нас есть шанс. Но мне тогда было вообще не до того, да и я ему честно говорила, что ничего к нему давно не испытываю. Он предложил фиктивный брак, в котором он будет меня обеспечивать, а я смогу уйти с работы и ухаживать за отцом. Тем более он к тому моменту высоко поднялся в бизнесе, ему нужна была спутница на все эти ужины и для визы за рубеж желательно было иметь жену. — И ты согласилась, — было утверждением, нежели вопросом. Макс вдруг полностью сложил у себя в голове картинку и был уверен, что может в общих чертах предсказать то, что было дальше. Только лучше от этого не было. — Какие у меня были варианты? Денег на специализированное учреждение не было, да и сам знаешь, какая там обстановка. На сиделку тем более. Один папа находиться не мог. Тут либо так, либо на панель… Макс запрокинул голову, впившись рукой в волосы, зажмурился. Лена встала с кресла, подошла к нему, остановившись рядом. Теперь они оба опирались на подоконник. — Я тысячи сценариев перебрал в голове за эти годы, но такого точно представить не мог. — Не бери на себя вины, — Лена заправила волосы за ухо, — это было только моей ошибкой. И рассказывая тебе всё это, я отдаю себе отчет в том, что нас скорее всего уже не вернуть. Просто ты должен был знать правду. — Легче не стало, — хмыкнул Жаров, — от твоей правды. Дальше мне в принципе более или менее картинка понятна. Ты за него вышла, чуть больше года ты ухаживала за отцом, потом он умер. Потом ты захотела наверно развестись, но не тут-то было или что-то в этом духе, да? — Почти, — кивнула девушка и вдруг потеряла способность говорить, потому что в голове снова ожила картинка. Flashback 4. — Вадим, ты опять пришел пьяный, — Лена поморщилась от запаха перегара, которым от мужчины разило за версту, — ты же обещал мне… Они стояли друг напротив друга в прихожей. Ну как стояли. Вадим опирался на стену в попытках снять обувь. — Молчать, женщина! Я что, не имею права с друзьями в баре посидеть? — Каждый вечер нарезаться, как свинья, ты точно права не имеешь, — жестко ответила девушка, за что сразу же получила по лицу. Мужская ладонь оставила на её щеке красный след. — Заткнись! Ты еще жизни учить меня будешь! — Вадим навис над ней так, что ей пришлось вжаться в шкаф. — Отца ты уже в могилу завела своей мнимой праведностью! Или ты думаешь, я не знаю, что ты в шкафу прячешь?! Ты думаешь, я не видел фотографии?! — Отпусти, мне больно! — Лена попыталась сбросить с себя мужские руки, которые грубо держали её за плечи, но получила лишь удар затылком о стену. — Ты всё ещё любишь его?! Говори! Ты любишь его, да?! Я тебя чуть ли не на руках ношу все это время, а любишь ты его?! — Тебя это не касается! Я давно говорю тебе, разводись со мной! — Никогда! Ты со школы была моим желанием, а я своё всегда получаю! Ты моя! Как он тебя трогал?! Ну же, расскажи мне! — мужская рука больно сжала её грудь. — Научи меня быть им! Грубый пьяный поцелуй, похотливые руки разорвали на ней одежду, а после она её силой затолкали в спальню. В эту ночь ею впервые поигрались против её желания, а за каждую просьбу прекратить она получала только удары по лицу и в живот. — Ты хочешь казаться правильной, хорошей девочкой, но что на деле? Кинула любимого человека в самый сложный момент. Доигралась до выкидыша. Потом свела отца в могилу. А теперь ещё меня учить будешь?! Сколько раз она услышала эти слова в ту ночь, Лена потом не вспомнила. Самое страшное: она впервые подумала о том, что, наверно, она всё это заслужила. Что это расплата: за Макса, за ребёнка, за папу. В ту ночь Вадиму удалось начать ломать её изнутри. Когда Лена сначала резко замолчала, а потом вдруг у него на глазах начала задыхаться, Максу стало действительно страшно. Он не видел раньше, чтобы человек мог так резко потерять способность дышать. Чтобы вдруг как тряпичная кукла начал оседлать, хватая ртом воздух. — Лена! — Макс подхватил её, почти осевшую на пол, на руки, сел вместе с ней на диван. — Посмотри на меня. Посмотри! — когда он добился того, что их взгляды встретились, он продолжил, действуя больше интуитивно. — Дыши, пожалуйста. Вдох. Просто вдох, давай же. Теперь выдыхай. Всё выдыхай. Вот так. И снова вдох! Когда к ней вернулась способность дышать без подсказок Максима, а в глазах больше ничего не плыло, Лена бессознательно уронила голову ему на плечо, позволяя слезам стекать по щекам. Жаров всё ещё крепко обнимал её за плечи. Самому было впору глубоко продышаться. Сказать, что он сейчас испугался — не сказать ничего. Только вот почему-то не хотелось спрашивать у Лены, какое именно воспоминание стало причиной такого приступа. — Прости меня, — тихо прошептала девушка, цепляясь за его кофту, — если сможешь, прости, пожалуйста. — Всё, успокойся, — он гладил её по голове, ловя себя на мысли: плевать ему, что там случилось дальше, если рассказы об этом даются такой ценой. — Может, хватит на сегодня? Лена отрицательно покачала головой. Её голос стал тихим, но очень уверенным. Она хотела идти до конца, а не прерываться на половине. — Я не смогу по второму кругу это вспоминать, — она отстранилась от Жарова, обвела взглядом комнату. — Я согласилась на тот брак ради отца, но я представить не могла, во что это выльется…